ИСЛАМОФОБИЯ И РЕЛИГИОЗНОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО В ДАГЕСТАНЕ

Владимир БОБРОВНИКОВ


Владимир Бобровников, кандидат исторических наук, сотрудник Отдела стран СНГ Института востоковедения РАН (Москва).


В этой статье на примере Дагестана будет рассмотрено формирование у постсоветского руководства Российской Федерации и ее субъектов новой религиозной политики на Северном Кавказе. Какими целями руководствуются здесь федеральные и республиканские власти? Чего они боятся и на чем основаны эти опасения? Какие отношения установились в регионе между органами местного самоуправления, республиканскими и федеральными властями? Насколько последним удается контролировать религиозную обстановку в республике? Почему, несмотря на все усилия федеральных сил, в регионе продолжает распространяться так называемый ваххабизм? Чтобы ответить на эти вопросы, я попытался сопоставить законодательства федеральных и дагестанских властей со статистикой последних лет, а также с полевыми и архивными материалами, собранными мной на Северном Кавказе в 1992–1999 годах.

Концепция “исламской угрозы” на Северном Кавказе

Прежде всего, разберем сложившийся у федеральных властей образ “исламской угрозы” на постсоветском Северном Кавказе. Ведь именно это определяет сегодня кавказскую политику российского Центра.

Во второй половине 90-х годов федеральный центр осознал геополитическую важность кавказского региона и особенно его северо-восточной части (Дагестан и Чечня) для всей страны. Две российско-чеченские войны, не прекращающиеся захваты заложников, волна терроризма, пиком которого стали недавние взрывы жилых домов в Москве, Петербурге и других городах России, столкновения между сторонниками разных направлений в исламе на Северном Кавказе, вылившиеся в новый вооруженный конфликт в Дагестане и Чечне, привели московских политиков к мысли о необходимости скорейшего урегулирования религиозных и социальных противоречий в этом регионе. В противном случае, по их мнению, неизбежно перерастание российско-чеченского противостояния в новую Кавказскую войну мусульманских горских народов во главе с чеченскими боевиками против православной России.

Эти опасения продиктовали целый ряд заявлений федерального правительства и парламента, бывшего президента Российской Федерации (РФ) Б.Н. Ельцина, часто сменявшихся российских премьеров конца 90-х годов, вплоть до В.В. Путина, исполняющего с января 2000 г. обязанности президента РФ.

Типичный документ такого рода был обнародован Советом Федерации задолго до начала второй российско-чеченской войны, в январе 1997 г. В нем говорилось: “В последнее время на Северном Кавказе сложилась взрывоопасная ситуация, чреватая дальнейшим обострением и возможностью возобновления военных действий, которые могут при соответствующих условиях перерасти в широкомасштабную кавказскую войну и привести к развалу России... Совет Федерации Федерального собрания Российской Федерации выражает тревогу в связи со сложившейся обстановкой и обращается ко всем народам, ко всем гражданам России, проживающим в этом регионе, с призывом проявить благоразумие и выдержку, не поддаваться на провокации, не дать втянуть себя в вооруженное противостояние, которое принесет новые неисчислимые жертвы и беды...”1.

Призрак грядущей Кавказской войны давно пугает и высшее мусульманское духовенство РФ, занимающее в столичной политической элите весьма важное и близкое к федеральным властям место. Так, накануне первой российско-чеченской войны московский муфтий и председатель Духовного управления мусульман Центральноевропейского региона России (ДУМЦЕР) Равиль Гайнутдин (Р.И. Гайнутдинов) опубликовал “Обращение к президенту Российской Федерации Б.Н. Ельцину”. В нем действия российских военных под Грозным сравнивались с “военной авантюрой” царских генералов, развязавших в конце XVIII в. большую Кавказскую войну2. В Обращении Р. Гайнутдина к российскому правительству 21 августа 1996 г. он еще раз предупреждал власти об опасности превращения чеченского конфликта в войну мусульман с христианами и просил правительство В.С. Черномырдина остановить генерала Пуликовского, пока тот не начал штурм Грозного3.

В современной ситуации на Северном Кавказе федеральные власти видят две основные опасности, которые, по их мнению, могут вовлечь Россию в межконфессиональную Кавказскую войну. Во-первых, это социально-экономический кризис, поразивший регион после распада СССР. По признанию российского правительства, наиболее серьезная ситуация сложилась на северо-востоке региона – в Дагестане и Чечне. В сентябре 1997 г. было отмечено, что “...по показателям социальной сферы Республика Дагестан находится на одном из последних мест в Российской Федерации”. По мнению правительственных кругов, растущая безработица, инфляция, низкий уровень жизни подавляющей части населения и неуправляемые миграции создали почву для местных сепаратистских движений4.

Второй серьезной опасностью для мира и стабильности на Северном Кавказе, по мнению федерального Центра, является подрывная деятельность западных и мусульманских стран, стремящихся к расчленению России и включению Кавказа в свою сферу влияния. Если в первой половине 90-х годов руководство РФ считало главным врагом сохранения своей власти на Кавказе местных националистов, то в последние два-три года все бóльшие опасения у него вызывают исламские реформаторы-радикалы, известные здесь под именем ваххабитов. Именно в них видят потенциальных зачинщиков Кавказской войны. Для федерального и дагестанского правительств это ставленники антироссийских зарубежных сил, пытающиеся оторвать не только Дагестан, но и весь Кавказ от России.

Кто же такие ваххабиты? Такое название, по имени известного религиозного реформатора в Саудовской Аравии XVIII в. Мухаммеда ибн Абд ал-Ваххаба, дали им их противники. Сами себя ваххабиты называют “братьями” (араб. ихван) или сторонниками восстановления религии предков (араб. ас-салаф, отсюда арабское название движения ас-салафия и его участников салафийун, салафиты), а свою общину – джамаатом. Своей целью они провозглашают очищение ислама от недозволенных новшеств (араб. ед.ч. бида), возвращение к нравам и вероучению времен Пророка и четырех первых праведных халифов. Они отрицают все четыре классических суннитских религиозно-правовых толка, в том числе господствующий в Дагестане шафиитский; осуждают паломничества к святым местам; запрещают пользоваться четками, читать Коран на кладбище и навещать могилы родных, носить талисманы и проч. Главный объект их критики – шейхи суфийских братств, открыто возобновившие деятельность в 90-е годы и захватившие власть в муфтиятах Северного Кавказа5.

Утвержденная указом президента Ельцина 17 декабря 1997 г. “Концепция национальной безопасности Российской Федерации” подразумевает для Северного Кавказа в основном движение ваххабитов, когда говорит о необходимости “учитывать [в религиозной и социальной политике Центра. – В.Б.] разрушительную роль различных религиозных сект, наносящих значительный ущерб духовной жизни российского общества, представляющих собой прямую опасность жизни и здоровью граждан России и зачастую используемых для прикрытия противоправной деятельности”6.

Мне кажется, что к мысли о ваххабитской опасности для России федеральное руководство пришло под влиянием высшего мусульманского духовенства Дагестана и Москвы, занявшего непримиримую позицию по отношению к своим врагам, пытающимся лишить их власти. Недаром шельмование ваххабитов на Кавказе начали не российские власти, а дагестанское духовенство. Бывший муфтий Дагестана С.-М. Абубакаров не раз заявлял, что “ваххабизм – это псевдорелигиозное политическое течение с крайне экстремистским уклоном”, против которого нужно бороться7. Совет муфтиев России – высший координационный орган мусульманского духовенства РФ, который поддерживает и дагестанский муфтият, – после столкновения ваххабитов с их противниками в дагестанских селах Карамахи, Чабанмахи и Кадар 12 мая 1997 г. резко осудил “неуемные амбиции и жажду духовной власти деятелей ваххабизма – течения, возникшего в России совсем недавно и чуждого абсолютному большинству мусульман”8.

Ваххабитская угроза на Северном Кавказе и особенно в Дагестане пугает столичные СМИ самых разных ориентаций, а также высокопоставленных чиновников из администрации президента. Недаром заместитель министра РФ по делам национальностей К.М. Цаголов, вернувшись в 1997 г. из поездки в Дагестан, отметил в своем интервью столичной прессе, что в республике “налицо угроза мусульманского фундаментализма”. По словам бывшего начальника Управления президента по вопросам внутренней политики А.В. Логинова, “все большее опасение вызывает... мусульманский экстремизм”9. Эти страхи, судя по публикациям столичных газет, разделяют не только ЛДПР, русские националисты и коммунисты, но и сторонники демократической ориентации в российском правительстве и Госдуме.

За последние два-три года такие настроения активно распространяют СМИ. Ваххабизм на Северном Кавказе вызывает у многих столичных журналистов панический ужас. Московские газеты пестрят заголовками типа “Джихад подошел к границам Дагестана” (Известия, 10.02.1998), “Эль Ваххаб пришел в Дагестан” (Известия, 19.02.1998), “Кавказ все больше тлеет джихадом” (Известия, 21.04.1998),“Фронт освобождения” приблизился к Ставрополью” (Известия, 25.04.1998), “Затишье в Дагестане тревожнее криков “Аллах акбар!” (Новые Известия, 29.05.1998), “Ваххабизм – логическое следствие всей истории Кавказской войны” (Известия, 14.08.1999). По справедливому замечанию министра РФ Р.Г. Абдулатипова, “на фоне войны в Дагестане и ухудшающейся обстановки на Северном Кавказе в целом в России укрепляется стереотипное представление о любом мусульманине как об исламском экстремисте”10.

Наряду с общим усилением исламофобии следует отметить и появление в федеральном руководстве лиц, симпатизирующих исламу. Среди них немало выходцев из Дагестана и других мусульманских республик РФ, недавно влившихся в новую федеральную элиту, например уже упоминавшийся Р.Г. Абдулатипов, член Госдумы Г.Г. Гамидов, Н.М. Хачилаев, председатель Союза мусульман России (СМР), заменивший Гамидова в Госдуме после его убийства в Махачкале в августе 1996 г. Все эти и другие известные российские политики мусульманского происхождения, – такие как Руслан Хасбулатов, Аман Тулеев, Минтимер Шаймиев, Муртаза Рахимов, Аслан Масхадов, Руслан Аушев и другие, – демонстративно объявляют о своей принадлежности к исламу. В 90-е годы все они совершили (а большинство по нескольку раз) хадж к исламским святыням Мекки и Медины11.

Несмотря на некоторые разногласия в отношении к исламу в России, все вышеупомянутые политики видят в нем источник культурного подъема и стабилизации обстановки на Северном Кавказе. Их усилиями ислам получил у федеральных властей несколько привилегированный статус12, которым он никогда прежде не пользовался со стороны ни советских, ни дореволюционных российских властей. Глава ДУМЦЕР (в декабре 1998 г. переименованного в ДУМЕР – Духовное управление мусульман Европейской части России) Р. Гайнутдин нашел общий язык с мэром Москвы Ю.М. Лужковым. Последний не раз заявлял о поддержке московским правительством “традиционной для России мусульманской общины”. Мэр нередко участвует в важнейших мероприятиях московского муфтията, в частности в Международной исламской конференции “Роль мусульман в духовном возрождении России”, прошедшей в Москве 5–6 июня 1999 г.

Благодаря сближению с московскими и федеральными властями мусульманская община столицы смогла вернуть в 1991 г. историческую соборную мечеть, построить в 1995–1998 годах несколько новых больших мечетей в разных районах Москвы и Подмосковья. Недавно администрацией Ю.М. Лужкова было разрешено мусульманской общине столицы возвести в Нагатинской пойме Восточный гуманитарный центр, в который должны войти мечеть, медресе, помещения для научных конференций, мусульманского бизнес-клуба и т. д13. Федеральные власти также не раз заявляли о своей поддержке ислама как одной из конфессий россиян. С середины 90-х годов и до своей отставки в декабре 1999 г. президент Ельцин ежегодно поздравлял не только христиан с Пасхой и Рождеством, но и мусульман с Курбан-байрамом. В одном из таких выступлений в апреле 1998 г. была отмечена “глубочайшая признательность мусульманской общественности России за содействие в решении стоящих перед страной проблем”14.

Курс на союз с “традиционным исламом” парадоксальным образом обусловил поддержку правительством РФ торжеств по поводу 200-летия со дня рождения такого известного врага России на Кавказе в XIX в., как имам Шамиль. Этот юбилей широко отмечался по всему Дагестану в октябре 1997 г. Центральные улицы Махачкалы были переименованы: проспект Калинина стал проспектом им. имама Шамиля, улица 26 Бакинских комиссаров – улицей Магомеда Ярагского, духовного наставника (мюршида) Шамиля15. На 50% празднества финансировались из федерального бюджета. В Организационный комитет по проведению юбилейных мероприятий от федерального Центра вошли Р.Г. Абдулатипов, министр по делам национальностей и федеральных отношений В.А. Михайлов, руководители Государственного комитета по делам молодежи, министерств культуры и внутренних дел, Российской академии наук16. Ныне Совет муфтиев России совместно с московским и федеральным правительствами готовится к празднованию 14-векового юбилея (по хиджре) с начала распространения ислама на территории России, намеченного на апрель 2000 г.17.

При всей непримиримости “исламофилов” и “исламофобов” в российском руководстве в их взглядах есть и нечто общее. Оба течения плохо представляют современную религиозную ситуацию на Северном Кавказе вообще и в Дагестане в частности. Следует отметить, что в постсоветское время между Москвой и мусульманскими регионами постепенно вырастает настоящая стена взаимонепонимания. Столичные СМИ, как правило, рисуют крайне превратную картину религиозной обстановки в регионах. Судя по выступлениям российского руководства, подобным же образом представляют себе обстановку в регионе высшие федеральные и московские власти.

Приведу характерный пример. Зимой 1998 г. корреспондент “Известий” Ю. Снегирев, совершивший поездку в Махачкалу, а оттуда в “ваххабитские” селения Карамахи и Чабанмахи, писал: “Словом “ваххабиты” в дагестанских семьях пугают маленьких детей. Когда в Махачкале предотвращают очередной теракт, заговорщиков ищут именно среди них. Образ бородатого, но безусого религиозного боевика в последнее время встал страшной тенью над Дагестаном”. На самом же деле, как показал проведенный среди дагестанцев опрос общественного мнения, только 4,2% опрошенных связывали рост терроризма в республике с “религиозным экстремизмом”18. Большинство (66,2%) видели причину терроризма “в борьбе политических, клановых и мафиозных группировок за власть и передел собственности”19. В современной московской прессе почти ежедневно встречается масса подобных искажений фактов.

Еще важнее отметить ошибочность характеристик двух противостоящих друг другу течений в исламе на Северном Кавказе – традиционного и ваххабитского. Оценка ваххабитов российскими властями не учитывает неоднородности этого движения. На самом деле оно делится на несколько группировок, расходящихся по своим религиозным и политическим программам. Среди них нужно выделять сельские общины и объединения городских мигрантов, которые, в свою очередь, распадаются на сторонников самого влиятельного идеолога движения бывшего кизилюртовского имама Багаутдина Магомедовича Кебедова (или Баха ад-дина Мухаммеда, как он предпочитает называть себя на арабский лад) родом из дагестанского с. Сантлада; общину радикально настроенного астраханского имама Айуба (Ангуты), происходящего из дагестанского с. Кванада; последователей наиболее умеренного среди ваххабитов А. Ахтаева из дагестанского с. Губден20.

Военизированных групп, которых так боятся федеральные власти, среди ваххабитов первоначально не было. Они появились уже после начала российско-чеченской войны 1994–1996 годов скорее как реакция на действия сил МВД и федеральных войск, а также на усилившиеся гонения против ваххабитов. Тогда чеченец иорданского происхождения, скрывающийся под псевдонимом Хаттаб, организовал в дагестанском с. Карамахи военизированную школу для подготовки “братьев” к джихаду. Впоследствии он с отрядом местных ополченцев перебрался в Чечню и включился в партизанскую борьбу с федеральными войсками. Центр по военной подготовке ваххабитов продолжал действовать в Карамахи под руководством Джаруллы Раджбаддинова21.

В 1998 г. Карамахи, Чабанмахи и Кадар изгнали со своей территории представителей дагестанских властей и милиции и объявили себя отдельной исламской территорией, управляющейся по законам шариата. В то же время в Чечне сторону ваххабитов принял руководимый М. Удуговым Конгресс народов Ичкерии и Дагестана (КНИД). В декабре 1998 г. КНИД “в интересах безопасности Чеченского исламского государства, а также за торжество исламских идей во всем мире” сформировал Исламский миротворческий батальон. Руководство им было поручено Хаттабу и известному террористу и полевому командиру Шамилю Басаеву22.

Никак нельзя считать северокавказских ваххабитов прямыми последователями Мухаммеда ибн Абд ал-Ваххаба (XVIII в.). На самом деле в догматике, правовой практике, организации мусульманских общин и обрядности между сторонниками движения ал-ваххабийа в Саудовской Аравии и ваххабитами на Северном Кавказе есть существенные различия. Исторические условия возникновения, социальная база и политические формы этих движений различны. По своим взглядам и организации “ваххабиты” в Дагестане и других республиках Северного Кавказа ближе к фундаменталистским движениям конца ХХ в. в арабских странах, вроде египетских “Братьев-мусульман” или алжирского Фронта исламского спасения.

Правительство РФ преувеличивает роль миссионеров и финансовой поддержки из Саудовской Аравии в возникновении ваххабизма. Судя по моим полевым материалам, которые я собрал на родине Б.М. Кебедова, движение зародилось в Дагестане еще в середине 70-х годов. Тогда никаких денег из арабских стран сюда, конечно, не поступало, и миссионеры не приезжали. Начало финансовой поддержки ваххабитов из-за рубежа относится к началу 90-х годов, когда окончательно пал “железный занавес”, более 70 лет отделявший северокавказских мусульман от их зарубежных единоверцев. Причем размеры финансовой помощи сильно завышаются. Ходят совершенно нелепые слухи, что за каждого новообращенного ваххабиты получают от нескольких сотен до нескольких тысяч долларов США. Но никаких фактов, подтверждающих эти слухи, пока не опубликовано.

Еще сильнее заблуждаются политики, называющие ваххабизм “нетрадиционным”, а противостоящее ему течение – “традиционным” исламом, видящие в исламском буме на постсоветском северо-восточном Кавказе возрождение досоветских институтов и ценностей23. На самом деле, как было показано в ряде недавно опубликованных работ24, современный исламский подъем повсюду на постсоветском Востоке не начался бы без советских реформ, вследствие которых здесь сложилось квазитрадиционное общество25. Более того, вплоть до начала 90-х годов будущие ваххабиты боролись за свободу религии совместно со своими идейными противниками. Интересно отметить еще малоизвестный факт, что Б.М. Кебедов и другие руководители ваххабитов получили традиционное мусульманское образование у суфийских шейхов, возглавлявших подпольные медресе в Нагорном Дагестане26.

Как мы убедимся ниже, некомпетентность в вопросах современного религиозного и социального положения на Северном Кавказе существенно ослабляет эффективность федеральной программы реформ в регионе.

Программа религиозных и социальных реформ

В 1994–1999 гг. правительство Ельцина разработало вместе с Госдумой и Советом Федерации целый комплекс нормативных актов, при помощи которых в начале третьего тысячелетия оно надеется стабилизировать религиозную и социальную обстановку на Северном Кавказе. Среди этих законов только часть непосредственно относится к этому региону, остальные же касаются всех субъектов РФ, но в них важное место отведено Северному Кавказу. Можно выделить два основных направления реформы федерального законодательства: религиозно-политическое и социально-экономическое. Рассмотрим сначала первое.

Его стержнем стал федеральный закон “О свободе совести и религиозных объединениях”. Как известно, вокруг него в Госдуме развернулась серьезная борьба между сторонниками либерального и более жесткого отношения государства к нетрадиционным религиям и зарубежной миссионерской деятельности. Законопроект лоббировала Русская православная церковь (РПЦ). Против него выступили правительства США и тех стран Запада, в которых сосредоточены основные протестантские центры, ведущие миссионерскую деятельность в России. Против принятия закона также выступила российская исламская оппозиция, в том числе глава СМР Н.М. Хачилаев. Под нажимом из-за границы 23 июля 1997 г. президент Ельцин наложил на закон вето27. Однако после трех чтений в Госдуме он был все-таки утвержден ею, а 26 сентября 1997 г. подписан президентом.

Принятие этого закона знаменует поворот российской религиозной политики к более жесткому контролю со стороны государства за религиозными общинами, в том числе и исламскими. Действовавший до него федеральный закон “О свободе вероисповеданий”, принятый Верховным Советом РСФСР в 1990 г., не ставил никаких препон миссионерской деятельности, созданию новых приходов, открытию храмов/молельных домов, религиозных школ, распространению религиозной литературы и прессы. Впервые после почти семидесятилетних преследований он на деле гарантировал северокавказским мусульманам и представителям других конфессий свободу совести и право на создание религиозных организаций. Подобные гарантии давал верующим Дагестана закон “О свободе совести и религиозных организациях28, принятый Верховным Советом ДАССР 5 мая 1991 г.

Новый федеральный закон о свободе совести подтвердил светский характер государства (Статья 4.1) и права граждан России, а также иностранных подданных, находящихся на ее территории, “исповедовать индивидуально или совместно с другими любую религию или не исповедовать никакой, свободно выбирать и менять, иметь и распространять религиозные и иные убеждения и действовать в соответствии с ними” (Статья 3.1)29. Вместе с тем преамбула к закону утвердила приоритет ислама наряду с РПЦ, и другими традиционно существовавшими на территории страны конфессиями, которые российское руководство обязуется уважать и поддерживать. Ислам назван среди религий, “составляющих неотъемлемую часть исторического наследия народов России”30.

Существенно ограничены оказались права “нетрадиционных” религиозных объединений. Для них был введен 15-летний испытательный срок. Теперь они могут существовать только на условии ежегодной перерегистрации (Статьи 11; 27.3). Кроме того, они не имеют права на материальную и иную поддержку со стороны федеральных и республиканских властей, их священнослужители не освобождаются от военной службы, им запрещено открывать религиозные школы и давать религиозное образование детям, проводить религиозные обряды в лечебных и исправительных учреждениях, производить и распространять религиозную литературу, иметь при себе иностранные религиозные представительства и приглашать из-за рубежа проповедников и других религиозных деятелей (Статьи 27.3; 3.4; 5. 3 и 4; 13.5; 16.3; 17. 1 и 2; 18.2; 19; 20.2).

Вслед за новым федеральным законом Народное собрание РД утвердило 30 декабря 1997 г. новый республиканский закон “О свободе вероисповедания и религиозных организациях”. Он заменил “Закон о свободе совести и религиозных организациях”, действовавший в Дагестане с мая 1991 г. Его принятию также предшествовала долгая борьба между республиканскими властями, национальной и исламской оппозицией. После всенародного обсуждения и первого чтения законопроекта в Народном собрании 27 февраля 1997 г. его подвергли существенной правке. Дагестанский закон отнюдь не копирует текст федерального. В нем нет 15-летнего “ценза” для нетрадиционных религий, ведь перешагнуть его, кроме РПЦ, не сможет ни одна религиозная дагестанская организация. Вместе с тем закон продолжает федеральный курс на ужесточение государственного контроля над религиозными общинами и разграничение “традиционных” и “нетрадиционных” конфессий31. Для этого ряд общероссийских норм здесь конкретизирован применительно к северокавказской специфике.

Если федеральный закон лоббировала РПЦ, то его дагестанский вариант – Духовное управление мусульман Дагестана (ДУМД), главным врагом которого являются местные исламские фундаменталисты. Поэтому в нем появились положения, фактически запрещающие ваххабитам иметь свои мечети и религиозные школы, печатать и распространять исламскую литературу, поддерживать связи с арабскими фундаменталистскими организациями, откуда они постоянно получают немалую финансовую помощь (Глава I, Статьи 4, 7; Глава III, Статья 12; Глава IV, Статьи 15, 22). В дагестанский закон введено положение о том, что “религиозной организации может быть отказано в государственной регистрации... если на территории, на которой данная религиозная организация предполагает действовать, уже существует ранее зарегистрированная религиозная организация с тем же названием” (Глава IV, Статья 19). Для Дагестана это означает запрет незарегистрированных ваххабитских общин, поскольку они называются “мусульманскими джамаатами”, как и зарегистрированные отделения ДУМД.

Следует отметить, что в федеральном и дагестанском законах по сравнению с законами 1990–1991 гг. лучше учтены особенности современной религиозной ситуации в целом в РФ и в ее регионах. Так, например, в новом федеральном законе религиозные организации разделены на имеющие отделения в разных регионах (“централизованные”, Статья 8.2, 5, 6; Статья 9.2), внутрирегиональные (“местные”, Статья 8.2–3; Статья 9.1) и локальные (“религиозная группа”, Статья 7)32. В дагестанском законе от 5 мая 1991 г. неоправданно много места уделялось монастырям, религиозным миссиям и братствам (Статьи 11, 14, 18, 28), которых в республике почти не было. В то же время в нем ни разу не упомянуты наиболее характерные для Дагестана понятия “ислам”, “мечеть” и “джамаат”. В редакции 1997 г. эта диспропорция была устранена33.

В новых законах есть и серьезные просчеты. Оба они не могут действовать сами по себе. Для того чтобы начался предусмотренный ими процесс регистрации и перерегистрации религиозных объединений, должны быть разработаны и опубликованы обширные комментарии к обоим законам и ряд нормативных актов, которые сейчас разрабатываются правительствами РФ и РД. Поэтому, в частности, РПЦ даже при поддержке Госдумы не смогла возбудить уголовное дело против компании НТВ, нарушившей пункт 6 статьи 3 и статью 26 федерального закона, после того, как она показала 9 ноября 1997 г. по российскому телевидению фильм “Последнее искушение Христа”, оскорбивший религиозные чувства верующих христиан34.

Наряду с разработкой религиозного законодательства федеральный Центр попытался приостановить углубление социального кризиса на Северном Кавказе. Еще в 1990 г. была принята “Декларация о защите прав и свобод граждан Российской Федерации”. Однако, по признанию бывшего президента Ельцина, в России часто “провозглашались новые права и свободы, но не предусматривались “механизмы их реализации, гарантии и ответственность”35. Закрыть эту брешь должны нормативные акты 1995–1997 гг.

По мысли федеральных законодателей, для стабилизации социальной обстановки в Дагестане и – шире – на Северном Кавказе одновременно проводится целый ряд мероприятий на трех уровнях: федеральном, региональном и республиканском. Во-первых, в регионе должна быть осуществлена “Программа социальных реформ в Российской Федерации на период 19962000 гг.”. Ее важнейшие цели: подъем уровня жизни населения; ликвидация скрытой и явной безработицы, рост качества и конкурентоспособности рабочей силы; гарантия конституционных прав граждан на труд, образование, здравоохранение, жилье, в первую очередь для молодежи, женщин и детей; снижение детской смертности; улучшение социальной инфраструктуры. Выполнение программы осуществляется в два этапа. Второй из них начался в январе 1998 г. В 1998–2000 гг. в регионе намечено введение часовой тарифной ставки, пересмотр и уменьшение дифференциации налогообложения, создание новых и сохранение старых рабочих мест, принятие нового Кодекса законов о труде, широкомасштабная пенсионная реформа и начало реформы социального страхования.

Согласно XI главе Программы, посвященной региональным аспектам реформ, “особое внимание будет обращено на... регионы и территории, попавшие в кризисную ситуацию в результате стихийных бедствий, экологических и техногенных катастроф, военных действий, острых межнациональных конфликтов, а также на регионы, принимающие неконтролируемые потоки беженцев и вынужденных переселенцев. Таким регионам должен быть предоставлен особый статус и оказана помощь, как правило, в рамках специальных федеральных программ”36. Северный Кавказ, и особенно Дагестан, не оправившийся от последствий российско-чеченской войны и стихийных сезонных бедствий в горных районах, получили такой статус. После этого с сентября 1997 г. в Москве началась разработка “Федеральной целевой программы экономического и социально-политического развития Северокавказского региона на период до 2005 года37. В ней приняли участие центральные и республиканские министерства по делам национальностей и экономики.

Кроме вышеперечисленных широкомасштабных программ власти РФ участвуют в долевом субсидировании дагестанских региональных мероприятий. Это действующие с 1992 г. социально-экономические программы “Горы” и “Дагестанский Юг” и начатая в 1993 г. программа “Дагестанский Север”. Как известно, социально-экономический кризис, охвативший Дагестан после распада СССР, сильнее всего сказался на положении этих регионов. В ходе постепенной реализации трех программ к 2000 г. власти рассчитывают поднять здесь уровень жизни путем возрождения местной сельской экономики, прекратить отток из них основной массы трудоспособного населения, а также укрепить правопорядок, особенно сильно пошатнувшийся в пограничных с Чеченской Республикой северных районах РД.

Осуществление дагестанских региональных программ возможно только благодаря финансовым дотациям из Москвы. С 1995 г. около 15% федерального бюджета стало перераспределяться между субъектами Федерации. Только в 1997 г. трансферты из федерального фонда поддержки субъектов РФ для Дагестана составили 4 трлн. руб. В том числе из средств Государственного фонда занятости республике было выделено 14 млрд. руб. на погашение задолженности в выплате пособий безработным, 8 млрд. руб. – от Фонда обязательного медицинского страхования на территориальные программы по охране материнства и детства. За счет дотаций из федерального бюджета только в 1997 г. из местного населения были укомплектованы дополнительные подразделения дагестанской милиции и ОМОН, численностью 1000 человек38.

Кроме того, с 1995 г. для перестройки дагестанской экономики федеральные власти разрешили привлекать на конкурсной основе средства иностранных государств и банков под гарантии российского правительства. В 1997–1998 гг. было предусмотрено привлечение в Дагестан иностранных капиталов на сумму до 300 млн. долларов США.

На первый взгляд такая широкая комплексная система мер, кажется, имеет все шансы на успех. Однако социальная программа, разработанная федеральным Центром, не свободна от недостатков и ошибок. Во многом ее эффективность снижается из-за коррумпированности органов исполнительной власти в Москве и на Северном Кавказе. Коррупцию госаппарата признают сами федеральные власти, но избавиться от нее им пока не удается. По словам Б.Н. Ельцина, “сегодня это явление стало вызывающим, масштабы его опасно расширились”39. По этой причине значительная часть федеральных выплат в республиканский бюджет, захваченный на коммерческими банками, не доходит до дагестанцев. Несмотря на обилие постановлений Госдумы об упорядочении оплаты труда остается задолженность по заработной плате и пенсиям работникам бюджетной сферы. В конце 1997 г. она составляла более 150 млрд. руб. В самом тяжелом положении оказались врачи и учителя. Последние неоднократно проводили в 1997–1999 гг. забастовки и демонстрации протеста в Махачкале и других городах республики40. Вышеприведенные факты свидетельствуют, что основные задачи первого этапа федеральной Программы социальных реформ в Дагестане выполнить не удалось.

Несмотря на широко разрекламированные федеральные и региональные программы социального и медицинского страхования, по уровню жизни Дагестан продолжает занимать 87-е место в РФ. В 90-е гг. увеличилась смертность, в основном детская. 40% детей рождается больными. Прожиточный минимум здесь – один из самых низких в стране. На 1 января 1998 г. службой занятости зарегистрировано 64,5 тыс. безработных, к которым нужно прибавить около 70 тыс., охваченных скрытой безработицей. Пособие по безработице получают лишь 17,2 тыс. чел.41 По результатам проверки СП РД, более 55% многодетных семей в Дагестане являются остро нуждающимися. В наиболее тяжелом положении оказались горные районы республики. Самый низкий среднедушевой доход в многодетных семьях Ахвахского, Ахтынского, Ботлихского, Лакского, Хивского и Цумадинского горных районов. Тут остро не хватает сельских учителей и врачей. Больницы есть только в районных центрах, регулярное транспортное сообщение с которыми часто прерывается зимой. Судя по моим личным наблюдениям, в Цумадинском и Рутульском районах в 1995–1997 гг. на двадцать-тридцать тысяч населения приходился один хирург и 8–10 больничных коек в районном стационаре42.

Существенным недостатком социальной политики федеральных властей в Дагестане и на всем Северном Кавказе остается также ее чрезмерное абстрагирование от местной специфики. В этом отношении нормативные акты последних лет напоминают партийно-правительственные документы времен “застоя”. Вроде бы в них учтены все важные направления социального развития, и при этом не сказано ничего конкретного. Из социальных проблем постсоветского Кавказа и Дагестана федеральные программы умалчивают о массовом бегстве из региона русских в Центральную и Южную Россию и горских евреев в Израиль. Между тем в 1991–1997 гг. из Дагестана уже выехало более 11,5 тыс. русских, 5,1 тыс. горских евреев и татов. В 1997 г. эмиграция из республики составила 1298 человек. В основном это городские жители Махачкалы, Дербента, Каспийска, Кизляра, Кизилюрта43. Выезд русских и горских евреев, в основном занятых в социальных отраслях и промышленности, наряду с развалом военной промышленности нарушил нормальную жизнедеятельность крупнейших городов Дагестана. Однако эта проблема беспокоит пока только местные, но не российские власти.

Кроме того, даже успех социальной программы федеральных властей ни в коем случае не означает автоматического решения проблемы ваххабизма. Как уже упоминалось, в правительственных кругах укоренилось превратное представление о том, что ваххабиты появились на Северном Кавказе вследствие углубляющегося экономического кризиса и падения жизненного уровня местного мусульманского населения44. Но это представление совершенно не подтверждается фактами. Судя по моим полевым материалам, первоначальные общины ваххабитов – в городах Кизилюрте и Астрахани, селениях Первомайское, Карамахи, Чабанмахи и Кадар, – состояли главным образом из состоятельных средних слоев населения. В постсоветское время главным источником их существования была транзитная торговля между Ираном, Азербайджаном и Южной Россией. Даже московские журналисты, побывавшие в Карамахи, отметили, что здесь редкая семья не имеет своего КАМАЗа.

Союз с “традиционным” исламом и борьба с ваххабизмом

Проведение в жизнь разобранной выше Программы религиозных и социальных реформ в Дагестане и в целом на Северном Кавказе возможно только при условии постоянного взаимодействия светских и религиозных властей на федеральном, республиканском и местном уровнях. Руководство РФ давно уже осознало эту необходимость, но только в последнее время у него появилась реальная возможность наладить такое взаимодействие.

Дело в том, что при уничтожении в 1991–1993 гг. советской власти по всему региону, включая и Дагестан, почти полностью оказались разорваны прежние иерархические связи между субъектами Федерации и Москвой. Правительство и органы госбезопасности потеряли прежний контроль над мусульманской общиной республики, а это 90,9% всех дагестанцев. Как известно, в мае 1989 г. на Первом съезде мусульман Северного Кавказа был низложен скомпрометировавший себя сотрудничеством с органами госбезопасности муфтий Геккиев, возглавлявший единое Духовное управление мусульман Северного Кавказа (ДУМСК), существовавшее с 1944 г. в г. Буйнакске.

В начале 1990 г. ДУМСК распалось на ряд самостоятельных республиканских муфтиятов. В столице Дагестана было сформировано Духовное управление мусульман Дагестана (ДУМД), в свою очередь расколовшееся на национальные муфтияты на III съезде мусульман республики в феврале 1992 г. Новое аварское руководство ДУМД, окончательно оформившееся 29 февраля 1992 г., поддержали в основном аварцы. В 1992–1994 гг. от него откололись самостоятельные Кумыкское (КДУ) и Лакское духовные управления в Махачкале и даргинский Казият в Избербаше45. В 1999 г. оформилось еще одно, “ногайское”, Духовное управление мусульман Ногайского района РД в райцентре с. Терекли-Мектеб.

С середины 90-х годов пошел обратный процесс восстановления связей между религиозными и светскими властями Дагестана, Северного Кавказа и Москвы. Причем инициатива их воссоздания исходила не от правительства РФ или РПЦ и ее северокавказских отделений, а со стороны местного “традиционного” мусульманского духовенства. К сентябрю 1994 г. “аварское” ДУМД смогло сплотить вокруг себя подавляющее большинство мусульманских общин, зарегистрированных в республике (850 из 1270). В мае 1995 г. Совет Алимов ДУМД распорядился “1. создать Советы (шура) мечетей при всех джума-мечетях республики. 2. создать районные Советы духовенства, состоящие из имамов Совета мечетей каждого населенного пункта данного района. 3. создать Верховный Совет духовных авторитетов при Духовном управлении мусульман Дагестана из председателей районных Советов Духовенства”46. Тем самым все мусульманские общины вне зависимости от их этнической принадлежности переподчинялись ДУМД.

С другой стороны, ДУМД образовало сильное лобби в Верховном Совете РД через Исламскую партию Дагестана (ИПД), к которой принадлежало и само руководство муфтията. 26 февраля 1994 г. под нажимом ИПД был принят закон о запрете в республике всех прочих, кроме ДУМД, духовных управлений мусульман. После столкновений 12 мая 1997 г. ваххабитов с традиционалистами в Буйнакском районе ДУМД направило правительству РД обращение с требованием “законодательного запрета агрессивно-реакционных религиозных течений [т.е. ваххабизма. – В. Б.]”47.

В августе 1998 г. по инициативе ДУМД и ряда других северокавказских муфтиятов для совместной борьбы с ваххабизмом в Назрани был создан Координационный центр мусульман Северного Кавказа (КЦМСК). Кроме Дагестана в нем представлены Духовные управления мусульман (ДУМ) Чеченской Республики – Ичкерия, Республики Ингушетии, Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии и Ставропольского края, Адыгеи, Северной Осетии–Алании. Его председателем был избран муфтий Ингушетии и председатель ДУМ республики Магомед Албогачев48. По словам учредителей КЦМСК, они пытаются “воспрепятствовать силам, пытающимся отделить Северный Кавказ от России”. На заседании Центра в феврале 1999 г. новый муфтий Дагестана и глава ДУМД Ахмад-хаджжи Абдуллаев сказал, что долговременной целью КЦМСК должны быть “организация совместной деятельности с Государственной Думой РФ... по установлению политической стабильности и религиозного согласия в регионе, а также противодействие религиозным течениям экстремистского характера (ваххабизм и др.)”49.

На федеральном уровне ДУМД вышло на руководителей правопреемника общесоюзного КГБ – Федеральной службы безопасности (ФСБ). Уже весной 1994 г. в Управлении ФСБ по РД состоялась встреча представителей спецслужбы с тогдашним “аварским” муфтием Дагестана М. Дарбишевым, его заместителем С.-М. Абубакаровым и председателем ИПД С. Асиятиловым. На встрече, по словам муфтия, обсуждались перспективы совместной борьбы ФСБ и ДУМД “с преступностью, противостояние ваххабизму – реакционному течению в исламском мире, культу насилия, аморализму...” установления контроля за набором дагестанцев в исламские университеты за рубежом. Связи муфтията с органами госбезопасности укрепились в 1996–1997 гг. В отношении борьбы с ваххабизмом Управление ФСБ по РД во главе с В.И. Смирновым и его первым замом Г.С. Ибрагимовым неизменно поддерживает ДУМД и его руководителей50.

Важно отметить, что “аварское” ДУМД, пытаясь контролировать инонациональные муфтияты и подчиняющиеся им мусульманские общины, само не захотело полностью подчиняться республиканским и федеральным властям. Поэтому оно в штыки приняло создание 23 декабря 1993 г. Управления по делам религий при Совете министров РД (позднее переименованное в Комитет по делам религий – КДР), расценив это как “”антиконституционное вмешательство в дела верующих”51.

Но уже к концу 90-х годов между ДУМД с одной стороны, КДР, Государственным Советом и Народным собранием РД – с другой, установились прочные контакты. Выходцы из коммунистической номенклатурной верхушки, вставшие во главе постсоветского Дагестана, сегодня выступают за союз с “традиционным исламом”. Председатель Народного собрания М.Г. Алиев в своей недавней речи так определил нынешнее кредо: “Без религии нет нашей истории, и мы будем помогать нашим традиционным религиозным течениям... и укрепим в этих целях позиции Духовного управления”52. Правительство РД оказывает немалую финансовую помощь ДУМД. Например, в октябре 1998 г. оно выделило ему 250 тыс. руб. из республиканского бюджета53.

В настоящее время ДУМД оказывает немалое влияние на религиозную политику дагестанских властей. После столкновений федеральных сил с ваххабитами в Буйнакском районе в августе–сентябре 1999 г. при лоббировании ДУМД Народное собрание Республики Дагестан приняло 16 сентября 1999 г. закон “О запрете ваххабизма и иной экстремистской деятельности на территории Республики Дагестан”. Его главной целью было “запретить на территории Республики Дагестан создание и функционирование ваххабитских и иных экстремистских организаций” как “противоречащие Конституции Республики Дагестан” и “угрожающие территориальной целостности республики”(Ст. 1)54. В конце сентября 1999 г. в Махачкале при республиканском МВД было создано Отделение по борьбе с ваххабизмом55.

На деле это постановление представляет собой конкретизацию целого ряда положений, имевшихся в последнем законе РД “О свободе вероисповедания и религиозных организациях” и направленных против нетрадиционных религиозных общин в РД. Ваххабитам было запрещено организовывать независимые от ДУМД мечетные общины, молельные дома, школы (Ст. 1, 3). Запрещались деятельность в Дагестане религиозных миссий, распространение и хранение печатных изданий, аудио- и видеоматериалов, вышедших из лагеря ваххабитов (Ст. 1). Отправляясь учиться в религиозные вузы за рубежом, дагестанская молодежь теперь должна получить направление ДУМД, согласованное с Управлением по делам религий в РД (Ст. 3). Все религиозные организации на территории республики должны были пройти перерегистрацию в трехмесячный срок с момента ввода закона в силу (Ст. 4). За нарушение положений закона было предусмотрено административное наказание в виде ареста до 15 суток и штрафов в размере от 100 до 500 минимальных оплат труда (Ст. 7)56.

В новом законе есть серьезные недостатки. Прежде всего, он крайне широко и нечетко толкует “ваххабитов и прочих религиозных экстремистов”. Есть серьезная опасность, что под это определение могут попасть все политические враги нынешнего руководства ДУМД. Кроме того, во многом предлагаемые в законе меры представляют собой попытку возвращения к чисто советской практике администрирования. Однако в настоящее время ни у дагестанских, ни у федеральных властей, и тем паче у ДУМД, нет реальных сил, чтобы воплотить в жизнь все положения закона и установить строгий контроль над деятельностью религиозных организаций на территории республики. Религиозные же гонения могут только усилить ваххабитов, ушедших в подполье в последние месяцы.

Федеральное руководство также пришло к идее сотрудничества с представителями ислама и других традиционных религий. Но произошло это только в последние годы. Его контакты с ними начались во второй половине 90-х годов при разработке нового религиозного законодательства РФ, о котором речь шла выше (см. § II). В июне 1995 г. при президенте РФ был создан Совет по взаимодействию с религиозными объединениями. Его председателем был назначен Филатов. Вскоре его сменил Егоров, затем Чубайс, а с мая 1997 г. – руководитель администрации президента РФ В.Б. Юмашев. В совет вошли иерархи РПЦ, Армяно-григорианской церкви и других “традиционных конфессий”. Представителей ДУМД и других северокавказских муфтиятов в Совете не было. Интересы ислама в нем представлял председатель Совета муфтиев России, председатель ДУМЕР Р. Гайнутдин57. За последний год состав Совета не раз менялся, однако РПЦ, представленная в нем тремя иерархами, постоянно сохраняла значительное влияние. Плодом работы Совета стал разбиравшийся выше федеральный закон “О свободе совести и религиозных объединениях”.

Подобные совещательные органы с участием представителей РПЦ, Духовных управлений мусульман Центральной России и Поволжья были созданы в 1995–1996 гг. при федеральном правительстве и парламенте. В правительстве РФ вопросы религиозной и социально-политической политики курирует Комиссия по вопросам религиозных объединений, возглавляемая министром труда и социального развития О.Н. Сысуевым. В Госдуме религиозно-социальные реформы проходят через Комитет по делам общественных объединений и религиозных организаций. Большой вес в обеих организациях имеют ныне представители российских конфессий, признанных традиционными, в первую очередь РПЦ58. ДУМД и другие традиционалисты с Северного Кавказа здесь не представлены. Однако благодаря участию в их работе таких исламофобов, как, например, К.М. Цаголов и А.В. Логинов, отношение разрабатываемых здесь законопроектов к исламскому фундаментализму всегда крайне негативно.

В последнее время федеральное правительство ищет постоянных контактов с религиозными и светскими руководителями не только на республиканском, но и на местном уровне. Для этого еще в 1993 г. была начата перестройка и укрепление органов исполнительной власти в субъектах Федерации. Вместо упраздненных низовых советов в регионах были образованы органы местного самоуправления (ОМС). В Дагестане они появились позже, чем в других республиках Северного Кавказа – только в конце 1995 г. В них вошли и местные исламские лидеры, большинство из которых поддерживают ДУМД. По мысли российских законодателей, ОМС продолжают традиции возрождающейся здесь дореволюционной самоуправляемой общины и институтов “народной дипломатии”59. В 1996–1997 гг. ОМС Дагестана и других субъектов Федерации были значительно усилены за счет переданных им широких управленческих функций и средств из республиканского бюджета.

Координацию всех трех уровней власти – местной, региональной и центральной – стали осуществлять полномочные представители президента РФ в регионе. Положение о них было подписано президентом еще 5 февраля 1993 г. и несколько видоизменено в 1995 и 1997 гг. Обязанностью полномочных представителей президента РФ стало “информировать президента о политическом, социальном и экономическом положении” в регионе; “взаимодействовать” с органами исполнительной власти РФ, субъектов Федерации и ОМС, а также “...с политическими партиями, иными общественными и религиозными объединениями, действующими в регионе,” для осуществления распоряжений и указов президента. Для Дагестана, Адыгеи, Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии и Ставропольского края эту должность исполняет ныне П.П. Марченко.

Судить об эффективности сложившейся к настоящему времени федеральной системы религиозного и социального управления Дагестаном и другими субъектами Федерации на Северном Кавказе еще рано. Реформа аппарата исполнительной власти здесь еще не завершена. Однако уже сейчас можно указать на основные просчеты федеральной политики в регионе. Создание бесчисленных советов, комиссий и комитетов чрезмерно бюрократизировало госаппарат. Московская и махачкалинская бюрократия, по признаниям самих властей РФ, поглощает значительную часть средств, выделенных на стабилизацию религиозной и социально-политической обстановки в крае60.

Ни религиозным, ни светским властям пока не удается контролировать религиозную и социальную обстановку в Дагестане и в целом на Северном Кавказе. Судя по итогам последних выборов в Народное Собрание РД, прошедшим в марте 1999 г., ДУМД не пользуется особой поддержкой дагестанских мусульман. Недаром заместитель председателя ДУМД, баллотировавшийся в депутаты, провалился на выборах. В высший законодательный орган республики не попал ни один из имамов и других религиозных деятелей Дагестана61.

Вопреки официальному запрету деятельности национальных муфтиятов кумыкские джамааты по-прежнему подчиняются КДУ в Махачкале во главе с Багаутдин-хаджжи Исаевым, а большинство даргинских – Казияту в Избербаше под руководством Абдуллы-хаджжи. Большинство мусульманских общин ногайцев признает своим муфтием А.С. Арсланова, председателя Духовного управления мусульман Ногайского района РД62. По данным Госкомнаца РД, в 90-е годы открыто возобновили свою деятельность более 20 отделений (вирдов) суфийских братств Накшбандия, Кадирия и Шазилия, ни одно из которых пока еще не прошло государственной регистрации63.

В 1997–1999 г. по всему Северному Кавказу и отчасти Центральной России началась волна репрессий против ваххабитов. Вскоре после теракта против военчасти в Буйнакске, приписанного ваххабитам, Б. Кебедов с 18 последователями вынужден был укрыться от преследований милиции на территории Чечни. Возглавляемое им Кизилюртовское медресе перестало существовать. В Махачкале был закрыт Исламский центр “Кавказ”, тесно связанный с Б. Кебедовым и карамахинским джамаатом. Его руководитель Мухаммед-Шафи Джангишиев был арестован в 1998 г. Ему инкриминировалось незаконное ношение оружия и связи с гражданином Кувейта Аби Оваром, руководителем регионального ваххабитского центра в Баку64. Выпускавшаяся Центром газета “Халиф” была закрыта. В марте 1998 в Губдене скончался А. Ахтаев. Оставшаяся после него обширная библиотека арабских книг и рукописей была уничтожена.

Наконец, после вторжения на территорию Северного Дагестана отрядов Конгресса народов Ичкерии и Дагестана 30 августа 1999 г. федеральные войска окружили мятежные ваххабитские селения Карамахи, Чабанмахи и Кадар65. После длительного штурма они были взяты. Осенью и зимой 1999–2000 годов по Северному Кавказу начались аресты имамов ваххабитов, уничтожение их газет и книг, видеозаписей проповедей Б. Кебедова, разрушение молельных домов и мечетей. В Карачаево-Черкесии была разогнана объявленная ваххабитской партия Имамат Карачая. Ее руководство было арестовано.

Однако чисто репрессивными и военными мерами искоренить это движение не удается. В Дагестане ваххабиты ушли в подполье, но не прекратили своей деятельности. Центр движения переместился в Чечню. Б. Кебедов обосновался в чеченском с. Урус-Мартан и вскоре нашел себе влиятельных сторонников и покровителей в лице М. Удугова, З. Яндарбиева и Ш. Басаева. Уже в 1998 г. он сформировал Исламскую армию Кавказа, участвующую ныне в российско-чеченской войне. По непроверенным сведениям, она также похищала дагестанских милиционеров с целью обмена их на захваченных федеральными силами чеченских боевиков. Есть основания полагать, что Дж. Раджбаддинов, руководивший обороной Карамахи в августе–сентябре 1999 г., после взятия селения укрылся со своим отрядом в Чечне66. К зиме 1999 г. федеральные силы захватили Урус-Мартан. Появились непроверенные слухи о гибели зимой 1999 г. Б. Кебедова в бою (или от болезни). Но, несмотря на то, оправдаются эти слухи или нет, вооруженное сопротивление партизанских отрядов ваххабитов в Чечне сломить так и не удается.

Гонения на ваххабитов в какой-то мере способствовали дальнейшему распространению их движения по Северному Кавказу. Общины ваххабитов, насчитывающие от нескольких десятков до нескольких тысяч человек, отмечены в Грозном, Владикавказе, Нальчике, ногайских селах и землячествах дагестанцев-переселенцев Нефтекумского района Ставропольского края. Есть сведения о появлении ваххабитов в Карачаево-Черкесии. По неофициальным федеральным данным, в последние месяцы 1999 – в начале 2000 г. немало ваххабитов из Чечни и Дагестана перебралось в Ставропольский край и Астраханскую область. В Астрахани значительно укрепилось радикальное крыло движения, возглавляемое имамом Айубом67.

Из-за массового участия дагестанцев в хадже, в который только в 1997 г. отправилось 12,2 тыс. граждан республики68, а также развития торговых связей с Турцией и Ираном через “челноков” и более крупные коммерческие компании укрепились связи Дагестана с зарубежным исламским миром. Этому способствовали блокада Северного Кавказа из Москвы во время российско-чеченской войны и разгул послевоенного терроризма. Быстро развиваются культурно-религиозные связи Дагестана с Турцией и арабскими странами. Плодом сотрудничества с Турцией стала соборная мечеть в Махачкале, завершенная турецкими строителями зимой 1996–1997 гг. Весной 1997 г. по 6-му каналу Дагестанского телевидения шла трансляция Государственной телерадиокомпании Турции, в которой преобладали исламские программы.

В Дагестане открыто 4 турецких колледжа, а также около десятка “центров знания”, созданных в 1997–1998 гг. исламской организацией “Эль-Хайрийя” из ОАЭ. В исламских вузах Турции и арабских стран учится сегодня более тысячи дагестанцев69. В некоторых из стран Ближнего Востока растет современная дагестанская диаспора. Довольно активно проявляет себя землячество дагестанцев в знаменитом мусульманском университете ал-Азхар в Каире. Немалую роль в нем играет брат Б. Кебедова Аббас. В начале 90-х годов он участвовал в политической жизни Северного Кавказа. В 1990 г. на учредительном съезде Всесоюзной Исламской партии возрождения (ИПВ) он был избран в состав Совета алимов, а в январе 1991 г. стал ее председателем (раисом). Позднее он поехал учиться в ал-Азхар. В настоящее время он почти постоянно живет в Египте, но поддерживает связи со своим братом и ваххабитами на Северном Кавказе70. Таким образом, религиозная и социальная обстановка в Дагестане пока еще далека от идеала, который стремится воплотить в жизнь Программа реформ федерального Центра.

Выводы

Подведем основные итоги. Анализ реформ, проведенных с участием федеральных властей в Дагестане, показывает, что в 1994–1999 гг. произошел крутой поворот в политике РФ в северокавказском регионе. Правительство Б.Н. Ельцина взяло курс на воссоздание вертикальных иерархических связей между субъектами Федерации и федеральным Центром, нарушенных в 1991–1993 гг. Этого курса придерживается и нынешнее руководство страны во главе с В.В. Путиным. В религиозно-социальной области целью Москвы является стабилизация обстановки в регионе и установление контроля над религиозными оппозиционными группировками. Главную угрозу стабильности в регионе федеральное руководство видит в деятельности исламских фундаменталистов, известных под именем ваххабитов.

В союзе с РПЦ И ДУМД оно пытается вытеснить ваххабитов с Кавказа. Этой задаче служат закон “О свободе совести и религиозных объединениях”, его дагестанская версия, закон “О запрете ваххабизма и иной экстремистской деятельности на территории Республики Дагестан” и комплекс постановлений об укреплении органов местного самоуправления. С другой стороны российские власти хотят вывести республику и регион из глубокого социально-экономического кризиса при помощи усовершенствования трудового, пенсионного, медицинского и страхового законодательств, привлечения в республиканский бюджет новых негосударственных, в том числе и иностранных, инвестиций.

Однако эффективность принимающихся мер значительно ослабляется из-за коррумпированности и чрезмерной бюрократизации государственного аппарата. К тому же вопиющая некомпетентность федеральных и республиканских властей в вопросах религиозной и социальной истории региона часто приводит к серьезным ошибкам и просчетам, укрепляя позиции ваххабитов и иных противников российского господства в регионе. Сегодня назрела необходимость скорейшей корректировки федеральных программ религиозных и социальных реформ в регионе с участием представителей религиозной общественности и квалифицированных специалистов из Дагестана, Москвы и Петербурга.


1 Заявление Совета Федерации Федерального собрания Российской Федерации (РФ) “О ситуации на Северном Кавказе” от 23 января 1997 г. // Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 5, ст. 630, с. 1001, 1002. Ср.: Обращение Госдумы, Федерального собрания РФ к верующим гражданам России в связи с вооруженным конфликтом в Чеченской Республике // Собрание законодательства Российской Федерации. 1994, № 35, ст. 3671; Мир за неделю. 11–18.12.1999 и проч.

2 Муфтий Равиль Гайнутдин. Обращение к президенту Российской Федерации Б.Н. Ельцину // Мусульманские духовные организации и объединения Российской Федерации. М.: Духовное управление мусульман Европейской части России, 1999, с. 139.

3 Муфтий Шейх Равиль Гайнутдин. Президенту Российской Федерации Б.Н. Ельцину, Председателю правительства России В.С. Черномырдину, Секретарю Совета безопасности А.И. Лебедю // Там же, с. 141.

4 Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 37, ст. 4307, с. 7412, № 52, ст. 5909, с. 10425; ср.: Послание президента РФ Б.Н. Ельцина Федеральному собранию РФ “Россия, за которую мы в ответе” // Этнополитический вестник. 1996, № 2, с. 11–14.

5 Подробнее о “ваххабитах” на Северном Кавказе см.: Бобровников В.О. Дагестан // Ислам на территории бывшей Российской империи: энциклопедический словарь. Вып. 1. М.–СПб., 1998, с. 32–33; Бобровников В.О., Ярлыкапов А.А. Ваххабиты на Северном Кавказе // Ислам на территории бывшей Российской империи. Вып. 2 (в печати).

6 Указ Президента РФ от 17 декабря 1997 г. № 1300 // Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 52, ст. 5909, с. 10432.

7 Мусульманские духовные организации и объединения Российской Федерации. М., 1999, с. 17.

8 Заявление Совета муфтиев России по поводу событий в Дагестане // Там же, с. 145.

9 Халиф. Исламская общественно-политическая газета. 1997, № 2; Московский комсомолец. 11.11.1997.

10 Северный Кавказ: ислам в политике и политика в исламе. “Круглый стол” в Московском Центре Карнеги 19 августа 1999 г.

11 Подробнее об этом см.: Малашенко А.В. Исламское возрождение в современной России. М., 1998, с. 85.

12 В “Концепции национальной безопасности Российской Федерации” Б.Н. Ельцин, несколько безграмотно объявив традиционный ислам одной из “церквей” (?!), отметил: “Важнейшую роль в сохранении традиционных духовных ценностей играет деятельность Русской православной церкви и церквей других конфессий” // Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 52, ст. 5909, с. 10432.

13 Мусульманские духовные организации и объединения Российской Федерации. М., 1999, с. 45–46.

14 Российская газета. 8.04.1998, № 68.

15 Полевой материал В.О. Бобровникова, собранный в 1997 г.; Longuet-Marx F. Le retour de l’imam? // Nouveaux mondes. Caucase: axes anciens, nouveaux enjeux, иtи 1998, No 8, p. 169–175.

Распоряжение правительства РФ № 1166-р от 18 августа 1997 г. // Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 34, ст. 4023. Longuet-Marx F. Le retour de l’imam? // Nouveaux mondes. Caucase: axes anciens, nouveaux enjeux, иtи 1998, No 8, p. 169–175.

16 Распоряжение правительства РФ № 1166-р от 18 августа 1997 г. // Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 34, ст. 4023. Longuet-Marx F. Le retour de l’imam? // Nouveaux mondes. Caucase: axes anciens, nouveaux enjeux, иtи 1998, No 8, p. 169–175.

17 Мусульманские духовные организации и объединения Российской Федерации, с. 27.

18 Снегирев Ю. Эль Ваххаб пришел в Дагестан // Известия, 19.02.1998.

19 Опрос общественного мнения, проводившийся в Махачкале Региональным центром этнополитических исследований при Дагестанском научном центре РАН. Цит. по работе: Шихсаидов А. Ислам в Дагестане // Центральная Азия и Кавказ. 1999, № 4 (5), с. 111.

20 Подробнее об этом см.: Бобровников В.О. Ислам и советское наследие в колхозах Северо-Западного Дагестана // Этнографическое обозрение. 1997, № 5; Его же. Дагестан // Ислам на территории бывшей Российской империи: энциклопедический словарь. Вып. 1. М.–СПб., 1998; Бобровников В.О., Ярлыкапов А.А. Ваххабиты на Северном Кавказе // Ислам на территории бывшей Российской империи. Вып. 2 (в печати).

21 Полевой материал Д. Нечитайло, опубликованный в изд.: НГ-Религии, 24.11.1999, с. 4.

22 Бобровников В.О., Ярлыкапов А.А. Ваххабиты на Северном Кавказе // Ислам на территории бывшей Российской империи. Вып. 2 (в печати).

23 См., например: Известия. 10.02.1998. В этом определении, возможно, сказывается влияние советской этнографической школы, склонной чрезмерно архаизировать институты и представления народов Кавказа и других восточных окраин бывшего СССР. Дело в том, что среди референтов и даже руководителей федерального правительства были и бывшие этнографы, как, например, Г.В. Старовойтова и А.В. Логинов.

24 См., например: Бобровников В.О., Рощин М.Ю. Судьба мусульманской общины в колхозной деревне Нагорного Дагестана // Этнополитический вестник, 1996, № 2; Абашин С.Н. Социальные корни среднеазиатского исламизма // Идентичность и конфликт в постсоветских государствах: сб. статей под ред. М.Б. Олкотт, В. Тишкова, А. Малашенко. М.: Московский центр Карнеги, 1997.

25 Несмотря на расплывчатость и неточность понятий “традиционные” и “нетрадиционные религии”, я буду использовать их в данной работе, вкладывая в них не реальное историческое, а формальное юридическое значение. Дело в том, что оба термина прочно вошли в словарь федеральных законодателей, и обойтись без них при разборе федеральных политических концепций будет затруднительно.

26 Полевой материал В.О. Бобровникова, собранный в 1995–1996 гг.

27 Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 26, ст. 3009, № 28, ст. 3382 и 3357, № 39, ст. 4515; ср.: Московский комсомолец. 11.11.1997; Roschin M. Legislating Religion // War report. November 1997, p. 40.

28 Ведомости Съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР. 1990, № 21, ст. 240, 241; Собрание законодательства Российской Федерации. 1995, № 5, ст. 346; Дагестанская правда. 14.05.1991.

29 Федеральный закон “О свободе совести и религиозных объединениях” от 26 сентября 1997 г. № 125-ФЗ // Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 39, ст. 4465, с. 7667–7668.

30 Кроме православия и ислама в этот список входят также “буддизм, иудаизм и другие религии [под последними подразумеваются языческие культы народов Севера. – В.Б.]”. Ислам занимает в нем второе место. См.: Федеральный закон “О свободе совести и религиозных объединениях” // Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 39, ст. 4465, с. 7666.

31 Дагестанская правда. 6.03.1997; Собрание законодательства Республики Дагестан. 1997, № 12.

32 Федеральный закон “О свободе совести и религиозных объединениях” // Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 39, ст. 4465, с. 7669–7671; ср.: Ведомости Съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР. 1990, № 21, ст. 240.

33 Закон Дагестанской Автономной Советской Социалистической Республики “О свободе совести и религиозных организациях” // Дагестанская правда. 14.05.1991; Собрание законодательства Республики Дагестан. 1998, № 1, ст. 123. Ср. мнение о законе 1991 г. тогдашнего главы ДУМД муфтия Б.-Х. Исаева: Дагестанская правда. 15.05.1991.

34 См.: Заявление Госдумы “Об Обращении Патриарха Московского и всея Руси Алексия II в Государственную Думу Федерального собрания Российской Федерации” // Собрание законодательства Российской Федерации. 1998, № 2, ст. 245.

35 Послание президента РФ Б.Н. Ельцина Федеральному Собранию РФ “Россия, за которую мы в ответе” // Этнополитический вестник. 1996, № 2, с. 6.

36 Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 10, ст. 1173, с. 2109.

37 Постановление Правительства РФ от 28 августа 1997 г. // Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 36, ст. 4186, с. 7196–7197.

38 Новое дело. 14.06.1997, с. 1; Постановление Правительства РФ от 10 сентября 1997 г. о неотложных мерах по стабилизации и развитию экономики Республики Дагестан” // Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 37, ст. 4307

39 Послание президента РФ Б.Н. Ельцина Федеральному Собранию РФ “Россия, за которую мы в ответе” // Этнополитический вестник. 1996, № 2, с. 7. Ср. проект закона о борьбе с коррупцией: Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 49, ст. 5578.

40 Аргументы и факты. Дагестан. 1997, №20, с. 2, № 22, с.2; Полевой материал В.О. Бобровникова, собранный в 1997 г.

41 Дагестанская правда, 16, 22, 27, 2.03.1998; Махачкалинские известия, 29.01.1998. Ср.: Новое дело, 13.01.1995, с. 3; Профсоюзная трибуна, №№ 7-8, 1996, с. 4.

42 Новое дело, 14.04.1997; Полевой материал В.О. Бобровникова, собранный в 1997 г.

43 Дагестанская правда, 12, 25.01.1994; Махачкалинские известия, 21.01.1994, Новое дело, 17.05.1997, с. 8. Ср.: Полевой материал В.О. Бобровникова, собранный в 1997 г.

44 Такого мнения, в частности, придерживается Р.Г. Абдулатипов. См.: Северный Кавказ: ислам в политике и политика в исламе. “Круглый стол” в Московском Центре Карнеги 19 августа 1999 г.

45 Подробнее об этом см.: Bobrovnikov V. The Islamic Revival and the National Question in Post-Soviet Daghestan // Religion, State and Society: Keston Research. Oxford, 1996, vol. 24, no 2/3, p. 235-236.

46 Ас-салам, 1994, № 1.

47 Дагестанская правда, 26.02. 1994; Аргументы и Факты. Дагестан. 1997, № 22, с. 1.

48 Мусульманские духовные организации и объединения Российской Федерации. М., 1999, с. 18.

49 Ас-салам, 1999, №5.

50 Дагестанская правда, 06.04.1994; Аргументы и факты. Дагестан. 1997, №22, с. 1; Нурул ислам. 1997, № 5, с. 2; Новое дело. 21.11.1997.

51 Дагестанская правда, 27.01.1994; Северный Кавказ, 29.01.1994, с.1.

52 Цит. по работе: Шихсаидов А. Ислам в Дагестане // Центральная Азия и Кавказ. 1999, № 4 (5), с. 113.

53 Мусульманские духовные организации и объединения Российской Федерации. М., 1999, с. 31.

54 Дагестанская правда, 24.09.1999.

55 Бобровников В.О., Ярлыкапов А.А. Ваххабиты на Северном Кавказе // Ислам на территории бывшей Российской империи. Вып. 2 (в печати).

56 Дагестанская правда, 24.09.1999.

57 Распоряжение Правительства РФ от 13 октября 1996 г. № 505-рп // Собрание законодательства Российской Федерации. 1996, № 43, ст. 4909; Распоряжения Президента РФ от 14 мая 1997 г. № 185-рп и от 17 декабря 1997 г. № 529-рп // Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 20, ст. 2269, № 51, ст. 5801. Ср. интервью с А.В. Логиновым: Московский комсомолец. 11.11.1997.

58 Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 20, ст. 2269, № 51, ст. 5801; № 14, ст. 1720; № 23, ст. 2718, № 47 ст. 5489; № 39 ст. 4488.

59 Закон РД “О местном самоуправлении в Республике Дагестан”. Махачкала: Народное Собрание РД, 1995. Постановление Правительства РФ от 11 июня 1997 г. № 568 “Об основных направлениях реформы местного самоуправления в Российской Федерации” // Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 34, ст. 3984.

60 Собрание законодательства Российской Федерации. 1997, № 48, ст. 5525; № 49 ст. 5578.

61 Шихсаидов А. Ук. соч., с. 112.

62 Ярлыкапов А.А. Ислам у степных ногайцев в ХХ веке (историко-этнографическое исследование). Диссертация на соискание ученой степени канд. ист. наук. М., 1999, гл. III.

63 Нурул ислам. 1997, № 1, с. 1, 5; ср.: Дагестанская правда, 18.12.1996.

64 Известия, 14.08.1999.

65 The Moscow Times, 1.09.1999; Дагестанская правда, 24.09.1999.

66 НГ-Религии, 24.11.1999.

67 Бобровников В.О., Ярлыкапов А.А. Ваххабиты на Северном Кавказе // Ислам на территории бывшей Российской империи. Вып. 2 (в печати).

68 Нурул ислам. 1997, № 5.

69 Дагестанская правда. 14.06.1997.

70 Дагестан: этнополитический портрет. Сост. В.Ф. Грызлов. Т. 2, М., 1994, с. 39, 300; т. 4, М., 1995, с. 176; Полевые материалы А. Шурпаева; Полевой материал В.О. Бобровникова, собранный в 1999 г.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL