НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ К СИТУАЦИИ В ГОСУДАРСТВАХ ЦЕНТРАЛЬНОАЗИАТСКОГО РЕГИОНА

Рустем ДЖАНГУЖИН


Рустем Джангужин, доктор философских наук, представитель журнала "Центральная Азия и Кавказ" на Украине.


Когда государства Центральной Азии вступили на самостоятельный путь развития, там образовалась новая, довольно устойчивая генерация национальной номенклатурной буржуазии. Она, вооружившись лозунгами о необходимости возрождения независимых национально-государственных образований, пришла к власти. Общество надеялось на то, что эта группа будет претворять в жизнь весьма важные институциональные и социальные преобразования. На деле же произошло совсем иное: правящая группа аккумулировала власть и капитал в собственных руках, но использовала эти ресурсы исключительно в целях личного обогащения и защиты собственных интересов и прав, оставив народ за порогом не только элементарного достатка, но и цивилизованной истории.

Сегодня можно сколько угодно говорить о надругательстве над общечеловеческими гуманистическими ценностями, о нарушении принципов социальной справедливости. Однако факт остается фактом: власть коммунистической партии, а также ее капиталы, называемые до недавнего прошлого “совокупной социалистической собственностью”, превратились в прочный базис для надстройки – сверхкапиталов малочисленного, но как никогда могущественного класса новых собственников, которые не собираются делиться ими со своими согражданами.

Но как призывал еще Б. Спиноза: “Не плакать, не смеяться, но понимать”.

В этом смысле происходящий в государствах Центральноазиатского региона процесс трансформации общества и качественные характеристики возникшего здесь социально-политического ландшафта служат иллюстрацией непреложной политологической истины, состоящей в том, что механическая рецепция социальных и культурных форм, возникших в ином историко-культурном контексте, может (и должна была) дать совершенно иные, радикально отличающиеся от ожидаемых, результаты. И не столь важно, что привнесенные извне формы могут при этом сохраняться без сколько-нибудь заметных изменений. Важнее в нашем случае другое: сам их, по определению, имитационный характер несет в себе широкий набор качеств, которые не только не совпадают, но и противоречат этим формам.

В силу указанных причин система правовых норм, отраженная в конституциях этих стран, существует лишь как внешняя, декларируемая форма, не имеющая действенных механизмов для своей аутентичной актуализации.

Анализируя возникшую ситуацию, можно уже со всей определенностью говорить о том, что волна так называемого перестроечного романтизма, докатившаяся в конце 80-х годов до Центральной Азии, канула в Лету. Означает ли это, что новый мировой порядок с его новыми ценностными ориентациями оказался за пределами досягаемости вновь возникших обществ в государствах Центральной Азии? Каковы результаты того, что произошло в жизни и политической судьбе этих обществ?

Необходимо признать, что негативные процессы, начавшиеся с момента обретения государственного суверенитета бывшими среднеазиатскими республиками СССР, беспощадно уничтожили культурные и материальные ценности, созданные несколькими поколениями людей за период большевистской власти. Но не только их. Новый период безвременья нанес значительный ущерб духовным и нравственным ценностям и культурным завоеваниям, которые сберегались народом на протяжении всей своей истории. Однако еще большую озабоченность вызывает массовая социальная депрессия, утрата народом и его интеллигенцией созидательной пассионарной энергии, социальных ориентиров, направленных на конструктивное преобразование жизни. Народы Центральноазиатского региона растерялись перед контрпродуктивной деятельностью своей новой/старой национальной номенклатуры, которая перехватила инициативу у опьяненного гласностью и начальными признаками демократии авангарда общества. Именно этим “моментом безвременья” успешно воспользовалась национальная номенклатура. Обманно выдав себя за тех, на кого возлагали большие надежды народы, безоглядно верившие в скорое обретение чувства человеческого достоинства, представители номенклатуры беспрепятственно взошли на опустевший ненадолго политический пьедестал.

Конечно, следует все же признать, что комплекс социальной жизни нации не состоит из одних только позитивных признаков. Все, что возникает в жизни нации, вырастает из многокомпонентного психофизиологического состава, который сложился в данном обществе на всех предшествующих ступенях его историко-эволюционного развития и который, набрав кинетическую энергию, становится в новых условиях реальным содержанием и формой его современного существования. Причем эти качественные признаки и характеристики отнюдь не всегда имеют благообразный вид.

Можно сколько угодно сокрушаться по поводу не состоявшегося “пира демократии”, присваивать себе исключительное право на страдание, связанное с утратой народом коллективной воли, веры и идеалов. Но гораздо продуктивнее будет мужественно взглянуть на происходящее, в котором отчетливо проявила себя коллективная физиономия народа, оказавшегося в кризисной ситуации. Увы, она отнюдь не так привлекательна, каковой себе представляют ее романтики национальной идеи. А потому не имеет ровным счетом никакого значения то, каким народ и его сладкоречивые глашатаи национальной идеи хотели бы выглядеть. Важно другое – умение разглядеть за случайными и второстепенными признаками и характеристиками многоуровневую структуру, составляющую внутренний каркас исследуемого общества, взаимоотношение составляющих ее элементов, центробежных и центростремительных сил, определяющих основные векторы социокультурного развития общества, а также те закономерности, которые определяют место и роль каждой страны и каждого народа в системе международного сообщества.

Все, что произошло с народами Центральноазиатского региона в период перехода к новым формам государственного устройства, имело свои объективные и закономерные основания. Кризис идеи национально-государственного возрождения возник отнюдь не в результате срыва исторического витка в развитии цивилизационного процесса, в который центральноазиатские общества не сумели вписаться с первой попытки. Он возник в результате неправильной ориентации политической элиты, которая в конце 80-х годов создала и возглавила национально-демократические движения. Вопреки логике социально-политического развития они пытались ориентировать общество на осуществление полномасштабных социальных и политических перемен посредством только лишь своего прихода к власти. Если принять этот тезис в качестве методологической предпосылки анализа, то необходимо особо акцентировать внимание на анализе деятельности политической элиты, возглавившей в тот период так называемые Народные фронты.

Автор знаком с деятельностью этих политических институтов “изнутри”, в качестве отнюдь не стороннего наблюдателя, а потому имеет возможность и этическое право высказать относительно их деятельности некоторые замечания методологического характера.

Активы этих движений состояли преимущественно из людей, которые не имели опыт общественной и аппаратно-управленческой работы. Они часто использовали в качестве лозунгов броские и политизированные поэтические метафоры, имеющие к действительности весьма опосредованное отношение. С точки зрения профессиональной политологии, социологии и экономики, все эти лозунги и призывы ничего не значили.

Оставляют желать лучшего также их методы ведения диалога с властями. Такой диалог осуществлялся во время многочисленных и шумных митингов, на которых произносились яростные и зажигательные речи, клеймящие тех или иных персон из состава правящей номенклатуры.

На фоне происходящего актив народных демократических движений наотрез отказывался проводить с возбужденными народными массами просветительскую работу по разъяснению необходимости осуществления политических и экономических преобразований. Отказывался, поскольку сам этот актив не имел никакого представления об объективных закономерностях политического и социально-экономического развития общества и его государственных институтов.

Результат оказался предсказуем. Все эти национально-демократические движения стали жертвой собственного поверхностного и небрежного отношения к тем универсальным законам историко-социального развития общества, которые нельзя игнорировать, как нельзя игнорировать законы гравитации тому, кто строит летательный аппарат.

Впрочем, здесь никаких исключений из правил нет. Напротив, все, что произошло в последующем, является иллюстрацией непреложных законов политического развития, выведенных самой историей и описанных учеными. Один из идеологов евразийства историософ Л.Н. Карсавин спустя несколько лет после установления в России диктатуры большевистского режима писал, что “революция раскрывает природу народа в ее расплавленном состоянии. А “ближайшая к природе власть, – говорил Платон, – есть власть сильного”. Понятно, что в разрушительной борьбе стихий новая государственность может утвердить себя лишь актами элементарного и жесточайшего насилия”.

Еще в 70-е годы, на начальной ступени знакомства с национально-освободительными движениями в колониальных странах, автора особо интересовали процессы обретения национально-государственного суверенитета в странах Африканского и Латиноамериканского континентов. При всех особенностях этих процессов в указанных странах с закономерным постоянством проявляло себя одно, общее для данных государств, качество. Суть его состояла в том, что романтизм, ведший людей на отчаянную борьбу и героические жертвы в войне с колониализмом, с момента обретения новыми странами государственного суверенитета вытеснялся иными, отнюдь не позитивными чертами, привнесенными в новую жизнь пришедшими к власти автократическими режимами. Черты эти, к нашему общему несчастью, стали хорошо известны и нам. Это вопиющее несоблюдение политических и гражданских прав и свобод личности, унижение ее человеческих достоинств, узурпация власти в руках правящей верхушки общества, тотальная коррупция и, как закономерное следствие, пауперизация тех слоев населения, которые были вытеснены властями за пределы реального участия в конструктивном преобразовании общества и в справедливом распределении совокупно произведенных продуктов. Надо ли говорить о том, что все эти признаки приобрели во вновь возникших государствах чуть ли не конституционный статус. Эти негативные признаки, характеризующие новые государственные образования, возникшие во второй половине ХХ века, стали главной причиной того, что некоторые представители либерально-демократической интеллигенции из франкоязычной Африки обратились к мировому сообществу с предложением ввести на территории их стран “режим колониального либерализма”. Не правда ли, очень знакомый всем жителям Центральноазиатского региона тезис, характеризующий мотивацию некоторых групп населения этих стран к возврату в общее советское государство, в котором если и было плохо, то уж по крайней мере одинаково плохо всем.

Повторюсь, что в период формирования и активной деятельности так называемых “народных фронтов” первоочередной задачей каждого из них стало требование предоставления национально-государственного суверенитета. Но их участники не осознавали того, что политические свободы должны вырасти из созданных в обществе демократических институтов и что демократии и либерализму предстоит научиться, мучительно преодолевая закоснелую инерцию патерналистских ожиданий, взращивая в себе и в обществе персональную ответственность за происходящее вокруг. И, наконец, то, что политическая культура составляет часть общей культуры, мало кого заботило. А ведь были еще проблемы, так сказать, прикладного характера, к примеру, такие, как формирование культуры управления, основанной на либерально-демократических принципах. К этому же ряду можно отнести и полное отсутствие механизмов для защиты гражданских прав, политических и личных свобод граждан, а также механизмов общественного контроля над действиями властей. В горячке политической борьбы об этих механизмах речь почти не велась.

Говоря иными словами, действия народных фронтов в те годы были направлены на завоевание политической власти, а не на формирование в обществе социальных структур, могущих в короткое время стать надежным гарантом необратимости начавшегося процесса демократизации общества и его институтов. Но широкомасштабные движения народных фронтов могли и должны были стать питательной средой для возникновения полноценных политических партий, могущих выйти на общенациональный политический подиум в самом ближайшем будущем.

Однако все произошло иначе. Воспользовавшись ситуацией, пошатнувшаяся было номенклатура “подобрала лежащую на земле власть” и, вооружившись, где национал-патриотической риторикой, где квазидемократическим популизмом, поначалу вернула утраченные позиции, а в последующем укрепила свое господствующее положение. Более того, новая ситуация оказалась для новой/старой власти выигрышной. Теперь она могла уже не оборачиваться с тревогой на некогда всесильный московский Кремль, поскольку гарантом ее неприкосновенности теперь уже выступали высшие международные инстанции и институты, а “критика снизу” стала выдаваться ею за отсутствие должного патриотизма.

Сегодня можно бесконечно долго говорить о том, насколько соответствовало известное “беловежское соглашение” логике развития событий. Скорее всего, оно позволило правящей в те времена необольшевистской элите, испытавшей короткий период паники и деморализации, перехватить инициативу и превратить лозунги демократически настроенной группы общества в собственную риторику. Именно это обстоятельство позволило партийной верхушке остаться у власти.

Однако такое объяснение раскрывает лишь формальную сторону события. На самом деле характер развития демократических процессов в центральноазиатских обществах показывает, что они не успели приобрести достаточную мировоззренческую и политическую зрелость, не выработали полноценные и надежные институциональные структуры, способные взять инициативу в собственные руки и направить энергию общества в созидательное русло. Именно поэтому, по моему убеждению, представители демократически ориентированных групп общества были отодвинуты на периферию политических процессов. Там же, где к власти пришли выдвиженцы “демократической волны” (в Азербайджане, Армении, Грузии и Кыргызстане), они посеяли ростки социального хаоса и всеобщего разочарования в происшедших переменах. Результат известен. Демократические лидеры этих стран либо не сумели удержать власть в своих руках (Эльчибей – в Азербайджане, Гамсахурдиа – в Грузии), либо постепенно, шаг за шагом, приобрели все признаки правившей до них партийной номенклатуры (Тер-Петросян – в Армении, Акаев – в Кыргызстане). Тем самым они вернули в жизнь общества если и не благополучие, то, по крайней мере, относительную социальную стабильность. Как здесь не вспомнить роман “Ирреволюция” Паскаля Лэне, написанный непосредственным участником “майских событий” (1968 года) в Париже. Увидев полное безразличие к революции со стороны тех, во имя кого она делалась, т.е. народа, автор делает вывод, что “революцию спасли полицейские”.

Иными словами, поражение революции оказалось для нее благом, так как у нее не было ясных социально-политических целей. По этой причине народ не воспринял ее.

Не мною замечено, что человечество на протяжении своей истории пришло к пониманию того, что единственный закон, следование которому может сохранить человечество как род, – это закон, защищающий индивидуальные права и свободы человека. Все остальное (род, племенной союз, государство и его институты, а также общественные объединения) было признано производным от главной величины – от личности самого человека, его социальных и политических прав. Более пятидесяти лет назад этот закон приобрел конституционный статус и лег в основу текста Декларации прав человека.

Сегодня ни одно государство в мире не может открыто игнорировать фундаментальные положения этого документа. Но дело состоит в том, что между буквой Основного закона и реальным воплощением декларируемых гуманистических позиций, защищающих демократические права и свободы человека, расположено “неартикулируемое пространство”, в котором происходит циничное глумление над идеалами гуманизма.

Автор хорошо знаком с последней, всенародно принятой редакцией Конституции Республики Казахстан. Помнится, что в процессе обсуждения текста Основного закона некоторыми независимыми экспертами были сделаны осторожные предостережения о том, что принципы, заложенные в его основу, “кроятся под фигуру президента”. Возражая им, апологеты новой редакции утверждали, что обсуждаемый всенародно документ ориентирован на так называемый “переходный период”, во время которого власть должна концентрироваться в руках президента.

Интересно, что именно в это время в СМИ Казахстана и во всем информационном пространстве СНГ началась кампания по политической реабилитации генерала Пиночета.

В конце концов нужная властям редакция Основного закона была успешно проведена через общенациональный референдум, и “народ получил то, что заслужил” – неограниченную и практически не контролируемую никакими конституционными механизмами и нормами власть одного лица. Причем даже такой формально надзорный институт, каковым являлся до последнего времени Конституционный суд Казахстана, был заменен Конституционным советом – институтом, имеющим несоизмеримо меньший статус. На следующем этапе Ассамблея народов Казахстана (не имеющая, кстати, никакого легитимного статуса) обратилась с предложением к народу Казахстана о продлении полномочий действующего президента страны до 2007 года. И снова “самый демократический форум общественного волеизлияния” – общенародный референдум – поддержал это предложение. Вслед за этим инсценированные с привлечением “альтернативных кандидатов” (каковыми выступили штатные исполнители из числа номенклатуры) общенациональные выборы дали нужный процент голосов для продления полномочий действующего президента до 2007 года. Пока до 2007 года. Позволительно будет спросить: кто после этого осмелится заявлять о том, что эта власть не легитимна?..

Оговорюсь, что в принципе я ничего не имею против того, когда власть в стране на определенном этапе развития осуществляется одним человеком. К тому же общество вправе добровольно делегировать конституционно избранному президенту всю полноту власти, если оно этого желает. Ведь никто не отрицает права некоторых европейских стран сохранять у себя режим конституционной монархии. Надо только называть вещи своими именами. И помнить при этом, что ни одно из существовавших в прошлом и существующих ныне монархических государств не обходилось без жесткой и в достаточной мере эффективной системы, контролирующей границы власти своего суверена.

Механизм контроля власти, возникший в прошлом, выполнял функцию надежно выверенного противовеса, гармонизирующего отношения власти и общества. Утвержденные Верховным законом государства и освященные вековыми традициями социальные институты, каковыми были независимая судебная власть, советы старейшин, а также институт третейских судей (некий прототип апелляционного суда), в значительной мере компенсировали отсутствие в обществе демократических социальных образований.

Проблемы, связанные с рецепцией демократических ценностей, выработанных в странах, имеющих устойчивые либерально-демократические традиции, выходят за непосредственные границы статьи. Позволю себе только обратить внимание на непременное условие всякой деятельности, связанной с областью социальной политики: при осуществлении социально-политической реконструкции действительности необходимо исходить из единственного приоритета – создания реальных предпосылок для развития процесса демократизации общественной жизни, гражданских прав и свобод каждой отдельной личности. При иной системе координат, когда приоритетами выступают партийные, корпоративные либо групповые интересы, единственным и закономерным результатом политических завоеваний будет реванш авторитаризма.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL