ГОСУДАРСТВЕННОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО И ПОИСК ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ В НОВЫХ СТРАНАХ ЗАКАВКАЗЬЯ

Александр ИСКАНДАРЯН


Александр Искандарян, директор Центра кавказских исследований (г. Москва).


Этнополитическая ситуация на постсоветском пространстве легко описывается в терминах построения национальных государств, этнической консолидации наций, трансформации этнонационализма в процессы государственного строительства. Процессы эти в разных частях бывшего СССР оказались чрезвычайно разнообразны, и следует предположить, что подобное многообразие закономерно обусловлено различием национальных традиций, политической культуры и этнокультурных особенностей соответствующих стран1. Конечно, нивелирующее влияние советской политической системы сказалось на том, что многие проблемы оказались общими для всех постсоветских государств, но общность не следует переоценивать. По мере развития становится все более очевидным, что Эстония, например, трансформируя свои политическую культуру и практику, становится все ближе к Северной Европе, а Таджикистан – к Афганистану, чем Эстония и Таджикистан – друг к другу. Даже такие близкие страны, как Грузия и Азербайджан, демонстрируют принципиально разные пути становления политических систем. Советский Союз, будучи не только тоталитарным, но и замкнутым обществом, искусственно вырывал входящие в него историко-культурные области из географического и культурного ареала, в котором они существовали до вхождения в состав Российской империи, а позже в СССР. Республики нивелировались, хозяйственные и гуманитарные связи за пределами СССР жестко регламентировались из Центра, специализация регионов почти не коррелировала с геополитическим положением. Так, то, что, например, Центральная Азия является частью Среднего Востока, а Балтия – Северной Европы, если и было заметно, то только в области культуры, религии и пр., то есть в сферах, не вполне подвластных режиму. Хотя и тут, возможно, были варианты, например, насаждение новых алфавитов и смена “по указу” этнической и культурной идентификации (Молдова, Таджикистан, Азербайджан). Торговать или, например, общаться с родственниками в Швеции было одинаково невозможно и латышу, и киргизу.

Закавказье также было оторвано от региона, частью которого являлось. В результате Кавказ, издревле выполнявший роль перекрестка, превратился в тупик, ибо южнее него располагались страны, которые не были в составе СССР и даже “социалистического лагеря”. Абсурдная ситуация, когда, к примеру, французский язык в Закавказье знало больше людей, чем персидский, создала иллюзию принадлежности не к той геополитической реальности, к которой эти государства принадлежат на самом деле.

Внешним выражением постсоветской общности, несомненно, являлись оставшиеся от советской власти системы властной вертикали, поскольку в момент ее создания реальное управление республиками осуществлялось из Москвы через комитеты КПСС, конституции союзных республик да и конституция СССР были бутафорскими образованиями и не должны были соответствовать требованиям функциональности. Сразу после обретения независимости выяснилось, что в новых условиях эта нефункциональность стала мешать государственному строительству. В частности, для всех республик был характерен громоздкий недейственный парламент и столь же громоздкая малоуправляемая структура исполнительной власти в регионах. Однако к настоящему времени проблема создания более или менее действенных (или, по крайней мере, не особенно “вредных”) законодательных органов и властных структур решена почти во всех постсоветских странах. Причем она решается наиболее адекватным для данной страны образом, будь то установление парламентской демократии с элементами сегрегации по этническому признаку, как в Латвии, или конституирование классического патерналистского общества, как в Туркмении.

Более того, следует предположить, что в большинстве случаев речь идет не о создании, а о восстановлении характерных для этих обществ политических организмов, так или иначе сохранявшихся при советской власти, несмотря на видимое единообразие политических структур. Эта тема требует отдельного исследования, но очевидно, что в Советском Союзе, при внешне жесткой, унитарной системе политической власти (обкомы КПСС, местные советы, КГБ и пр.), в разных регионах эти институты наполнялись совершенно разным содержанием. Если в республиках Центральной Азии комитеты партии и сельсоветы представляли типичные для политической культуры соответствующих народов структуры феодальной администрации со сложной системой представительства различных территориальных кланов и субэтнических групп, то в Закавказье они были скорее некоторым официальным прикрытием полукриминальных протобуржуазных элит. В этом смысле в некоторых регионах бывшего СССР эти особенности даже не трансформировались в новые, а просто поменяли внешние признаки и идеологический антураж, в реальности не изменившись даже на персональном уровне.

Что касается самой “больной” темы – межнациональных конфликтов, то с осторожным оптимизмом можно отметить: все стороны всех конфликтов достигли того баланса сил, при котором режим прекращения огня не является случайностью, а затягивание или ускорение процесса переговоров уже не могут в целом “перевернуть” ситуацию в регионе. С другой стороны, общие для СНГ процессы дезинтеграции на Кавказе усилены этнополитическими конфликтами и их последствиями. Государства Закавказья находятся не на этапе выработки своего отношения к интеграционным процессам, а на предыдущем этапе национальной самоидентификации2. Становление политических систем, аутентичных политической культуре соответствующих наций, позволит обеспечить устойчивое развитие соответствующих стран и обеспечить таким образом их внутреннюю стабильность. А уже после этого можно будет говорить о сотрудничестве государств региона между собой и связях с внешним миром.

После распада СССР стена, отделявшая Закавказье от соседей, рухнула, что привело к включению Закавказья в макрорегион. В последнее время многие аналитики употребляют термин “Новый Ближний Восток”, на мой взгляд, адекватно отражающий реалии. Конечно, речь идет пока только о тенденции, да еще только обозначающейся. Восстановление региональной идентичности – процесс тяжелый, иногда болезненный, но признаки его очевидны: от проекта железной дороги из Грузии в Турцию до изучения персидского языка в некоторых ереванских школах. На уровне самосознания политических элит и социума эти изменения могут быть незаметны – политики объявляют Кавказ частью Запада или даже Европы (речь, конечно, идет не о географической, а о культурно-цивилизационной ориентации), однако то, что Армения или Азербайджан являются членами ОБСЕ, не делает их реально европейскими странами. По крайней мере популярная в России концепция “ближнего” и “дальнего” зарубежий, в рамках которой Белоруссия для Грузии, например, ближняя страна, а Турция – дальняя, обречена на смерть, хотя бы в силу очевидной бессмысленности.

Уже первые годы независимости постсоветских стран показали тот, в общем, очевидный факт, что сложная система политических сдержек и противовесов, существующая в западных странах, отнюдь не является самоочевидной, а развивается в результате долгой истории развития политической культуры, конечным результатом которой может стать представительная демократия и гражданское общество. При этом формальные атрибуты демократии наличествуют во всех постсоветских странах – от Литвы до Узбекистана. Во многих случаях складывающиеся политические системы с известной долей вольности можно было бы назвать “имитационными демократиями”.

Если же говорить конкретно о закавказских государствах, то проблема формирования более или менее демократических политических систем там осложнялась двумя обстоятельствами. Первое из них – полное отсутствие демократических традиций. Территория Закавказья вошла в состав Российской империи в начале XIX века и никаким, даже ограниченным самоуправлением, как, например, Великое Княжество Финляндия или Королевство Польское, не обладало. До вхождения в состав России представительной демократии в Закавказье тоже не было. Грузия была до российского завоевания монархией, Армения и Азербайджан входили в состав Персии, также не отличавшейся либерализмом западного типа. Кроме того, существующие проблемы были усугублены последовательно выработанным социализмом моральным состоянием общества и граждан, при котором любые противоречия сравнительно легко приводят к массовому насилию и кровопролитию.

Вторым, очень важным фактором, осложняющим государственное строительство, явилось отсутствие традиций существования национальных государств как таковых. Если не считать неудачный опыт государств 1918–1921 гг., не успевший как-то отразиться на формировании политической культуры соответствующих народов, как минимум в виду кратковременности, единственной страной, которая имела государственность в Новое время, была Грузия, потерявшая независимость почти двести лет назад. Последнее армянское государство существовало 700 лет назад, и то не на территории нынешней Армении, а собственно азербайджанского национального государства не существовало никогда.

Соответственно нынешний этап развития обществ в Закавказье можно сравнить с эпохой становления национальных государств в Европе примерно XV–XIX веков. Прямые аналогии тут неуместны, однако и в тогдашней Европе поначалу речь шла о строительстве централизованной государственной системы, трансформации государств от хаоса к авторитаризму и только потом к имплантации элементов демократии параллельно с рыночной системой. Беда постсоветских стран в том, что строительство государства, внедрение рыночной экономики, создание политических институтов, поиски аутентичных моделей политической культуры, даже новую ментальность у населения, привыкшего жить в составе империй, приходится строить одновременно и в короткие исторические сроки. Не говоря о странах Балтии, где восстанавливаются политические системы, которые помнят еще живущие ныне люди, Закавказье находится отнюдь не в лучшем положении в сравнении с другими государствами постсоветского пространства. В Центральной Азии, например, традиции политической культуры, характерной для Среднего Востока, существовали еще непосредственно перед Октябрьской революцией в своеобразных формах государственности (Бухарский эмират и Хивинское ханство). Кроме того, политические системы тюркских среднеазиатских республик и Казахстана не подвергались тому демонтажу, которому подверглись советские властные структуры стран Закавказья в результате антисоветских революций – последних в Центральной Азии (за исключением Таджикистана) просто не было. Создание этноцентричных режимов в этих странах началось еще в советское время и плавно перешло в новую геополитическую эпоху. Экономическая же составляющая движения от знаменитого азиатского способа производства к рыночной экономике, можно с некоторой долей допущения сказать, еще и не начиналась.

В России также сейчас можно наблюдать процесс трансформации советской государственности в российскую, сопровождающийся свойственными этой стране сложностями, связанными опять-таки с изменением ментальности населения, вынужденного изживать имперские комплексы, но, во всяком случае, имеющий мало общего с проблемами строительства государства с нуля. По крайней мере проблема создания собственных МИДа, армии, полиции, финансовой системы и т.д. для России не стоит. Скорее речь идет об “ужимании” существовавшего государства до новых границ и смены идеологического антуража и экономической системы. В Закавказье же подчас даже название национального языка утверждается после долгих политических дебатов.

После обретения независимости закавказские страны прошли несколько этапов идентификации. На первом этапе государства только создавались, и спектр возможностей был для каждого из них очень велик. Предположим, Грузия при неудачном стечении внешних и внутренних факторов вполне могла распасться, Азербайджан – потерять гораздо больше территорий, Армения – почти исчезнуть с карты и т.п. Все это сильно повлияло бы на геополитический расклад в регионе. Однако со временем ситуация более или менее стабилизировалась, государства обретали свое лицо, и спектр возможностей их поведения сужался. Появились какие-то правила игры.

На втором этапе возникли уже так называемые ориентационные модели поведения. Национальные интересы начали строиться на довольно примитивно понятых закономерностях “realpolitique”: небольшие государства должны ориентироваться на какую-нибудь внешнюю силу. Миновав этап “Запад нам поможет”, государства Закавказья начали строить политику в качестве форпоста той или иной внешнеполитической силы в регионе, будь то Турция, Россия или “Запад”. При этом иногда страна-контрагент либо не была способна к патронированию, либо не выражала такого желания, либо просто ориентация была ложной в силу отсутствия субъектности контрагента (Запад или “исламский мир” являются политически дисперсными понятиями). К сожалению, многие политологи, в том числе на Западе, восприняли эти мифологемы всерьез, и стереотипы типа прорусскости одних государств, прозападности других и фундаментализма третьих вошли в оборот с легкой руки самих кавказцев. Все эти термины почти не несут никакой смысловой нагрузки. В применении к этнополитическим конфликтам скорее Россия может быть “проармянской” или “проазербайджанской”, чем наоборот. Демократизм совсем не обязательно означает прозападность, а ислам – радикализм. Христианская Армения очень сильно привязана экономически к Ирану, чего совершенно нельзя сказать о шиитском Азербайджане.

Некоторые черты складывающихся политических систем стран Закавказья, несомненно, обнаруживают сходство. Прежде всего, это собственно схема властной вертикали. Эта схема, которую иногда называют “полуторапартийной,” обязательно включает в себя т.н. партию власти. Речь здесь идет о зачастую неоформленном объединении людей и структур, реально допущенных к властной вертикали. Официальные политические партии, находящиеся у власти, могут выполнять всего лишь функцию подготовки кадров управленцев среднего звена или профсоюза для госслужащих. Последние тенденции показывают, что эти партии уже не выполняют и этих функций, превращаясь в полубутафорские образования. Можно предположить, что т.н. политические партии, являвшиеся в период распада Союза на самом деле широкими политическими фронтами с крайне аморфной структурой, и не могут превратиться в партии западного типа, полностью исполнив роль разрушающего тарана, и структуры для выявления и подготовки новых политических элит еще на стадии развала СССР. На сегодняшний день реальная власть сосредоточена в рамках государственных аппаратов, военной и бизнес-элит, а также руководителей регионов стран Закавказья. Эти процессы не оригинальны, они имеют аналогии во всех странах СНГ; и в России топливно-энергетический комплекс, формальные и неформальные объединения губернаторов или банковский капитал являются гораздо в большем смысле влиятельными политическими партиями, чем, например, “Яблоко”.

Собственно политическая оппозиция во всех трех закавказских странах оказывает мало влияния на реальную политику своих государств, хотя бы потому, что скорее отражает идейные разногласия, существующие в обществе, чем представляет интересы социальных и элитных групп. Эти реальные интересы представляют различные сообщества (в прессе их иногда называют кланами) внутри партий власти. Они в отличие от формальных партий аккумулируют в себе интересы различных бизнес-групп, которые в силу неразвитости рынка тесно сплетены с фракциями в государственном аппарате. Возможно, эти группы способны превращаться в зачатки политических партий будущего. Во всяком случае, их потенциал в этом смысле гораздо выше, чем у оппозиционных партий, которые представляют собой скорее клубы интеллектуалов или группы маргиналов.

Однако политические системы стран Закавказья имеют и значительные отличия, продиктованные различиями в исходной политической культуре, истории, ментальности народов, населяющих страну. Эта тема заслуживает отдельного исследования, но отличия складывающихся политических моделей, возможно, являются проецированием на современную политическую реальность глубоких культурологических различий народов, населяющих регион.

Наиболее классическим примером клановой структуры властной вертикали является Азербайджан. Система ротации элит строится по территориальному или родственному признаку, что приближает эту закавказскую страну к политическим системам родственных ей народов Центральной Азии3. Парламент и политическая оппозиция носят бутафорский характер, и реальная власть совершенно не связана с областью публичной политики. Эта система достаточно традиционна для местной политической культуры, она существовала неофициально и в советское время. Власть при этой системе достаточно устойчива и стабильна, но не содержит в себе внутренне легитимных механизмов ротации, что создает угрозу политических катаклизмов в момент смены персоналий. Во всяком случае, она не позволяет оппозиционным политическим партиям надеяться на приход к власти нединастическим или нереволюционным путем и тормозит политическое развитие страны. Создана жесткая система, не позволяющая пополнять управленческие структуры, исходя из соображений квалификации, образования, способностей и т.д. Если исходить из тезиса, что реальные изменения могут происходить только внутри партии власти, политическая система в Азербайджане не слишком расположена к модернизации. Однако Азербайджан уже неоднократно в постсоветской истории показывал возможности резких перемен.

Армянская политическая элита формируется из достаточно узкого круга людей, пришедших к власти еще во время революции 1988–1990 гг. Средние управленческие слои в республике также практически сформированы и оформляются в некую политическую касту, впрочем, пока еще достаточно гибкую в части рекрутирования в свою среду новых членов. В этой стране проблема отсутствия традиций вместе с чрезвычайно низким уровнем жизни и отсутствием экономических перспектив приводит к пауперизации и соответственно радикализации населения. С окончанием карабахской войны прекратилась консолидация общества вокруг власти. В результате в Армении наблюдается катастрофическое отчуждение власти от народа, и особенно от интеллигенции. Противостояние власти принимает почти всегда радикальный характер, митинговая активность достаточно велика, реального же влияния на процесс государственного управления политическая оппозиция оказывает очень мало. Таким образом, создается напряжение между наличием реально действующих демократических институтов (многопартийность, свобода слова и т.п.) и складывающейся олигархической системой политической власти. Напряжение это вкупе с децентрализованностью самих элит приводит к слабой внутренней легитимности каждого правительства, что пока не мешает партии власти манипулировать общественным мнением по мере необходимости, например во время выборов. Во всяком случае, перманентная нестабильность политического поля – в значительной степени результат не только отсутствия соответствующих традиций, но и последствие недостаточной обратной связи “государство – общество”.

Если говорить о Грузии, то в отличие от своих практически моноэтничных соседей она является поликультурной страной. Это обстоятельство в полной мере касается и политической культуры: Грузию явно можно разделить на несколько этнотерриториальных ареалов с выраженными различиями в политической культуре населения. Представляется, что и кровавые этнополитические конфликты, сотрясавшие эту страну, также в значительной степени отражают цивилизационные различия, существующие в рамках грузинского государства. Именно в Грузии радикальная оппозиция смогла прийти к власти в лице режима Гамсахурдиа, превратившего непримиримость и поиск врагов в стержень внешней и внутренней политики4. Радикализм и националистическая риторика вкупе с непрофессионализмом привели Грузию практически к состоянию гражданской войны. Правительству Шеварднадзе удалось стабилизировать ситуацию и даже добиться экономического роста, однако проблема межрегиональных и субэтнических противоречий не может быть устранена быстро. Тбилисское правительство и теперь ограниченно контролирует территорию страны, некоторые провинции не контролируются вообще. Политический статус-кво сохраняется, но общество нуждается в выработке моделей взаимодействия различных историко-культурных областей друг с другом и с Центром. Этого не сделано даже на уровне Конституции, не говоря уже о политической практике. Если же некоторая модель федерального устройства страны не будет выработана в ближайшие годы, децентрализация грозит стать хронической, не давая Грузии стать полноценным государством.

Удручающее зрелище этнических конфликтов, экономического кризиса и упадка уже сейчас обнаруживает черты, свидетельствующие не только об относительной военной стабильности, но и о реальных шагах руководства всех трех стран Закавказья на пути возрождения экономики. Политическая и отчасти экономическая стабилизация – объективный процесс, характерный для всех стран СНГ5. Постепенно формируются политические институты, создаются властные вертикали, а затем правительства самостоятельно или под давлением международных финансовых организаций приходят к необходимости экономических реформ. Жесткая бюджетная и финансовая политика рано или поздно начинает давать плоды. Экономика начинает приспосабливаться к дезинтеграции бывшего единым экономического пространства. Рыночная экономика строит связи по своим законам, и эти связи не обязательно совпадают с теми, которые навязывались экономикой директивной.

Место России в регионе – отдельная тема, увы, чаще становящаяся предметом идеологических споров, нежели научного анализа. В числе прочих региональных держав (Турция, Иран, США, которая в силу своей специфики является региональной державой в любой точке мира) Россия является одной из важнейших, если не самой важной, внешней силой в Закавказье. Бывшая метрополия обладает достаточно большими возможностями влияния на закавказские государства. Эти возможности объективны и существуют независимо от вектора осознанной политики российского правительства6. Российские вооруженные силы находятся в двух из трех государств региона (кроме Азербайджана), этнические славяне составляют существенный процент населения также двух (кроме Армении) стран Закавказья. Экономическое влияние бывшей метрополии на страны, ранее являвшиеся придатками огромного хозяйственного механизма и совершенно не приспособленные для самостоятельного существования, трудно переоценить. Длительное пребывание в составе СССР сделало экономики этих стран абсолютно непригодными к нормальной конкуренции в условиях мирового рынка, тем самым жестко привязывая их к стране с тем же типом экономики, но при этом гораздо более мощной.

Тем не менее российское влияние в Закавказье является единственной внешней силой в регионе, имеющей тенденцию к уменьшению. Вопреки широко распространенному в политических кругах России мнению основной вектор политических и экономических процессов в Закавказье – это не реинтеграция, а дезинтеграция. По сравнению с другими регионами СНГ процессы экономического дистанцирования от России в Закавказье протекают более выпукло. Этнополитические конфликты привели к блокадам в регионе. Из-за абхазского и югоосетинского конфликтов Грузия практически лишена возможности сухопутной доставки грузов из России. Армению от России отделяет, с одной стороны, Грузия, а с другой – Азербайджан, путь в который из России пролегает через Чечню и Дагестан.

Энергетический кризис, также явившийся следствием войн и блокад, привел к коллапсу промышленности советского типа (по крайней мере, в Грузии и Армении), в свое время, естественно, интегрированной в общесоюзный хозяйственный комплекс. Послереформенное экономическое развитие стран региона, когда связи субъектов экономики строятся по рыночному, а не директивному типу, также способствует дистанцированию от труднодоступной России.

В результате давление России на страны региона все больше приобретает внеэкономический характер. Прямое военно-политическое влияние России на Армению, Грузию и Азербайджан, очевидно, будет сохраняться еще долго вне зависимости от реальной экономической вовлеченности бывшей метрополии в региональный рынок. Правда, ей придется все больше вступать во взаимодействие с другими региональными силами.

Очень трудно предположить, что вектор российской политики на Кавказе резко изменится, хотя бы потому, что влияние России в регионе объективно и зависит в основном от долговременных факторов. Но хотя оно, несомненно, будет уменьшаться, тем не менее и в будущем балансе сил в регионе Россия заведомо будет занимать одно из важных мест, как оно и было в начале XIX века, когда Россия еще не завоевала Закавказье.

В новой полицентричной реальности Азербайджан и Грузия, вероятно, будут продолжать демонстрировать прозападность и дистанцироваться от России, не забывая, впрочем, о реверансах в сторону бывшей метрополии. Нефтяной фактор продолжает использоваться в качестве средства политического лоббирования на Западе, а угроза выйти из СНГ – как средство давления на Россию. Наивные попытки решить внутренние этнополитические конфликты чужими руками рано или поздно прекращаются, что приводит к поиску реального баланса внешних и внутренних сил региона.

Армения, в свою очередь, продолжает подчеркивать пророссийскую ориентацию в не самых жизненных для себя вопросах, как-то: интеграция в СНГ (а точнее, разговоры о ней), расширение НАТО, глобальные вопросы на международной арене и пр. При этом жесткую политику в ключевых для себя проблемах (прежде всего это Карабах) Армения едва ли изменит, даже если Россия кардинально изменит свою позицию.

Что касается других стран региона, то как только влияние Москвы перестало заполнять 100% политического и экономического пространства Закавказья, освободившееся место превратилось в поле соперничества между ними. Речь идет прежде всего о двух региональных сверхдержавах – Турции и Иране. В этом смысле ситуация также возвратилась к традиционной – до начала XIX века эта модель просуществовала около тысячи лет. А если геополитическим предшественником Турции считать находившуюся на ее месте Византию, то и две тысячи7.

Турция, как член НАТО и светское государство, традиционно воспринимается на Ближнем Востоке, да и на самом Западе, как форпост Запада в мусульманском мире, в противовес фундаменталистскому Ирану. Формированию таких представлений способствовала устойчивая антииранская позиция США, сложившаяся еще со времен Хомейни. Вне зависимости от реальной наполненности этих представлений соперничество между этими странами воспринимается как борьба между демократией и мракобесием. Исходя из этой схемы, невозможно реально представить расклад сил в регионе.

Самым “про-западным”, а следовательно, про-турецким государством региона, несомненно, является единственная мусульманская страна Закавказья – Азербайджан. Конечно, играет роль и то, что из всех народов тюркской языковой группы азербайджанцы этнически и лингвистически наиболее близки туркам. Однако важнее, видимо, и то место, которое Азербайджан пытается занять в складывающейся геополитической системе на юго-западе Азии. Он пытается стать для государств юга бывшего СССР мостом в Турцию, в той степени, в какой Турция является мостом на Запад для Азербайджана. Внешним выражением этих тенденций являются попытки создания глобальных транспортных коридоров Центральная Азия – Азербайджан – Турция в обход России и Ирана.

Вторым, казалось бы, парадоксом ориентации стран региона явилось то, что наилучшие отношения у Ирана сложились с христианской Арменией, находящейся в состоянии конфликта с мусульманским Азербайджаном. На самом деле, конечно, никакого парадокса тут нет. Армения в условиях войны и блокад оказалась зажатой между Азербайджаном и дружественной ему Турцией. Единственным “окном” во внешний мир оказался Иран. Примерно с 1994 года, когда, с одной стороны, были налажены коммуникации с Ираном (был построен мост через пограничную реку Аракс, началось строительство дороги из центра Армении к границе), с другой – доставка грузов из России воздухом стала слишком дорогой, доля экспорта из Ирана и через Иран начала приобретать непропорционально большой вес в структуре армянского импорта. Немаловажную роль играют и политические соображения. Ввиду подчеркнуто “протурецкой” ориентации Азербайджана, определившейся еще во времена президента Эльчибея, а также наличия в Иране собственного пятнадцатимиллионного азербайджанского населения, компактно проживающего на территории т.н. Южного Азербайджана, Иран совершенно не заинтересован в росте могущества Азербайджанской Республики. Тем более что в последней существуют политические силы, выступающие за объединение с Южным (Иранским) Азербайджаном. Именно в этом причина не афишируемых, но достаточно хороших отношений Ирана с соперником Азербайджана в регионе – Арменией.

Если говорить о Грузии, то попытки дистанцирования от России не могут не привести к поиску альтернативных партнеров, и им не может долго выступать абстрактный “Запад”. Последние годы Грузия лоббирует маршрут трубопровода от Каспия к Черному морю чуть ли не больше самого Азербайджана. Представляется, что нефтяной фактор имеет скорее геополитическое, чем экономическое значение. Реально разведанных нефтяных запасов на каспийском шельфе значительно меньше, чем в Западной Сибири или в Персидском заливе. Однако трубопровод сам по себе воспринимается элитой Азербайджана и Грузии как инструмент для реального выхода стран региона из ситуации односторонней зависимости от России. Ожидание нефтяного бума становится чуть ли не главным содержанием местной политики.

К сожалению, схематическое представление о региональной политике существует не только в кабинетах МИДов молодых государств, но и на Западе. В данном случае речь идет не только о Турции, но и о классическом Западе, в первую очередь о Соединенных Штатах. Являясь в каком-то смысле одной из самых влиятельных региональных сил, США ведут себя в Закавказье отнюдь не как региональная держава. Со времен американских заложников в Тегеране Соединенные Штаты остаются во власти антииранских фобий, основанных на специфике внутриполитического устройства Ирана, а не на его реальном внешнеполитическом весе. Отражается же это на межгосударственных отношениях, в результате чего возникает перекос баланса сил в регионе. Вопреки расхожим представлениям нефть и процветание не могут привести к миру. Скорее наоборот – в условиях мира возможен нефтяной бум. Причем мира не нынешнего – это скорее не мир, а “отсутствие войны”. Ситуация, когда в регионе будут соседствовать богатые и признанные Азербайджан и Грузия, нищие и непризнанные Карабах и Абхазия, “довольная” Турция и “недовольные” Россия и Иран, чревата тем, что она либо никогда не наступит, либо насильственно будет изменена. Только глобальный баланс всех внешних и внутренних сил способен привести к реальному миру в регионе. Поиски этого баланса – длительный и мучительный процесс, и, конечно, в рамках структур типа Минской группы его вести просто невозможно. Вполне вероятно, что большее дипломатическое и политическое присутствие в регионе европейских стран и организаций как отдельной силы могло бы способствовать установлению такого баланса. Ситуация, когда слова “Запад”, “Турция” и “США” являются синонимами, хотелось бы надеяться, является всего лишь болезнью начального этапа вхождения Закавказья в мировое сообщество. Четкое осознание национальных интересов элитой трех стран, изживание комплекса несамостоятельности открывает регион для различных сил извне и неминуемо приведет его к включению в макрорегион и возвращению функции перекрестка, так характерной для Кавказа, – стоит только взглянуть на карту8.

Стабильность государства и экономические реформы, в свою очередь, могут привести к медленному формированию среднего класса и осознанию им своих интересов. Особенно это важно для такого конфликтогенного региона, как Кавказ. В условиях, когда общество осознает слишком высокую цену дестабилизации, создается временной лаг для формирования исторической инерции свободного от тоталитаризма существования9. Следует учитывать, что годы кризиса, государственного строительства, конфликтов изменили страны Закавказья настолько, что реанимация прошлого невозможна вне зависимости от желания элит и населения. Это в равной степени касается как области политики, так и области экономики и геополитики. Действительно, исчез Советский Союз, исчезла единая директивная система хозяйствования, в которую так жестко были интегрированы бывшие советские республики Закавказья. В связи с этим возрождение экономики возможно не способом реставрации, а по пути поиска новых способов существования. Экономика советского типа с гипертрофированной тяжелой промышленностью, огромным военно-промышленным комплексом в рамках таких маленьких государств возродиться не может. Открытость экономик и региону, и миру безальтернативна для стран Закавказья. Процесс осознания этого обществом и политической элитой этих государств – важнейшая часть обретения политической идентичности, вслед за которой может прийти и осознание необходимости регионального сотрудничества.


1 К.Янг. Диалектика культурного плюрализма: концепция и реальность. В сборнике: "Этничность и власть в полиэтничных государствах". Москва, "Наука", 1993г.

2 А. Загорский. Основные тенденции развития Содружества Независимых Государств. В сборнике: “Страны бывшего СССР и европейская безопасность” Москва, "Международные отношения", 1994г.

3 А. Умнов. Россия в Средней Азии и на Кавказе: мифы, проблемы, решения. В сборнике: “Ближний Восток и современность”, Институт изучения Израиля и Ближнего Востока. Москва 1996.

4 Спорные границы на Кавказе: под ред. Бруно Коппитерса, изд. Весь Мир, М., 1996

5 The Former Soviet Union and European Security:Between Integration and Re-Nationalization, eds. Hans-Georg Ehrhart/Anna Kreikemeyer/Andrei V.Zagorski, Nomos Verlagsgesellschaft, Baden-Baden, 1993)

6 Crisis Management in the CIS: Wither Russia? eds. Haans-Georg Ehrhart / Anna Kreikemeyer/ Andrei.V. Zagorski. Nomos, Baden-Baden, 1995.

Charles Fairbanks. The Postcommunist Wars. Journal of Democracy, # 4, October 1995.

7 Suat Ilhan. Geopolitic Development and the Turkish World in: Eurasian Studies. Ankara, Turkey, 1995.

8 Neil MacFarlein. The CIS and European security in: Balancing Hegemony. Queens University, Kingston, Canada, 1997

9 "Северный Кавказ – Закавказье: проблемы стабильности и перспективы развития". Под ред: Александр Искандарян, Ольга Воркунова. Москва 1997.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL