ПРОТИВОСТОЯНИЕ МЕЖДУ ТБИЛИСИ И БАТУМИ, ИЛИ О ПРОБЛЕМАХ СОБРАННОСТИ НАЦИИ И ПОЛНОТЕ ГОСУДАРСТВА

Отар ЗОИДЗЕ
Давид БЕРДЗЕНИШВИЛИ


Отар Зоидзе, научный сотрудник Центра развития и сотрудничества Грузии.

Давид Бердзенишвили, научный сотрудник Центра развития и сотрудничества Грузии.


Аджария – историческая провинция Грузии. Существование грузинской провинции в качестве автономной республики в пределах Советской Грузии само по себе является выражением определенных особенностей: Аджария была единственной автономной республикой, которая была создана не по национальному признаку. Ее существование было обусловлено историко-политическими и религиозными обстоятельствами. Эта особенность определяет характер тех взаимоотношений, которые сложились между Тбилиси и Батуми в последние 5–6 лет. Эти взаимоотношения можно определить как противостояние, но не конфликт. Вышеуказанные особенности (анализ которых будет дан ниже) обусловили невозможность перерастания противостояния Тбилиси – Батуми в “холодный” или “горячий” конфликт, что, в свою очередь, вызвало исключение Аджарии из ряда этнополитических конфликтов, возникших на территории бывшего Советского Союза. Именно поэтому противостояние Тбилиси – Батуми не вызывает такого же многостороннего и концентрированного внимания, как тот или иной этнополитический конфликт. Тем не менее без правильного решения аджарской проблемы невозможно достижение реальной, а не призрачной стабильности в Грузии и на Кавказе.

Глубокий анализ аджарской проблемы необходим для ее грамотного решения. Противостояние Тбилиси – Батуми в той форме, в которой оно существует сегодня, началось с 1991 года после краха коммунистического режима в Грузии. После государственного переворота и других известных событий Аджария постепенно превратилась в изолированный регион Грузии. Впрочем, “регионом” Аджарию можно назвать лишь условно, так как на фоне военного переворота, гражданской войны, конфликтов в Абхазии и Цхинвальском регионе, на фоне слабости Тбилиси республика постепенно приобрела вид реального государственного образования лишь формально. Аджария превратилась во фрагментарное государство, где юрисдикция тбилисских властей распространялась лишь формально. Аджарская власть полностью контролировала существующие на ее территории общегосударственные властные структуры: таможню, прокуратуру, суд, полицию, морской департамент. На административных границах Аджарии появились блокпосты с вооруженными отрядами. Аджария, как третья сторона, открыто объявила о нейтралитете в грузинско-абхазском конфликте. Аджарские власти проводили независимую от Тбилиси политику по отношению к частям русской армии, дислоцированным на ее территории. Так же независимо от Тбилиси аджарские власти открыто объявили себя сторонниками и проводниками прорусской политики. Депутация сторонников аджарской власти (в отличие от других депутатов того же региона) в грузинском парламенте представляла собой явное аджарское лобби в Тбилиси, сферой активности которого были отнюдь не общегосударственные вопросы, а защита интересов Аджарии.

Тбилисско-батумское противостояние неоднократно проявлялось в различных формах: демонстрация военной техники русской армии на улицах Батуми; присвоение российских государственных орденов и военных чинов высшим должностным лицам Аджарии; предъявление ультиматума в связи с “нарушением” грузинскими военными самолетами воздушного пространства Аджарии; разделение населения Аджарии на коренное (аджарцы) и некоренное (другие грузины).

Выделение Аджарии из государственно-правового пространства Грузии проявилось и в других формах. В Аджарии установился особый политический режим: авторитаризм без бутафорной демократической маски, что проявилось в фактическом роспуске Верховного Совета созыва 1991 года, преследовании и запрете свободной прессы; в репрессиях по отношению к политической оппозиции, в замораживании экономических реформ.

Существующее тбилисско-батумское противостояние, естественно, не является следствием деятельности отдельных личностей, будь то представители аджарской или тбилисской власти. Это противостояние также не объяснить и отрицательным внешним фактором (роль России). Это всего лишь способствующие обстоятельства. Исходя из того, что любое явление – лишь внешнее проявление внутреннего состояния, противостояние Тбилиси – Батуми – это лишь отражение того внутреннего состояния, которое характерно для грузинской нации и, в свою очередь, является проявлением проблемы собранности нации.

Грузинская нация не является такой однородной нацией, как, например, поляки, датчане, греки или армяне. Она (нация) состоит из различных грузинских субэтносов. Процесс собирания грузинской нации начался в глубине веков, и первое собрание произошло в XI веке, что проявилось в создании единого государства.

Однако собранность государства – это непрерывный процесс. Единичным актом невозможно ее (собранности) достижение и приведение в статическое положение. Нация – это прежде всего духовный феномен, но не простая физическая общность людей. А единственный модус существования духовного феномена, как говорил Мераб Мамардашвили, – это быть в состоянии постоянного рождения. Или, как говорят другие, быть нацией – ежедневный плебисцит. Выпадение из процесса ежедневного плебисцита вызывает ослабление или исчезновение чувства общности, без чего не существует собранности нации, то есть процесса постоянного рождения нации.

В процессе развала единого грузинского государства, внутри грузинских субэтносов не ослабло желание быть единой нацией. Именно это чувство единой родины грузинских субэтносов сплачивало воедино Грузию, разделенную на отдельные царства и княжества. Существование национальной самоидентификации было сохранено и усилено единой православной церковью Грузии.

Без сомнения, отсутствие единого государства, что, в свою очередь, надо признать следствием недостаточной собранности нации, оказывало отрицательное воздействие на чувство единства нации. Иногда это влияние проявлялось в очень тяжелой форме. Именно такая тяжелая участь выпала на долю Аджарии.

С середины XVII века Аджария находилась в составе Османской империи. Грузинское население Аджарии, исповедовавшее православное христианство, постепенно стали обращать в ислам.

Аджарцы смогли сохранить грузинский язык, традиции, однако пребывание в составе Османской империи и особенно отход от православной церкви Грузии, постепенно сводили на нет чувство единой родины – Грузии. Появился феномен “гурджи”. “Гурджи”, то есть грузин-мусульманин, не осознавал себя турком, но из-за принятого мусульманства восприятие себя грузином (чувство “грузинства”) ослабевало, что соответственно приуменьшало восприятие Грузии как родины.

В результате русско-турецкой войны с 1878 года Аджария возвращается в грузинскую среду посредством включения в состав Российской империи. Именно в период пребывания в составе Российской империи начался процесс собирания грузинской нации по отношению к аджарцам (и, кстати, не только к ним). В то же самое время этот процесс искусственно тормозился политикой России в Аджарии усилением мусульманского фактора.

Во время Первой мировой войны русское государство поставило под сомнение вопрос ориентации аджарцев, тем самым сделав реальной проблему выселения аджарцев, т.е. исключения их из процесса собирания нации, но, как оказалось, сила стремления к собранности нейтрализовала эту угрозу. Как писал политический деятель Хасан Лорткипанидзе, именно благодаря мощи этого стремления “аджарцы поверили в то, что они грузины; поверили в братство и самоотверженность грузин. Для аджарцев Грузия стала родиной”.

Хотя само по себе существование подобной угрозы явилось проявлением недостаточной собранности грузинской нации. Сущность подобного положения ярко выражают слова члена Российской Государственной Думы Акакия Чхенкели: “Когда перед нацией или какой-либо ее частью ставят вопрос о национальности, это равным образом указывает как на бессовестность спрашивающего, так и на угнетенность отвечающего”. Эта угнетенность, бывшая следствием недостаточной собранности грузинской нации, нашла отражение в существовании и активности в Аджарии в 1918–1921 годах политических групп, имевших взаимоисключающую ориентацию. В этот период в Аджарии существовали политические группы, имеющие следующие политические ориентации: протурецкие (Аджария – как автономная единица Турции), прогрузинские (Аджария – как автономная единица Грузии), прорусские (Аджария – как независимое государство). Также существовали политические силы, выступавшие за вхождение Аджарии в состав Грузии вне автономной структуры. В конце концов победила прогрузинская ориентация, что было юридически оформлено в незадействованной Конституции Грузии 1921 года. Тенденция автономности Аджарии в составе независимой Грузии преобладала над другими тенденциями не только в аджарском субэтносе грузин, но и, в общем, в грузинской нации, что внешне было выражено позицией политического истеблишмента Грузинской демократической республики.

Само собой разумеется, что такое положение было выражением недостаточной степени собранности грузинской нации. В грузинской нации аджарцы воспринимались как органическая, но все же отличающаяся часть. Впоследствии подобное восприятие нашло отражение в русско-турецкой сделке в марте 1921 года и было оформлено созданием Аджарской автономной республики в составе Грузии.

В советский период степень собранности грузинской нации по отношению к Аджарии была почти законсервирована. Окончательно была снята с повестки дня тенденция протурецкой ориентации, что само собой увеличило степень собранности грузин, но не вывело ее (степень) за рамки автономности.

Фактически это было утверждение существования автономной части в грузинской нации. В советское время аджарская автономность в грузинской нации проявлялась в различных формах. Назовем две формы из совершенно различных сфер: советской номенклатурно-кадровой политики и поэзии. Во властных и партийных структурах Аджарской автономной республики должности распределялись по принципу: аджарцы – другие грузины. Пропорция распределения мест была динамичной. Она характеризовалась расширением пространства аджарской номенклатуры, но до определенных пределов. Здесь же отметим одну интересную деталь: аджарская номенклатура проявляла незначительное влечение к общегрузинским государственно-партийным структурам. Причина этого была одна: с обеих сторон – как общегрузинским, так и аджарским партийно-номенклатурным истеблишментом – аджарцы все-таки воспринимались, как отличающиеся грузины, поэтому их доля в общегрузинских структурах должна была быть лимитированной. Кроме этого, аджарский истеблишмент имел собственные автономные структуры советского государственного образования. Такое положение дел, что опять-таки было проявлением недостаточной собранности грузин, отрицательно влияло на становление единого общегрузинского партийно-бюрократического истеблишмента без автономных частей, существование которого, несомненно, повысило бы уровень собранности нации.

Что касается поэзии, то в стихах представителей аджарского субэтноса грузин есть одно очевидное направление: постоянное доказательство того, что аджарцы – грузины, что Аджария – это Грузия и т.д. Ясно, что это не что иное, как проявление ощущения себя неполноценным грузином, фиксирование существования аджарской автономии внутри грузинской нации.

Проблемы, вытекающие из недостаточной степени собранности, которые были законсервированы в советский период, в полную силу проявились после снятия условий консервации. Сегодняшнее противостояние Тбилиси – Батуми также результат проблем прошлого, а именно недостаточной собранности грузинской нации. Заслуживает внимания то обстоятельство, что с конца 80-х годов в Аджарии наблюдались почти те же тенденции, что и в 1918–1921 годах. Тенденция осмысления Аджарии как автономной части Грузии оказалась более сильной, чем тенденция осмысления аджарского субэтноса грузин внутри грузинской нации вне автономности.

Сторонниками последнего направления (Республиканская партия) концепция и соответствующий проект трансформирования Аджарской автономной республики были осмыслены как оптимальная модель административно-территориального устройства Грузии (создание автономных регионов в рамках асимметричного регионализма), а не как фиксация автономности аджарцев в рамках грузинской нации. Это направление не нашло поддержки в общегрузинском политическом истеблишменте (как и подход к этому вопросу в 1918–1921 годах Х. Лорткипанидзе, Г. Абашидзе и др.), который осмысливает аджарцев как автономную часть грузин, несмотря на явное или скрытое неприятие ныне существующей аджарской власти. Это находит отражение в требованиях присвоить Аджарии особый, отличный от других регионов Грузии статус.

Таким образом, нынешнее противостояние Батуми – Тбилиси, проблема формально-юридического статуса Аджарии – это проявление недостаточной степени собранности грузинской нации (здесь же отметим, что более острое проявление гражданского конфликта в Менгрелии после государственного переворота, а также пассивность жителей Гальского района в Абхазской войне – это еще одно выражение недостаточной собранности грузинской нации, но уже применительно к менгрельскому субэтносу грузин). В случае с Аджарией одной из основных причин недостаточной собранности грузинской нации является религиозный фактор, вернее неправильное истолкование религиозного фактора, что характерно как для аджарцев, так и для других грузин.

* * *

Исторически в Грузии понятия “грузин” и “православный” считались синонимами, а “мусульманин” отождествлялось с понятием “татарин”. Подобные настроения зафиксированы в следующем восприятии: грузинская нация – православная нация.

Сложилась формула: язык, отечество, вероисповедание. Одновременное наличие трех членов триады считается обязательным условием национальной идентификации, т.е. бытия грузином. Интересно, что автор данной формулы – Илья Чавчавадзе – лично откорректировал ее (формулу), причем в 1878 году, т.е. после возвращения Аджарии в лоно Грузии. Чавчавадзе значение вероисповедания перенес на задний план, а на передний выдвинул чувство исторической общности.

К сожалению, грузинское политическое движение 80-х годов вновь оживило формулу, отклоненную столетие назад самим автором: “язык, отечество, вероисповедание”, и пошло еще дальше, бросив лозунг: “Да здравствует христианская Грузия!”, что не только не способствовало увеличению степени собранности грузинской нации, но было чревато противоположными результатами.

Субъектом религии является личность, индивид. Нация, страна, государство не являются субъектами религии. Происходит спасение души личности, а не спасение нации, страны, государства. Таким образом, словосочетания: христианская нация, христианская страна, христианское государство – неграмотны по своей сути. Христианином, мусульманином, буддистом и т.д. может быть личность, но не нация, страна, государство. Соответственно принятие фактора вероисповедания в качестве определителя национальной идентификации абсурдно.

Религиозные чувства, вера – индивидуальный акт. Привязка вероисповедания к национальности, превращение религии в политический фактор, в данном случае возложение на нее (религию) функции собранности нации, – процесс глубоко антирелигиозный потому, что религия становится предметом государственной политики. Религиозные институты фактически превращаются в государственно-властные структуры. Государство врывается в ту сферу, которая является неприкосновенным, интимным миром личности. Такое положение приводит к тяжелейшим последствиям и с точки зрения собранности нации. Сегодня в Аджарии усиление активности христианства и мусульманства очень слабо связано с религиозностью, а более является проявлением осмысления религии как фактора, определяющего национальную идентификацию.

Для той части аджарцев, которая считает себя автономной частью грузин, сохранение мусульманства отождествляется с сохранением и утверждением данной автономности. Однако для другой части аджарцев христианство является средством преодоления данной автономности.

Такое же отношение к вышеуказанному процессу испытывают и другие грузины (не аджарцы). Подобная постановка вопроса мешает собранности нации не только в грузинских субэтносах (в данном случае применительно к аджарцам), но и на уровне отдельных индивидов. Осмысление православности как фактора, сплачивающего нацию, либо оставляет вне нации всех неправославных, что в конечном счете ослабляет процесс сплочения нации, либо превращает их в автономную часть грузинской нации. Такой подход к данному вопросу мешает не только собранности этнической нации, но и становлению гражданской нации. Придание религии, в данном случае православной, значения политического фактора – это одно из основных препятствий, мешающих собранности гражданской нации. Это означает, что, например, армянская и азербайджанская диаспоры практически не смогут включиться в процесс сплочения гражданской нации, что приведет к их отчужденности от грузинской государственности, наблюдаемой сегодня.

Церковь в качестве института была частью государства в средние века. Роль ее как организации, структуры в процессе первого собрания грузин в раннем средневековье значительна. Неудачно сформулированную статью Конституции Грузии, признающую заслуги грузинской православной церкви, мы воспринимаем как фразу, отмечающую важную роль церкви, а не как константу, субстанционно определяющую грузинство.

Сегодня православная церковь юридически отделена от государства, и чем быстрее она (так же, как институты других конфессий) приобретет фактическую независимость от власти, тем лучше будет для личности, общества, нации, государства и самой церкви.

* * *

Осмысление религии в качестве основополагающего параметра национальной идентификации мешает процессу собранности этнической нации, в данном случае – грузинской, и еще сильнее этот процесс тормозится в случае гражданской нации (т.к. тут мы имеем дело с различными этносами). Надо учесть и то обстоятельство, что на сегодняшний день в Грузии мало кто осмысливает необходимость и огромную значимость процесса сплочения гражданской нации, чем и обусловлено нахождение этого процесса на начальной стадии. А между тем в Грузии собранность только этнической нации без собранности нации гражданской не сможет обеспечить собранность государства.

Сегодняшняя Грузия как раз представляет собой несобранное государство. Эта несобранность проявляется не только в отрыве от Грузии Абхазии и Цхинвальского региона, что, в свою очередь, является итогом призрачного единства Советской Грузии. Существовавшие в советское время различные аспекты несобранности нации были законсервированы силовыми механизмами, после снятия которых сразу дали знать себя дезинтеграционные процессы. Единство Советской Грузии было призрачным не только для абхазов, осетин, армян, азербайджанцев, которые не осмысливали для себя опоры в грузинской республике, но и для этнических грузин.

Основы экономики регионов, населенных этническими грузинами, находились за пределами Грузии. Каждый из них (регионов) с экономической точки зрения был намного более интегрирован с другими регионами Советского Союза, чем между собой. В Грузии фактически не существовало единого экономического организма, хотя бы в лице автономной части экономического организма Советского Союза. Неоднородность национальных, субэтнических (Аджария), экономических опор отдельных регионов, их неконцентрированность и различия обусловили несобранность Советской Грузии.

Проявления несобранности нынешнего Грузинского государства почти те же, просто некоторые из них более обострились (этнические конфликты). Между прочим, страх перед децентрализацией на региональном уровне вызван не только и не столько желанием центральной власти сохранить эту самую власть, но прежде всего фактом существования несобранного государства.

Со своей стороны, в основе требований регионами децентрализации лежит не желание осуществить оптимальную модель управления, а желание сохранить и усилить степень несобранности. Потребность местного самоуправления и других демократических институтов у населения ничтожно слабая (так же, как и потребность свободы вообще, – население Грузии однородно по этому признаку). Вместе с тем, отношение к региональной децентрализации разное. Для большей части населения Аджарии автономные структуры неприкосновенны. Армянское население Джавахети требует автономии. Азербайджанцы из Квемо Картли не проявляют таких потребностей. Нет таких потребностей у населения Кахети, Имерети, Гурии. Понятно, что такое положение вовсе не означает, что у населения Джавахети и Аджарии большая тяга к демократии. Сохранение автономии (в Аджарии) и требование автономии (в Джавахети) является механизмом защиты автономности, а не поиском оптимальной модели управления.

Разное отношение азербайджанского и армянского населения к сегодняшнему грузинскому государству питается историческими корнями (понятно, что причины существуют и в сегодняшних политических реалиях). Предкам азербайджанского населения Грузии довелось жить в независимом Картлийско-Кахетинском царстве и даже воевать за него (в том числе и против единоверных и этнически родственных пришельцев). Армянское население Джавахети – потомки переселенцев XIX века. В их исторической памяти не было феномена грузинского государства. После распада СССР армянское население Джавахети оказалось в совершенно новой политической реалии, что, конечно, отражается на отношениях армянской диаспоры Джавахети к грузинскому государству. Без решения проблемы субэтнической (Аджария, Мегрелия...) и этнической (абхазы и этнические меньшинства) автономности или отчужденности станет невозможным создание гражданской нации и, следовательно, собрание нации, достижение полноты государства. Разумеется, говоря о решении этой проблемы, мы не подразумеваем исчезновение этнической и субэтнической идентификации (это неестественно и даже невозможно). Этническая и субэтническая принадлежность не должна быть фактором, определяющим место индивида внутри нации (гражданской и этнической) и, следовательно, внутри государства.

Степень собранности нации обусловливает не только собранность государства, но и плотность в отношениях между нацией и государством. Степень плотности тем выше, чем больше степень собранности этнической и гражданской нации. Низкая степень собранности нации вызывает несколько разреженные отношения между нацией и государством, что проявляется в отчуждении друг от друга. Характерным признаком отчуждения является отсутствие восприятия государства как своего собственного, с вытекающими отсюда последствиями. Со своей стороны, подобное отчуждение обусловливает неполноту государства.

Именно такие отчужденные взаимоотношения наблюдаются между государством и нацией в нынешней Грузии, в чем значительную роль наряду с другими обстоятельствами сыграл и социальный фактор.

Как парадоксально ни звучит, массовое национальное движение, начавшееся с конца 80-х годов, преимущественно являлось движением социальным. Социальный характер этого движения явно проявился в постановке следующего вопроса: “Сможем или нет существовать самостоятельно?” В возможности независимого существования подразумевалась не степень готовности к свободе, а возможность удовлетворения меркантильного интереса: “улучшится или нет материальный быт?” Само по себе появление такого вопроса указывает на готовность постановщика вопроса отказаться от свободы ради материальной выгоды. Условия несвободы здесь для него не имеют значения, поскольку свобода, как единственно достойная форма бытия, для него не приоритетна (в свою очередь, такое настроение является проявлением “паразитической психики”).

Существование такого настроя в Грузии имело свои причины: советская профанация государства всеобщего благосостояния, можно сказать, процветала в Грузии так, как нигде более. Гарантированные зарплаты и допускаемые государством возможности получения "левых" доходов сделали советское государство своим не только для партийно-бюрократического, но и для советского среднего слоя; носителями идеи личной и национальной свободы, как безусловной и абсолютной ценности, были только единичные интеллектуалы разных типов; они никогда не воспринимали советское государство как свое.

Сегодня бывшим советским средним слоем независимое грузинское государство не ощущается как свое, поскольку этот слой не смог сохранить (не говоря уже об улучшении) советское благосостояние.

Сегодняшняя Грузия собственным государством ощущается только политико-бюрократическим истеблишментом по той причине, что для него это государство является механизмом удовлетворения собственных экономических интересов; а между другими слоями и государством возникло отчуждение. Ими государство воспринимается механизмом ограбления, обнищания. Позиции советского периода сохранили неизменными носители идеи свободы, для которых и сегодняшнее грузинское государство не стало родным.

Вытеснение социальными ценностями абсолютной ценности свободы является проявлением несобранности личности. Собранность подразумевает свободу, несобранность – это несвобода.

Несобранная личность, несобранная нация, несобранное государство проявляются в отсутствии полноты государства. В свою очередь, отсутствие полноты – это проявление несвободы.

Значение социального момента следует глубоко продумать не только в плоскости взаимоотношений нации и государства, но и в процессе внутринациональной собранности. Советскому периоду было свойственно патерналистское отношение к государству: государство, как отец, кормилец и каратель одновременно. Сегодня у постсоветского государства в руках только плеть. Понятно, что такие резкие изменения трудно переносились большей частью населения. Положение усугубляется также и тем, что ослабевает чувство социальной солидарности на уровне индивидов, что, в свою очередь, выражается резким ослаблением родственной солидарности и других традиционных форм общения. По-видимому, ослабление солидарности не остановится на уровне индивидов и, возможно, коснется уровня субэтносов или регионов.

Западное государство всеобщего благосостояния, как отмечают авторитетные исследователи, находится в кризисе. Богатые не хотят и дальше платить за малоимущих. Идет процесс выявления совершенно новых технологий социального страхования. Вместе с тем чувство социальной солидарности ослабевает и на общенациональном уровне. Богатая Северная Италия больше не хочет кормить своих "бедных и ленивых" южных сограждан. Движение за независимую Паданию отнюдь не авантюристический акт, это имеет под собой глубокие корни (в Северной Италии умеренные требуют сокращения налогов в помощь южанам, радикалы же требуют отторжения Падании от Италии, считая, что в объединенной Европе "бедный юг" для Италии – ненужный груз, который может исключить ее из процесса европейской интеграции и сделать неконкурентоспособной ее экономику). Единая итальянская гражданская нация и государство сталкиваются с тяжелыми проблемами именно в связи с ослабеванием чувства общенациональной социальной солидарности. Для решения этих проблем проводится конституционная реформа и углубляется процесс регионализации.

Ясно, что осмысление единства нации недостижимо только путем сопереживания единой истории. Требуется еще и чувство социальной солидарности. Значение общенациональной солидарности настолько велико, что оно отражено даже в Конституции Испании (Фонд солидарности).

Сегодня эта проблема в Грузии еще не заявила о себе в полный голос, не будучи идентифицированной. В будущем (при условии, что у страны есть перспектива развития) она, безусловно, даст о себе знать. Передовые в экономическом плане регионы не захотят кормить отстающих, поэтому одним из наиболее значительных направлений государственного строительства Грузии должно быть обеспечение равномерного социально-экономического развития страны. Исходя из этого, республиканцы потребовали внести в Конституцию Грузии соответствующую статью. Сегодня она не действует, но в будущем может стать фундаментом равномерного развития регионов Грузии. Они должны стать соизмеримыми по населению, территории, социально-экономическому потенциалу. Предсказуемая относительная слабость нескольких специфических регионов при вышеуказанных обстоятельствах не имеет решающего значения.

В эпоху глобализации и регионализма давно собранные, состоявшиеся государства оказались перед серьезной проблемой. В некоторых полиэтнических государствах высокий уровень демократии, приоритет защиты прав человека не упразднили этнические противоречия. Так, например, экономическая отсталость Валонии по сравнению с Фландрией (кризис в металлургии) в 1993 году превратила Бельгию в федеративное государство; удалось ли этим шагом остановить процесс дезинтеграции, пока неясно. К традиционной североирландской проблеме в Британии добавились проблемы Уэльса и особенно Шотландии (здесь тоже трудно утверждать, является ли существование собственных парламентов и резкий рост региональных полномочий окончательным результатом или этапом дезинтеграции Соединенного Королевства). Квебекская проблема может оказаться не только проблемой отделения этой богатой франкоязычной провинции, но и поставить под вопрос членство Канады в “большой семерке” или даже, по мнению некоторых исследователей, видоизменить будущее этого государства. Не будем продолжать перечисление – существует опасность разделения на составные части гражданских наций, которые собирались десятками и сотнями лет, на этнические (или на богатые и бедные) части.

В посттоталитарном пространстве эта проблема еще глубже. Ясно, что не существовали гражданские нации в бывшем Советском Союзе и бывшей Югославии (советская профанация гражданской нации – советский народ – осталась лозунгом). В пределах союзных республик тоже не существовала "советская гражданская нация", которая могла бы сформироваться под эгидой титульной нации (абхазы и национальные меньшинства в Грузии ощущали себя чужими).

* * *

Первая информация о грузинах в восточных и греческих источниках относится к рубежу первого и второго тысячелетий до нашей эры. На протяжении 2000 лет продолжалось сосуществование и сближение нескольких этносов, и на стыке первого и второго тысячелетий уже нашей эры образовалась единая Грузия – государство грузин и абхазов – единое политическое и культурное пространство.

Формула Ильи Чавчавадзе “отечество, язык, вера” характеризует именно и исключительно грузин и Грузию, собранных в средние века. Грузия эта была единой в X–XV веках, распавшейся на “маленькие Грузии” (царства и княжества) в XVI–XVIII веках, и вообще исчезла в XIX веке. Со второй половины XIX века начинается собирание новой, иной Грузии, и процесс этот длится по сегодняшний день.

По мнению Н.Бердзенишвили в средние века с политико-культурной точки зрения абхазы были грузинами, а с этнической – нет. И мы считаем, что Грузия X–XV веков была государством и абхазов тоже. Этническая (абхазская) идентификация была ими скорее всего сохранена. Грузинские и иностранные источники описывают государство того периода терминами: Сакартвело (самоназвание Грузии), Абхазия, Царство абхазов и грузин. Вскоре после распада Грузии Абхазия превратилась в отдельное княжество. Она уже не была частью единого государства (“отечества”), осталась вне сферы грузинской православной церкви, грузинский язык перестал служить для отправления религиозных обрядов и делопроизводства, особенно с XIX века. В отличие от других царств и княжеств Абхазия не являлась “маленькой Грузией”.

С XVI–XVII веков и Месхетия оказалась отторгнутой от Грузии. Меньшей части месхов – грузиноязычным христианам (православным и католикам) – удалось сохранить грузинскую идентичность даже вне отечества, большинство же, сменившее язык и вероисповедание, потеряв исконную родину, так и не приобрело новую.

Большинство “гурджей” Батумского санджака Османской империи (Аджария–Кобулети и Шавшети–Имерхеви) были грузиноговорящими мусульманами. Именно оставшееся в грузинском “отечестве” население Аджарии–Кобулети совершило возвращение из “гурджей” в грузины (с 1878 г. в составе Российской империи и в особенности в советский период грузинская административная автономия воспринималась ими хоть и ограниченным, но все же своим “отечеством”), в то время как оставшиеся в Турции (с 1921 г.) преимущественно отуречились.

* * *

Живое переживание недавнего прошлого и настоящего – это мучительный процесс нравственного очищения. Мы – и палачи, и жертвы одновременно. Мы ответственны за большевистское мракобесие, за то, что взрастили Сталина, Берия и прочих. Мы не отстояли свою независимость в 1921 году. Мы приняли Грузинскую ССР, 400 000 из нас состояли членами Компартии (в конце 80-х немногие отважились выйти из нее), да и сегодня мы мало думаем о том, что это был тяжкий моральный компромисс. За редким исключением наша интеллектуальная элита была нахлебником Советской власти, иные же – антикоммунисты – ни в грош не ставили демократические ценности. У нас не было движения сопротивления – мы были аутсайдерами на Европейской части СССР и не годились даже в диссиденты. Мы сузили выбор для нашей страны до выбора между Гамсахурдиа и Шеварднадзе, не сумели выйти за рамки двух бездарных моделей постсоветской Грузии. Мы превратили коррупцию в образ жизни. Мы – грузины – были надменны по отношению к абхазам и национальным меньшинствам, руководствуясь образом мышления вассала: когда московский хозяин позволял нам обращаться с ними как с “крепостными” – мы были рады, когда нет – ворчали (да и сегодня взираем на Россию с надеждой – авось кинут нам абхазов на растерзание). Столетия тому назад утеряли мы ощущение равновесия между упорством и компромиссом, а в последние десятилетия превратили его в трусливый конформизм и самодурство. Мы – власть Грузии – позволили себе поставить нацию на колени, и мы же – грузины – позволили себе встать на колени...

Коллективная ответственность за содеянное, чувство вины и осмысление ее – необходимое условие собранности и жизнеспособности нации. Конечно, мы совершили и немало хорошего – потому и существуют поныне грузины как нация, перед которой стоит проблема собранности.

Мы – вовсе не исключение. Переживание вины, нравственное очищение – проблема каждой нации, нации как таковой. Без этого нет каждодневного плебисцита (если кто-то не стремится к этому, тем хуже для них).

После Второй мировой войны немцы осмыслили происшедшее с ними, сами себе устроили болезненный, продолжительный Нюрнбергский процесс и обрели всю полноту свободы. Канцлер Германии – Вилли Брандт – совершил акт нравственного очищения (но отнюдь не политического кокетства), когда преклонил колени перед памятью жертв нацизма и от имени немецкого народа попросил прощения. “Прощаем и просим прощения” – этот принцип стал лейтмотивом общения европейских наций, создающих объединенную Европу. В этой статье мы много говорили о проблеме Аджарии. Эта тема все еще считается у нас опасной, на нее как бы наложено табу. Немцы же занимаются исследованием менталитета “оста” – выясняют, какую такую фрагментацию и автономность породила Берлинская стена, на 44 года отгородившая восточных немцев – флагманов объединения Германии. Это им необходимо для скорейшего преодоления проблемы отчужденности.

* * *

Советская элита, переместившаяся в постсоветскую эпоху, не сможет собрать этническую и гражданскую нацию, государство. Наоборот, она увеличивает отчуждение. Решение великого реформатора из Южной Африки, лауреата Нобелевской премии Боты и президента Литвы Бразаускаса уйти из политики, ибо их прошлое уже может послужить помехой народу и государству в будущем, не послужили примером для Шеварднадзе и других партийных функционеров. Нам не повезло в плане постсоветских руководящих товарищей. В то же время и грузинское диссидентское движение не смогло воспитать такого уравновешенного политика, как Гавел.

Слова первого президента ФРГ Хойса – "для политика наиболее важна моральная закалка" грузинскому политическому истеблишменту могут пригодиться лишь для очередного тоста.

Таким образом, если несобранная грузинская нация сможет превратиться в избирателя и решит проблему власти, решаемой станет и более серьезная проблема – собраться как нации – этнической и гражданской.

Грузины и абхазы, быть может, вновь смогут создать единую Грузию, которая станет более прочной, чем результат первой попытки тысячелетней давности, каковой была старая Грузия. Многогранность наших проблем требует высоких форм демократии для их же решения.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL