Ренат БЕККИН


Ренат Беккини, Доцент Московского государственного института (университета) международных отношений (Москва, Российская Федерация).


"ИСЛАМСКИЙ ПРОРЫВ": МУСУЛЬМАНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА В ПОИСКАХ ИДЕОЛОГИИ

Наслаждение, доставляемое хорошим слогом, ценилось настолько высоко, что когда в 823 году Мекка была разрушена наводнением и халиф отправил туда деньги и письмо с утешением, то якобы "письмо было дороже мекканцам денег".

А. Мец. Мусульманский ренессанс.

РЕЗЮМЕ

В октябре 2006 года был объявлен очередной сезон литературной премии "Исламский прорыв". Эта награда существует второй год, возникла на основе сетевого поэтического конкурса "Читая сладостный Коран", проводившегося при поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям. Основная цель премии — поощрение интереса российской общественности к мусульманской культуре. В предыдущем сезоне учредителями награды выступили журнал "Дружба народов", Издательский дом "Умма" и Ассоциация общественных организаций "Собрание". На соискание премии принимают оригинальные (непереводные) работы современных авторов, издающих свои произведения на русском языке. Учреждены три номинации: "Поэзия", "Проза" и "Публицистика".

Если верить Положению об открытой литературной премии "Исламский прорыв", то главная ее цель — "пробуждение и поощрение интереса россиян к исламу". Дикая, откровенно говоря, цель. Пробуждать и поощрять интерес к одной из крупнейших на планете мировых религий, которая и так уже несколько десятилетий находится в центре внимания всего человечества, причем не только прогрессивного, — не смешно ли? Сейчас ислам меньше всего нуждается в пробуждении к нему интереса. Если что и требуется исламу и мусульманам в современном мире (вопреки кокетливым заявлениям некоторых мусульманских деятелей), так это формирование позитивного образа этой великой мировой религии.

Безусловно, художественная литература — мощное оружие, способное влиять на умы тех, кто еще не разучился распознавать буквы в потоке чисел и символов. Беда лишь в том, что далеко не каждый способен грамотно обращаться с этим обоюдоострым оружием. Можно и порезаться!

Эксперименты, как известно, не всегда хорошо заканчиваются. Когда же за дело берутся непрофессионалы, то шансы на успех сводятся к нулю. При полном отсутствии соответствующей литературной традиции формирование в России мусульманской художественной литературы по всем признакам обещало стать экспериментом с предсказуемым результатом. Неудивительно, что учреждение в России мусульманской литературной премии вызывало у многих по меньшей мере недоумение.

"Исламский? Прорыв? Откуда вы авторов будете брать? Только богословские произведения принимаете?" — спрашивали у меня знакомые литераторы и очень пугались, услышав, что премия "Исламский прорыв" претендует не больше и не меньше, как на роль "повивальной бабки" мусульманской художественной литературы в стране.

Позднее я с разочарованием узнал, что не мне принадлежит первенство в формировании современной мусульманской литературы. Еще в последней четверти XX века в малайской литературе началась кампания по исламизации. Казалось бы, какое отношение имеет конфуцианско-мусульманская Малайзия к светско-православной России?

Да в том-то и дело, что к началу 1970-х годов, то есть к началу той самой кампании по исламизации никакой мусульманской литературы в Малайзии уже не существовало, как не было ее и в других мусульманских странах — несмотря на предшествующую литературную традицию, тесно связанную с исламом. Поэтому утверждение о том, что малайская литература без ислама не состоялась бы, можно в той или иной степени спроецировать и на литературы многих мусульманских государств.

В Средние века и Новое время в той же Малайзии, помимо значительного пласта научно-популярной литературы на арабописьменном малайском языке, знакомившей читателей с основами мусульманского вероучения и с биографиями примечательных личностей мусульманской истории, были известны и собственно литературные произведения: суфийские поэмы (шаиры), а с XVIII века и так называемые "романы" в прозе и стихах (соответственнохикаятыишаиры), авторы которых использовали исламские мотивы и сюжеты. Например, главный персонаж героической поэмы "Шаире о Сити Зубайде" — жена мусульманского правителя — не только освобождает супруга из китайского плена, но и обращает в ислам местных царевен1.

Однако к середине ХХ века малайскую литературу вестернизировали, и потребовались большие усилия правительства, чтобы заинтересовать местных писателей исламской проблематикой: учреждали литературные премии, организовывали дискуссии в прессе с участием известных литераторов и т.п.

Как отмечал М.М. Бахтин (сложно не согласиться с классиком), история литературы неотделима от истории культуры. Означает ли это в таком случае, что творчество некоторых мусульманских авторов, в котором, безусловно, и по сей день находят отражение исламские традиции, мы можем, не задумываясь, отнести к мусульманской литературе? Иными словами, должен ли сюжет быть определяющим критерием принадлежности к этой самой литературе? Если героями произведения выступают мусульмане или в нем рассказывается об исламе и мусульманских традициях, то можно ли назвать такое произведение мусульманским?

А как быть с теми авторами, которые, не будучи мусульманами, используют в своем творчестве исламские сюжеты? Если следовать указанному формальному подходу, то в число мусульманских произведений автоматически попадают "Подражания Корану" Пушкина, что, в принципе, смешно, если вспомнить знаменитый комментарий Александра Сергеевича к собственным стихам: "Нечестивые, — пишет Магомет…— думают, что Коран есть собрание новой лжи и старых басен". Мнение сихнечестивых, конечно, справедливо; но, несмотря на сие, многие нравственные истины изложены в Коране сильным и поэтическим образом". "Сатанинские стихи" Рушди, в которых автор приводит свою версию истории зарождения ислама, также по всем формальным признакам — мусульманская литература.

В равной степени несправедливо считать литературу мусульманской только лишь на том основании, что она написана мусульманином (мусульманкой).

Другой, более разумный, на мой взгляд, подход (функциональный) позволяет отнести к мусульманской литературе лишь те произведения, где в качестве основной линии проходят злободневные для ислама и мусульман проблемы: например, вопрос сохранения в современной семье исламских ценностей. Не писать на актуальные для мусульман темы, ссылаясь лишь на то, что нет текста, совершеннее Корана, — не самый лучший выход для "инженеров человеческих душ". Посмотреть на пороки окружающего мира глазами мусульманина — объективно, без ханжества и лицемерия — задача, стоящая перед писателями-мусульманами.

Следует сказать и о произведениях-биографиях выдающихся фигур мусульманской истории. Данные произведения также имеют непосредственное отношение к мусульманской художественной литературе.

О духовной поэзии и говорить не приходится. До тех пор, пока людей будет интересовать суфийское стихотворчество, не имеющее национальных границ, не угаснет надежда на возрождение мусульманской художественной литературы.

Иными словами, мусульманская литература — это литература не "про ислам", а происламская литература. Мусульманская литература — в полном смысле качественные поэмы, стихи, романы, повести, рассказы и др., а не однобокие, нравоучительные притчи с идеальным положительным героем и "смазанными" отрицательными персонажами. Следует отдавать себе отчет, что авторов, способных найти золотую середину между собственно религией и литературой, не так много. Но разве главное — количество?..

В 2005 году я — на правах одного из "отцов" премии "Исламский прорыв" — стал членом ее жюри, куда входили такие разные люди, как писатель и главный редактор журнала "Дружбы народов" А.Л. Эбаноидзе, писатель и политик Э.В. Лимонов, поэт и издатель И.В. Кормильцев, писатель С.А. Шаргунов. Параллельно (по причине скудости средств, предоставленных спонсорами) я выполнял функции ридера и, таким образом, имел возможность ознакомиться со всеми работами, присланными на соискание премии. В связи с этим заранее прошу извинения у читателя, если при изложении своего видения результатов первого сезона премии я время от времени буду ссылаться на произведения, не вошедшие в Шорт-лист (Короткий список), но, безусловно, заслуживающие серьезного (или не очень) внимания.

Для удобства повествование разбито на три раздела, каждый из которых носит название одной из номинаций премии: "Поэзия", "Проза" и "Публицистика".

Поэзия

Превращение сетевого поэтического конкурса "Читая сладостный Коран" в литературную премию "Исламский прорыв" (за счет учреждения двух номинаций — "Проза" и "Публицистика") было, как показал последующий опыт, единственно верным решением. Но, к удивлению организаторов, поэтическая составляющая соискателей награды оказалась ниже всякой критики. Долго не хотелось верить, что от великой литературы, подарившей читающим на русском пусть и не вполне мусульманские "Подражания Корану" Пушкина, не стоит ожидать ничего более достойного, нежели стихотворение "Эль-Мина (Взгляд с моря на меня)":

Море
Корабли
Острова
Лодки
Пляж
Пальмы
Люди
Отель
Ресторан
Терраса
Кресло
Кока-кола
Я

Автор этого стихотворения-рекламы кока-колы — Сергей Исаев, бывший францисканский и иоаннитский монах, принявший ислам. Когда мы познакомились, я первым делом спросил у него: "Почему все-таки кока-кола? В стихах, выдвигаемых на "Исламский прорыв", надо пить Мекку-колу". Вместо ответа Исаев грустно улыбнулся: "Терпеть не могу колу: ни коку-, ни Мекку-".

Оправдывая свой странный, на первый взгляд, выбор, Илья Кормильцев, отвечавший в жюри за номинацию "Поэзия", с грустью отметил, что стихи Исаева — единственное, что относится к собственно мусульманской поэзии. Все остальное — не более чем не вполне удачная стилизация "под Восток". Однако не все в жюри разделяли точку зрения бывшего текстовика "Наутилуса". Большинство высказывалось за присуждение первого места петербургскому исламоведу Михаилу Родионову — автору вольного перевода некоторых стихов из суры "Слон", сделанного в далеком 1965 году:

Гляди: Аллах воздал сполна
владельцам одного слона,
на кознь устроил казнь.
Гордыню обратил в тщету:
стучали клювы по щиту,
зрачки текли из глаз.
И тут ударил Божий гром,
каменьев грянул град,
и, как колосья под серпом,
упала вражья рать.

Спор о том, что в стихах важнее — форма или содержание — имел принципиальное значение не только для номинации "Поэзия", но и для всей премии в целом. Соблюдение баланса между качественной литературной "оберткой" и наполнением, адекватным названию премии, оказалось сложнейшей задачей. С ее решением неплохо справились номинации "Публицистика" и, отчасти, "Проза". Но об этом ниже.

Что касается стихов Исаева, то далеко не все из них можно отнести к мусульманской поэзии, то есть поэзии с использованием исламских сюжетов — взять ту же несчастную "Эль-Мину". Пожалуй, действительно мусульманскими работами Исаева допустимо назвать лишь целомудренную "Мусульманку" и растянутую до безобразия "Крепость Синджиль", в которой бывший монах воинственно восклицает:

Оставьте в покое нашу веру!
Оставьте в покое наши мечети!
Оставьте в покое наши города!
Оставьте в покое наш народ!

Читая стихи лауреатов премии, я никак не мог отмахнуться от назойливого вопроса: раз современная мусульманская поэзия ТАКАЯ, то, может быть, не стоит тащить щипцами из утробы матери недоношенного ребенка, а подождать, пока его выносят положенное время?

Если бы я и дал Исаеву первое место, то не за литературные заслуги, а за бесценный дар пророчества, которого так не хватает многим, иногда очень талантливым поэтам. Стихотворение "Если завтра начнется война" было написано за год до ливано-израильской войны лета 2006 года:

Если завтра
Начнется
Война...
Что изменится
В мире этом,
Если завтра
Начнется
Война?!
Ветер качает
Ветви
Ливанского кедра —
Злой
Западный ветер.
Я засыпаю
Спокойно,
Без страха —
Но все же:
Что будет с кедром,
Если завтра
Начнется
Война?..

Однако если Исаев прогуливается вдоль древних развалин крепости Синджиль в поисках катарсиса, то для двух других поэтов из Шорт-листа (Марины Кивирьян и уже упоминавшегося Михаила Родионова) путешествие на Восток — это, прежде всего, увлекательное приключение, иногда с романтической "начинкой":

Оказавшись от дома вдали,
Во священные дни Рамадана,
Я столкнулась с прекрасным Али
У мечети Большой Кайруана.

После такой встречи у молодой поэтессы и художницы возникло непреодолимое желание еще раз увидеть прекрасного юношу:

Если снова мне выпадет путь —
Я отвергну далекие страны,
Но вернусь, чтоб еще раз взглянуть
На Большую мечеть Кайруана.

Единственным противоядием от бессилия современной мусульманской поэзии в России могли бы стать руба’и "местного производства", если бы они: а) не были столь многочисленны, и б) были хоть чуточку оригинальны. Не решусь испытывать терпение читателя творениями очередных "Хайямов".

Исламский прорыв в поэзии не состоялся...

Проза

После разгрома критиками романа об апостоле Павле, прозаик из Уфы Светлана Чураева написала другой, практически не замеченный критикой роман "Ниже неба", поразивший председателя жюри премии А.Л. Эбаноидзе "красотой нравственного чувства". Правда, люди, знавшие прототипа главного героя произведения — башкирского художника Девлеткильдеева, — утверждают, что он был совсем другим человеком. Но важно ли это? В романе говорится не столько о фигуре конкретного художника, сколько о проблеме свободы творчества для верующего человека, и в данном случае — для мусульманина.

Известно, что ислам запрещает изображение любых живых существ — по крайней мере, если речь идет о живописи, а не о фотографии. Девлеткильдеев же, как назло, талантливый портретист. От Бога.

Преодолев все внутренние запреты, художник выбирает свободу творчества. Выбирает, чтобы в конце жизни — в связи с вопросом своего юного простодушного ученика — прийти к следующему выводу: "Зачем? Бог цветы нарисует прекрасней, чем ты. И болезнь страшней, ароматнее хлеб. Но когда ты смотришь на картину, когда слушаешь музыку, когда плачешь над книгой, ты знаешь, что Бог есть".

Искусство художника становится актом поклонения Всевышнему, восторгом перед Его неподражаемыми творениями, которые, несмотря ни на что, так хочется запечатлеть и сохранить для потомков.

В романе Чураевой нет места проповеди, она не морализирует и не просвещает. Если кто-то хочет узнать что-либо новое об исламе, то ему вряд ли стоит читать "Ниже неба". Роман Чураевой написан для тех, кому интересна жизнь российских мусульман. В этом смысле "Ниже неба" — мусульманский роман в той же степени, в какой "Андрей Рублев" Тарковского — христианский фильм.

Полная противоположность роману "Ниже неба" — антиутопия Хольма ван Зайчика "Дело непогашенной луны", где события разворачиваются в Палестине, но не настоящей, а вымышленной, которой не было и, возможно, никогда не будет. Арабы, приютившие бежавших от нацистов евреев и живущие с ними в полной гармонии, не менее фантастичны, чем лисы-оборотни или украинские незалежные дервиши из других романов ван Зайчика. Но именно такой увлекательно написанной сказки "на грани фола" как раз и не хватает современной русской литературе.

"Дело непогашенной луны" с восторгом встретили в Израиле, что дало повод некоторым кибермусульманам — обитателям форумов — позлословить: "Вот дескать на чью мельницу воду льете". Что же, выходит, из одного только чувства противоречия следует отрекаться от всего, что нравится твоим идеологическим противникам? Роман "Дело непогашенной луны" близок мусульманам хотя бы потому, что идеи гуманизма, проповедуемые авторами-"переводчиками" ван Зайчика, ни в чем не идут вразрез с нравственными нормами ислама.

То, что выбор жюри романа ван Зайчика был оправдан, подтверждают другие романы и повести в жанре альтернативно-исторической прозы, в большом количестве поступившие на соискание премии. Чего стоит один "Русский Халифат" Дмитрия Ахтямова, где излагается русская история от князя Владимира после принятия им вместе с Русью ислама.

Вместе с тем на премию не было подано практически ни одного произведения, в котором использовались бы сюжеты из мусульманской истории. А сюжетов таких, как известно, — море. Единственное и, к счастью, весьма удачное исключение — красивый рассказ Каляма Алышанова "И узкий серп луны — печали символ", где обыгрывается известный коранический сюжет с исчезновением во время одного из походов младшей жены Пророка Мухаммада — ‘Айши.

Почему же в своих произведениях мусульманские писатели не вспоминают о блестящем прошлом ислама? Ответ лежит на поверхности: большинство авторов-претендентов на премию чудовищно безграмотно. Знания об исламе они получили из популярных брошюр сомнительного происхождения, которые вряд ли вдохновят на большее, чем сочинение книг, подобных "Русскому халифату", "Исламскому прорыву" и др.

Сочинителю исторических романов необходимо обладать хоть какими-то знаниями об описываемой им эпохе. Для того же, чтобы придумать очередную антиутопию, требуется чуть-чуть фантазии и максимум литературной наглости.

Публицистика

Слово "публицистика" в России понимают по-разному. Для одного публицистика — то, что печатают на последних страницах толстых журналов. Для другого — записанный на скорую руку вчерашний разговор с друзьями. "Публицистика — это все, что не поэзия и не проза", — скажет третий. И все будут в какой-то степени правы.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что на победу в номинации "Публицистика" претендовали такие непохожие друг на друга работы, как богословский труд карельского муфтия "Благотворительность в исламе. Закят", записки врача-психотерапевта из Пятигорска "Ислам открывает всему миру путь к физическому и психическому совершенству", воспоминания фронтовика о первой любви к мусульманской девушке, статья о роли женщин в исламской экономике, краеведческая монография "Москва мусульманская", путевой роман о Ливане все того же неугомонного Исаева и многое другое.

Однако если бы в премии была отдельная номинация "Курьезы", то победителем здесь наверняка вышел бы 79-летний инженер-электрик и по совместительству богоискатель-любитель из-под Тель-Авива Лазарь Флейшман — автор работы "Джихад против Израиля — это джихад против Аллаха". Опираясь на тысячу раз устаревший перевод смыслов Корана Саблукова с "ерами" и "ятями" и возводя его едва ли не в ранг Слова Божьего, бывший репатриант из "г. Орла" доказывает, что мусульмане должны в буквальном смысле носить на руках евреев, если не хотят навлечь на себя гнев Аллаха.

За неимением реальных оппонентов, автор, продолжая славную традицию борьбы Иакова с Богом, ожесточенно дискутирует то с Аллахом, то с академиком Е. Примаковым. "Как славно ты опроверг Академика! (почему с большой буквы? Или Примаков у богоискателя равновелик Аллаху? —Р.Б.)", — хвастается Флейшман, не вполне удачно "ввернув" несколько цитаток из сочинений бывшего премьер-министра Израиля Менахема Бегина и ряда английских изданий середины прошлого века. После опровержения Академика Флейшман нисходит до критики одного арабского профессора (с маленькой буквы).

Завершается данный памфлет проклятым экономическим вопросом: богоискатель всерьез ломает голову над тем, сколько золота надо заплатить палестинцам, чтобы они очистили свои земли для тех, кому они принадлежат по праву: "И когда арабы-палестинцы и весь мусульманский мир узнают истинные истины (перед истинными истинами остается только снять шляпу. —Р.Б.) Корана, — Святая Земля Аллахом заповедана евреям и в наследство им передана — и уверуют в эти истины Корана, тогда непременно встанет в полный рост необходимость осознанного добровольного трансфера. Трансфера не простого, а золотого… Стало быть, хотя и подчиняясь воле Аллаха, но не с пустыми руками. Ведь среди них много бедных и даже очень бедных. И если Тора не разрешала еврею-рабовладельцу отпускать с пустыми руками на свободу рабов, то тем боле не должно отпускать без компенсаций родственников наших по Аврааму, Ицхаку и Иакову. И компенсаций не малых, а таких, что назначит Аллах".

Да таким авторам не на какой-то "Исламский прорыв" надо претендовать, а сразу на Нобелевскую премию мира. А полученные деньги отдать братьям-палестинцам..

Поразительно, но жюри так и не увидело публицистических работ по палестинской проблеме (за исключением упомянутого опуса Флейшмана). То же можно сказать и о войне в Чечне: на премии "Исламский прорыв" не наблюдалось попыток осмыслить происходящее в республике с точки зрения мусульманина. Авторов, приславших на соискание награды свои романы о последних чеченских войнах, больше интересовали боевые действия, чем философия.

К сожалению, поверхностны и не выходят за рамки бесполезного теологического спора и поступившие в большом количестве автобиографические очерки новообратившихся (именно новообратившихся, а не новообращенных) мусульман. Преобладающая часть таких авторов — интеллектуалы, обнаружившие в исламе ответы на многие свои вопросы.

Безусловно, исследователю, который когда-нибудь возьмется за изучение феномена русских мусульман, будет невозможно обойтись без анализа их творчества: нередко религиозная пассионарность этих приверженцев ислама обретает литературные формы. В "Исламском прорыве" они составляют свыше 75% соискателей премии. Этнических же мусульман, балующихся писательством, больше занимают национальные сюжеты. Так, если проанализировать "географию" претендентов, то сразу бросается в глаза практически полное отсутствие работ с Северного Кавказа и из Татарстана. Лидеры по количеству присланных произведений — Москва, Санкт-Петербург и — почему-то — Рига.

Особую группу авторов-соискателей премии составляют левые интеллектуалы, симпатизирующие исламу; а самый яркий ее представитель в современной русской литературе — Алексей Цветков-младший. Его путевой очерк о Стамбуле "Второй Рим в апреле, или Настойчивое чувство Всевышнего"2мог бы посоперничать с известным эссе Иосифа Бродского "Путешествие в Стамбул". И если для Бродского стамбульские мечети — подобия жаб, то Цветков изучает архитектуру города не глазами натуралиста, а как гурман: "У мечети Беязит запоминаются порфировые, как замороженное мясо, колонны двора"; "Эйуп издали — это сахарная россыпь на холме, заросшем черными кипарисами. Вблизи сахар оказывается бесконечными рядами могил. Долго поднимаясь на холм, сворачиваешь вдруг внутрь кладбища и попадаешь в мемориальный лес белых столбов, обернутых незнакомым алфавитом. У некоторых из них тихо поют родственники, повернув ладони к небу. Хочется навсегда спрятаться в этих сахарных надгробиях от всего на свете или, по крайней мере, надолго присесть".

Но Цветков не был бы Цветковым, если бы, прогуливаясь среди тысячелетних стен Константинополя, не отыскал красных алавитов (ал-‘алавийа) — мусульманских сектантов, борющихся за справедливость под смесью исламских и коммунистических лозунгов.

Я неоднократно слышал от уважаемых мною авторов советы никогда не писать путевых очерков. "Кому нужны путевые заметки в наше время, когда любой может совершить если не реальное, то виртуальное путешествие практически в любую точку мира", — говорил мне один доброжелатель. Прочитав цветковский "Второй Рим в апреле", я понял, что жанр путевого очерка пока рано отдавать на откуп юным участникам, претендующим на премию "Дебют" и страдающим от нехватки сюжетов.

Я всегда был до занудства любознательным туристом. Впервые оказавшись в Стамбуле, я попытался увидеть в этом городе все или почти все. Вернувшись в Россию, я не без удовольствия смотрел передачи о Стамбуле, упиваясь тем, что побывал там, куда не заглядывал среднестатистический турист. Прочитав очерк Цветкова, я понял, что так и не узнал настоящего Стамбула…

К числу левых интеллектуалов, симпатизирующих исламу, можно отнести и Юлию Прудникову, представленную в Шорт-листе эссе "Главная мусульманская книга" и критической статьей "Ислам от противного"3.

Редко когда стихи, помещенные в конце прозаического произведения того же автора, оказываются удачными. Случай с Прудниковой, занявшей второе место в номинации "Публицистика", увы, это правило подтверждает. Три стихотворения, завершающие эссе "Главная мусульманская книга", существенно портят впечатление от ранее прочитанного прозаического текста, рассказывающего об отношениях молодого автора с Кораном.

Два из трех стихов — вольный перевод смыслов двух коротких сур Корана: "Хулитель" и "Землетрясение". При всех их недостатках, в сравнении с переводом Корана Пороховой, беспомощно повисшим в безвоздушном пространстве между наукой и литературой, стихотворения Прудниковой выглядят убедительнее. Учитывая слабый уровень работ в номинации "Поэзия", я бы усилил ее стихами из "Главной мусульманской книги". Номинация "Публицистика" от этого точно не пострадала бы.

Статья "Ислам от противного", не оставляющая камня на камне от книги, давшей название премии, — весомый довод в пользу беспристрастности членов жюри. Поначалу создается впечатление, что Прудникова целиком отдается чересчур эмоциональной критике очевидно беспомощного романа Ахтямова, но в конце статьи содержатся важные выводы, имеющие отношение к мусульманской художественной литературе в целом. Удачно сравнивая "Исламский прорыв" Ахтямова4с "Мечетью парижской Богоматери" Чудиновой, автор утверждает: "Идеи "православного" романа Чудиновой так же далеки от христианства, как идеи "исламского" романа-проповеди Ахтямова — от ислама".

Если роман Ахтямова и в самом деле способен вызвать у людей, симпатизирующих исламу, негативную реакцию (а "Главная мусульманская книга" не оставляет в этом никаких сомнений), то что же говорить о тех, кто относится к мусульманской религии по меньшей мере с недоверием? Тысячу раз права Прудникова: "произведения", подобные "Исламскому прорыву" Ахтямова и "Мечети парижской Богоматери" Чудиновой способны нанести куда больший вред, соответственно, исламу и христианству, чем любая продуманная вражеская пропаганда.

В отличие от текстов Цветкова и Прудниковой, биографический очерк Альфиноры Гафуровой "Атаулла Баязитов" написан сухо и не балует читателя крутыми поворотами сюжета. Наверное, в этом отчасти повинен сам герой очерка. Заслуга же автора "Атауллы Баязитова" в другом: в 1990 году именно Альфинора Гафурова возродила газету "Нур" (Свет), созданную в начале XX века татарским общественным и религиозным деятелем Атауллой Баязитовым. Правда, дореволюционная "Нур" — в отличие от нынешней, постсоветской — была все-таки больше исламской, чем татарской. В наши дни газета, напротив, отдает приоритет национальному перед религиозным, хотя (очередной парадокс эпохи глобализации!) и выходит на русском языке.

Выводы

Возможно, последующие сезоны позволят подкорректировать некоторые выводы автора этих строк. Пока же работы, поступающие в Оргкомитет "Исламского прорыва" в ходе объявленного в октябре 2006 года второго сезона, лишь подтверждают сделанные ранее и обобщенные ниже наблюдения:

— большинство авторов произведений на исламскую тематику — русские мусульмане-неофиты;

— высоким литературным качеством и пониманием сущности ислама обладают произведения, написанные представителями левой интеллигенции, симпатизирующими исламу;

— среди присланных на соискание премии произведений нет работ, авторы которых использовали бы сюжеты из истории ислама и мусульманского мира;

— ни в одном (!) произведении нет ненависти к представителям других религий, не содержится критика в адрес тех или иных конфессий — даже там, где речь идет о переходе из христианства в ислам;

— поэзия, как правило, очень низкого качества, с преобладанием ориентальных мотивов;

— в прозе отчетливо прослеживается бытоописательная направленность;

— в жанре альтернативной истории наблюдается новая тенденция: изложение основных догматов ислама в художественной форме;

— в представленных произведениях не предпринимались попытки посмотреть на войну в Чечне глазами современного российского мусульманина.


1См.:Парникель Б.Б. Кампания за исламизацию малайской литературы (последняя четверть XX в.) и ее предыстория. В кн.: Религии в развитии литератур Азии и Африки XX в. М.: Наука, 2006. С. 72.к тексту
2См.:Цветков А. Второй Рим в апреле, или Настойчивое чувство Всевышнего // Дружба народов, 2006, № 6.к тексту
3См.:Прудникова Ю. Ислам от противного // Дружба народов, 2006, № 8.к тексту
4Первой попыткой изложить некоторые положения ислама и шариата в форме художественного произведения был роман Р. Беккина "Ислам от монаха Багиры", опубликованный в 2002 году. В 2006-м его второе издание подписано в печать в издательстве "Ультра. Культура".к тексту

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL