КАЗАХСТАН: САМОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ БЕЗ САМОДОСТАТОЧНОСТИ

Петр СВОИК


Своик Петр Владимирович, сопредседатель Форума демократических сил Казахстана, заместитель председателя Демократической партии “Азамат”.


То, что в настоящее время Казахстан движется отнюдь не в сторону превращения в центральноазиатского “Барса-2030”, понятно всем, об этой амбициозной программе ныне даже официоз предпочитает не упоминать. Однако куда он все-таки движется и, главное, куда его надо “двигать”, чтобы уйти от кризиса, этого, похоже, не знает в первую очередь сам властный режим.

С первых лет суверенитета способом существования власти, поддержания некоей динамики общественных ожиданий было “ускорение и углубление рыночных реформ”. Вспоминая только основные вехи, отметим приватизацию, жилищно-коммунальную реформу с отменой дотаций и созданием КСК (кооперативов собственников квартир), наделение крестьян земельными паями, перевод образования на платную основу, введение страховой медицины и, наконец, накопительную пенсионную реформу. И хотя практически все эти стратегические начинания властей были ими либо не реализованы, либо их осуществление давало противоположный ожидаемому (ими же) результат, само выдвижение очередной крупной реформаторской задачи поддерживало положительные ожидания, связанные с реформами.

Последние строчки в этот процесс перманентной перетряски социально-экономических основ вписал премьер Акежан Кажегельдин, в частности, макростабилизацией и оффшорной приватизацией. Приход Нурлана Балгимбаева ознаменовал конец периода реформаторства, правительство погрузилось в текучку, сосредоточившись уже не на нововведениях, а на попытке стабилизировать складывающуюся ситуацию. Именно такой характер действий властей лучше всего виден как раз на тех немногих инициативах, которые были поданы как стратегические. Это – программы размещения еврооблигаций, приватизации “голубых фишек”, намерение продать госпакет акций “Тенгизшевройла”, бюджетные игры и новая промышленная политика Мухтара Аблязова. Как видно, здесь в задумке только получение любой ценой дополнительных денег, сброс трудно решаемых бюджетных проблем из Центра на места и, наконец, повторение пройденного. К слову, ни одно из этих намерений правительства не было реализовано, что говорит о спаде потенций власти, а в более широком плане – об окончании времени радикальных реформ и наступлении нового – стагнационного периода.

Это стало ясно особенно после назначения премьер-министром Касымжомарта Токаева и обнародования программы “нового” правительства. Впервые в Казахстане появилась программа не реформаторская, а сугубо стабилизационная. О том, что результатом исполнения этой программы может быть в лучшем случае фиксация нынешней стагнации, говорит ее исключительная декларативность – в программе не указаны конкретные механизмы, с помощью которых правительство могло бы осуществить свои цели.

Черту под реформационным периодом подвел и сам президент Назарбаев, определив суть задач нового правительства как строительство посткризисной экономики. С чем можно согласиться в этой действительно новой для Казахстана терминологии, так это с утверждением, что пора непрерывных кризисов, проистекающих из реформаторской активности самой власти, действительно закончилась. Собственно говоря, все то, что в предыдущие годы значилось в качестве объектов реформирования, этому реформированию уже подверглось. Ни дополнительных объектов реформ, ни свежих реформаторских идей, ни новых исполнителей для их осуществления руководство страны уже не имеет.

Впрочем, есть одна, хотя и не новая, но отнюдь не исчерпанная экономическая идея, которую с полным основанием можно назвать стратегической для правительства, – это тот или иной вариант экспортного нефтепровода. Однако это проект не экономический, а геополитический, и при всей его значимости для Казахстана на ближайшую экономическую ситуацию он мало влияет.

В этом смысле термин стагнация есть сущностное определение текущего экономического момента, своеобразным отражением которого стала, например, “стабилизация” национальной валюты. В самом деле курс доллара в Казахстане вот уже несколько месяцев мало меняется, но не потому, что тенге крепок, а потому, что валютный, товарный и фондовые рынки заужены, мало между собой связаны, и в экономике вообще мало что происходит.

При этом социально-экономические показатели продолжают ухудшаться. Поэтому суммирующим определением нынешней и прогнозируемой на обозримое будущее экономической ситуации в Казахстане является стагнационная деградация.

Доказательств того, что Казахстан переживает не просто стагнацию, а именно ее деградационный вариант, более чем достаточно. Некоторое улучшение экономической ситуации во второй половине текущего года объясняется действием временных факторов: исключительно благоприятными погодными условиями, позволившими собрать хороший урожай, и ростом мировых цен на экспортное сырье, прежде всего на нефть. Но даже эти счастливые обстоятельства привели не к появлению положительной динамики в экономике, а всего лишь к замедлению спада. Так, реального роста ВВП не ожидается, исполнение доходной части бюджета отстает от планов самого правительства, долги пенсионерам сохраняются. Здесь уместно сопоставление с Россией, где сходные обстоятельства (плюс внутреннее “нечто”, о чем разговор особый) привели к росту производства на 7%, позволили “сверхпланово” профинансировать чеченскую кампанию и начать индексацию пенсий.

Здесь важно отметить, что кризиса как некоего отклонения от устоявшегося хода событий, имеющего фазы отката, кульминации, стабилизации и нового развития, в Казахстане не было и нет. Если обратиться к наиболее важным показателям, характеризующим состояние государства и самочувствие его граждан, как-то: ВВП, инвестиции, бюджетные пропорции, экспорт-импорт, урожайность и продовольственная безопасность, душевые доходы и потребительская корзина, миграция, смертность, рождаемость и продолжительность жизни, качество природной среды, образования и здравоохранения, то нетрудно убедиться, что они изменяются отнюдь не кризисно, а вполне поступательно и устойчиво. А именно – системно ухудшаются.

Коль скоро это так, очень важно оценить, хотя бы качественно, как далеко на наклонной плоскости, по которой государство Казахстан “сползает” вниз, находится пологий участок, по достижении которого системная деградация могла бы смениться объективной стабилизацией. И достаточен ли новый, пониженный уровень системной стабилизации для сохранения внутренней и внешней устойчивости государства Казахстан? И наконец: есть ли объективные предпосылки к тому, чтобы на базе новой стабилизации начался процесс устойчивого развития?

Здесь мы не претендуем на развернутый ответ на эти вопросы. Для начала вопросы в такой плоскости необходимо хотя бы задать, поскольку подавляющая часть официоза, оппозиции, СМИ и общественно активного населения пребывает в убеждении, что кризис уже закончился, а поскольку ресурсов у Казахстана достаточно, то он начнет подтягиваться к уровню развитых стран.

Ограничимся только общим замечанием, что процесс социально-экономического “сползания” Казахстана имеет, к сожалению, еще значительные “резервы”. Дело в том, что Казахстан сводит материальные балансы за счет наращивания внутреннего и внешнего долга, а также “проедания” ресурсных (включая интеллектуально-образовательные) запасов, оставшихся от СССР. За счет приватизации, распродажи вооружений, вывоза оборудования, стратегических запасов того же цветного металлолома и т. п., а также продолжения использования ранее построенной недвижимости и обученных в прежней стране кадров, то есть всего того, что уже не имеет воспроизводственной базы, республика сейчас покрывает, по нашей оценке, около четверти своих потребностей. Если оценить срок амортизации всех этих запасов в 25–30 лет (за тот же срок полностью сменится и кадровый ресурс), то до времени, когда придется жить исключительно за счет собственного национального продукта, осталось примерно 10–15 лет.

Между тем уже сегодня валовой внутренний продукт на душу населения опустился ниже черты 1000 долларов в год, что переводит Казахстан в разряд весьма бедных стран. Это тем более драматично, если учесть такие объективно требующие повышенных ресурсных затрат особенности страны, как огромные территории и засушливый резко-континентальный климат. Поэтому нехватка средств на поддержание в сколько-нибудь приличном состоянии оставшихся от СССР автомобильных дорог, ухудшение состояния железнодорожного транспорта, деградация городских коммунальных систем и сельскохозяйственных земель, хроническая неспособность государства исполнять свои социальные обязательства перед населением – все это совершенно объективно.

Итак, сутью переживаемого Казахстаном момента является быстрое уменьшение его общего цивилизационного потенциала. Инвестиционных возможностей, даже с учетом иностранных вложений (улучшают или, напротив, ухудшают эти так называемые иностранные инвестиции результирующий производственный потенциал республики – отдельный вопрос), недостаточно даже для поддержания простого воспроизводства. Если же учесть, что практически все отрасли, вопиющие о неотложной реанимации, – сельское хозяйство, легкая промышленность, машиностроение и т. д. – требуют больших финансовых вложений, приходится делать вывод, что они “не подъемны”.

Спрашивается: может ли обеспечить положительный инвестиционный перелом многолетняя надежда властей – экспортный нефтепровод? Ответ, по нашему убеждению, заведомо отрицательный. Если даже предположить, что на каспийском шельфе имеются необходимые запасы нефти, то техническая стоимость любого варианта проекта транспортировки нефти из центра Евразийского континента к Мировому океану слишком велика, чтобы рассчитывать на его инвестиционную отдачу. В самых идеальных условиях инвестор сможет возвращать после ввода трубопровода максимум 20–30 долларов с каждой тонны нефти, из которых Казахстану, как априори не имеющему возможностей участвовать в финансировании строительства, будет доставаться в лучшем случае несколько “баксов”. Представим удачный для Казахстана вариант – удвоение нынешней добычи нефти уже через четыре года. В идеале это прибавка по миллиарду долларов в год, что соизмеримо, скажем, с расходами, необходимыми для ремонта и нормального содержания национальной дорожной сети, и не больше трети от того, что необходимо инвестировать в сохранение основного капитала страны.

Из этого отнюдь не следует, что ставка на стратегический экспортный нефтепровод не обоснованна. Этот проект имеет как бы двойной смысл, что соответствует раздвоенности интересов власти и самого Казахстана как государства.

Для монопольного политического режима, к тому же непосредственно контролирующего национальный нефтяной бизнес, все геополитические коллизии вокруг проблемы вывода каспийской нефти на мировой рынок – это, можно сказать, подарок судьбы. Хотя ни в одном варианте прокладки стратегической трубы роль Казахстана не является активной и решающей, ни один проект не обходится без его участия, что дает ему возможность быть “интересным” сразу для многих великих держав со всеми вытекающими отсюда политико-финансовыми дивидендами. Собственно, именно этим определяется сегодня “вес” Казахстана на международной арене, что даже более важно, чем конкретные деньги, которые правящий режим сможет получать после ввода стратегического нефтепровода. Но и эти будущие нефтедоллары при всей их малости для инвестиционного возрождения национальной экономики могут оказаться буквально спасительными с точки зрения укрепления основы авторитарного правления – нефтяной олигархии, силовых органов и бюрократического аппарата.

Как бы там ни сложилось с нефтяным экспортом, приходится делать вывод: планы правительства по поддержке внутреннего товарного производства и импортозамещению невыполнимы как лишенные материальной основы. Единственное, что в таких условиях может “развиваться”, и действительно развивается, это “паразитирование” на имеющихся инвестиционных потоках – отвлечение их в сферу услуг и бытового потребления.

Здесь автор должен пояснить, почему свои “макроэкономические” рассуждения, тем более столь пессимистические, он не сопровождает подробной “цифирью”, рискуя получить обвинения в голословности, если не сознательном “очернительстве”.

Экономическая и социальная статистика в современном Казахстане полузакрыта, зияет сплошь “белыми пятнами” и, сверх того, не очень достоверна. Но дело даже не в этом, а в том, что ситуацию в экономике лучше всего отражает настроение людей.

Так вот, общее настроение в сегодняшнем Казахстане, несомненно, – это неудовлетворенность настоящим и неуверенность в будущем. Однако многие состоявшиеся предприниматели довольны своим нынешним положением, и, по их оценкам, состояние их бизнеса с течением времени улучшается. Например, в центре Алматы худо-бедно появляются все новые торговые точки и современные офисы, а в предгорьях оживилось строительство дорогого жилья. И, если судить по количеству престижных “иномарок” и коттеджей, богатых людей довольно много.

На наш взгляд, это только подтверждает тезис об окончании периода перманентных реформ. Все, так или иначе, устоялось, и установилось некое равновесие между неудовлетворенностью и тревогой одних и благополучием других. И на фоне общего поступательного движения страны вниз идет процесс перераспределения ресурсов: из сел – в города, из “простых” городов – в столичные, от основной массы населения – к “элите”.

Аналогичную картину мы наблюдаем и в политической сфере.

Теперь, в условиях фактической самостоятельности казахстанского руководства, есть возможность разглядеть общую логику перманентного политического реформирования в непрерывной череде “самороспусков” и “конституционных” роспусков Верховных Советов, референдумов, проведенных по не предусмотренным в Конституции поводам и досрочных перевыборов высших властей. Кардинальные перетряски Основного Закона, аналогичные кардинальной трансформации социально-экономических основ государства, были непрерывны. Достаточно заметить, что начиная с 1990 года все без исключения выборы, продления полномочий и перевыборы президента, равно как и все выборы в высшие, региональные и местные представительные органы, предварялись либо существенными конституционными поправками (как правило, вносимыми с нарушением статей Основного закона), либо полной заменой Основного закона.

Казалось бы, в отличие от экономического реформирования трансформационный потенциал правящей системы в политической области пока не исчерпан. Важным “запасником” как для самой власти, так и для оппозиции является местное самоуправление, предусмотренное в последней Конституции (ст. 89), но пока никак не отраженное ни в законодательстве, ни в практических формах. Очевидно, именно в этом направлении, в частности на введении выборности акимов, будут происходить подвижки в ближайшие год-два.

Однако даже наличие коридора в сторону местного самоуправления не мешает нам сделать заключение о том, что в политической сфере Казахстан тоже уже пришел к ситуации стагнации. Во-первых, потому, что полноценное местное самоуправление есть институт, принципиально не совместимый с действующей экономической и политической системой. По этой причине все возможные телодвижения власти в этом направлении будут ограничиваться полумерами симулятивно-декорационного характера. А во-вторых, потому, что основные политические события, определяющие действия и властей, и оппозиции, как и общественные настроения, уже произошли. Следующие выборы президента, если Конституция впредь не будет изменяться, состоятся только через семь лет, сенаторов недавно выбрали на шесть, а членов нижней палаты парламента – на пять лет.

Оговорку насчет Конституции мы сделали не случайно. Совершенно очевидно, что объективных предпосылок, как для неизменности текста Основного закона, так и фактической стабильности только что “обновленной” политической системы довольно мало. Аргументацию под это утверждение мы приведем ниже, пока же отметим только такой многозначительный штрих: после президентских, парламентских и местных выборов 1999 года не заметно ни воодушевления победившей стороны, ни повышенного энтузиазма в обществе, столь характерных для начала нового политического цикла в любой стабильной демократической стране.

Если попытаться подыскать определение, суммирующее реакцию самих властей, СМИ и населения на политические события 1999 года, включая смену правительства, парламента и маслихатов, то лучше всего подходят выражения вялая и быстро выдыхающаяся. Апатия, разочарование и тревожные ожидания – вот главные эмоциональные характеристики казахстанского общества в начале нового тысячелетия. Ощущения устойчивости, при всем том, что, казалось бы, все главное уже произошло, отнюдь не наблюдается.

Итак, экономический спад в Казахстане имеет потенциал углубления еще на достаточно большое число лет, в то время как запас идей у власти, равно как и социальной и эмоциональной устойчивости общества, похоже, близок к исчерпанию. Следовательно, дальнейший ход событий в республике, сохраняя общую тенденцию монотонного увядания, будет все больше зависеть от появления или отсутствия неких новых внутренних и внешних импульсов.

Но поскольку сами эти новые импульсы и возможная реакция на них властей и казахстанского общества будут проистекать из нынешней действительности, есть смысл подробнее рассмотреть глубинные корни стагнационной деградации.

Начнем с того, что современный Казахстан очень “молодое” образование. Границы, административное деление, города и населенные пункты, дороги и коммуникации, промышленные, культурные и жилые сооружения, этнический и социальный состав населения – все это в основном сформировалось в течение 60–70 лет. Причем процесс становления инфраструктуры проходил при материальной, интеллектуальной, идеологической и кадровой поддержке из метрополии. Это было более характерно для Казахстана, чем для других республик бывшего Союза.

После исчезновения СССР Казахстан оказался в привычной роли идущего за идеологическим и экономическим лидером, роль которого перешла к США. Одновременно с прекращением советской “подкачки” начался обратный отток того, что не успело укорениться на местной почве, и увядание той части экономической и культурной инфраструктуры, корни которой остались вне республики. В результате Казахстан оказался безусловным лидером в СНГ как по радикализму и темпам рыночных преобразований, так и по масштабам и скорости развала прежней производственной и культурно-образовательной базы.

Республика, объективной проблемой которой является географическая “распластанность”, оказалась в еще большей степени, если можно так выразиться, растянутой по разным историческим эпохам. Ни в одной другой части бывшего СССР так близко не соседствуют, скажем, процветающие банковские офисы западного образца, безнадежно опустошенные промышленные гиганты вместе с целыми городами-спутниками и люди, полностью погрузившиеся в натуральное хозяйство и самовыживание.

Здесь к месту исторический экскурс. СССР развалил именно национальный вопрос, и, естественно, идея национального возрождения, самоопределения и национального лидерства стала ведущей во всех “национальных” республиках. Поэтому степень сохраненности досоветского исторического опыта и его неодинаковость для различных частей СССР явились определяющими факторами разительно несхожих путей постсоветских республик.

Уникальность Казахстана в том, что в нем советскому периоду непосредственно предшествовал древнейший период кочевья. Естественно, что после краха советской историографии общество повернулось в сторону ценностей номадической истории. Нормы поведения той поры, а также в значительном числе и “живые носители” действительно вошли в систему власти, стали ее органической и ведущей силой, наряду с “прозападностью”, остаточной номенклатурностью и мафиозностью.

Номады имеют древнейшую историю. Есть версия, что именно они породили феномен “осевой эпохи”, который появился в период, предшествовавший рождению Христа. Тогда по всей срединной дуге Евразии, от Тихого до Атлантического океана, возникло сразу несколько великих мировых религий – философий. Труднообъяснимый исторический факт: Лао Цзы и Конфуций, Будда, Заратустра, Платон и Сократ, Соломон (Екклесиаст) и другие ветхозаветные пророки были почти современниками. Если это – не промысел Бога единого, то, наверное, “дело рук” кочевников. Примерно в те же века в Великой Степи произошла вторая (после приручения лошади) техническая революция – на смену быстро окисляющимся бронзовым удилам пришли железные. Конь стал средством преодоления огромных расстояний и сыграл в истории мира ту же соединяющую роль, что каравелла в средние века и самолет в веке двадцатом.

У всякого Великого всадника, сумевшего подавить внутреннюю конкуренцию, появлялась возможность концентрировать и быстро перемещать как угодно далеко такую массу воинов, против которой оказывались беззащитными любые города и государства. Видимо, в мистическом ужасе перед этой абсолютно непреодолимой физической силой первичные некочевые цивилизации, уже вполне освоившие оседлость цивилизационно-технически, но сформировавшие пока только зачатки нравственно-духовного сознания, вынуждены были срочно искать ответы культурно-философские, облеченные, разумеется, в религиозные формы. Что есть Добро и Зло, кто “мы” и кто “иные” – тогда произошло первое геополитическое и идеологическое размежевание мира, в котором номаду досталась роль “той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо”.

В последующие две тысячи лет мало какая цивилизация обходилась без участия кочевников, достаточно вспомнить происхождение едва ли не всех великих династий Китая, Индии, Средней Азии, Ближнего Востока, да и Европы. Слитную противоположность кочевых и оседлых миров можно уподобить соперничеству земных стихий и живой природы: ничто не может противостоять извержению вулкана, но чем яростней изливается лава, тем быстрее она образует новую твердь, на которой, удобренная умертвившим прежнюю живую плоть пеплом, расцветает новая жизнь. Так и каждая очередная номадическая империя, круша и подминая под себя всю достижимую всаднику Ойкумену, оставляла после себя все больше земледельческо-ремесленных цивилизаций и все меньше – пространства для кочевья.

В многовековых промежутках между Атиллой, Чингисханом и хромым Тимуром кочевые и оседлые миры не столько враждовали, сколько взаимно сосуществовали и взаимопроникали. Особо это касается Руси как сплава обеих начал. Киевские и древнерусские княжества, позже Московское царство вплоть до Ивана Грозного и Петра Великого имели в немалой своей части тюркскую составляющую – генетическую, языковую, этнографическую и, главное, ментальную.

Последним Великим завоевателем, вышедшим из кочевников, но ставшим императором оседлости, был Тамерлан. К средним векам внешняя пассионарность номадов иссякает, энергия обращается внутрь. Место лихих набегов на соседние народы занимают жузовско-межродовые военные “разборки”.

Последняя война с джунгарами была войной внутриномадической. Народы, ведущие сходный образ жизни, “подпираемые” с обеих сторон Китаем и Россией, вынуждены были истреблять друг друга в борьбе за сужаемое не их волей кочевое пространство.

Последние столетия уходящего тысячелетия оставили номадам только пассивные способы сохранения своих земель и образа жизни, под защитой климата и географии. Все то, что осваивалось земледельческими и военно-земледельческими образованиями по флангам Великой Степи, а также “линиями” или целыми анклавами внутри нее, уступалось без существенного сопротивления, что, конечно, не могло не отложиться в характере народа.

Октябрь 1917 г. катастрофическим образом ускорил крушение номадического мира. Крушение было предопределено – ни “ниши”, в которой можно было бы переждать большевистский смерч, ни основы для организованного сопротивления не было.

Те же ментальные непротивление злу, насилию и покорность перед властями мы наблюдаем и все последующие годы. Волнения в Темиртау в 60-х годах были устроены в основном приезжим рабочим людом. Выход молодежи на главную площадь в декабре 1986 г. был организован республиканскими руководителями. Два заметных “волнения” уже в суверенные годы: марши горняков Кентау и аналогичные акции жанатасцев – все это “бунты на коленях”, основным содержанием которых было “выбивание” долгов по зарплате.

Кентау с Жанатасом сейчас наполовину обезлюдели и… ничего. Чтобы где-то прошли массовые общественные акции не по поводу задержки пенсий или, скажем, отключения газа, а из-за ущемления права на образование, здравоохранение, нормальную экологию, тем более по поводу нарушения гражданских прав, тех же избирательных, – такое в современном Казахстане представить трудно.

Итак, безропотно погибнув хозяйственно, мир кочевья сохранился ментально – в памяти, взаимоотношениях между людьми, бытовых привычках и нормативной этике. И у людей – носителей того мира оставалось в новом мире только два выбора: либо, отказываясь от себя же, любой ценой “вписываться” в новую жизнь, либо “консервироваться”, лишая себя и детей шансов на жизненный успех, как он стал пониматься. Само собой, общепринятым критерием “правильного” жизненного выбора стал переход в новую веру и образ жизни, в то время как родной язык и обычаи предков оставались уделом неудачников – сельских “мамбетов”. Когда же после развала Союза стала популярной идея возрождения национальной культуры, запасники ее оказались… у тех же аульных “мамбетов”. Такая вот беда: возврат к истокам есть одновременно возврат к вторично-подражательному состоянию по отношению к современному миру.

Здесь я затрагиваю весьма болезненную тему, но, сознавая себя неотъемлемой частью этого контекста, считаю своим долгом все же высказать некоторые соображения по этому поводу. Скрываемое подчас от самих себя подсознание собственной вторичности, с детства усвоенная привычка “подделывания” под иной образ и суть обернулись сегодня реальной бедой для всего многонационального Казахстана, но прежде всего для самих казахов.

Открывать себя и страну для сурово-прагматичного международного рынка, не сформировав соответствующего современного самосознания, опираясь на дофеодальные стереотипы, – это крайне опасно, разрушительно, просто катастрофично!

Можно, конечно, просто посмеяться над тем, как практически вся властная элита не удержалась от искушения обзавестись академическими званиями, стать, на худой конец, докторами престижных наук. Однако этот “реванш” неудовлетворенных желаний советского времени есть только вершина айсберга. Не забавен, а опасен реванш безродности, недообразованности, нищеты и унижений, перенесенных в молодости. Отсюда – поражающий воображение размах властной роскоши, коррупции и правового беспредела.

Получил должность – подтяни соплеменников, есть деньги – присвой, завелись свои – потрать на огромный дом и дорогой автомобиль. С такими установками, а они повсеместно определяют жизнь в сегодняшнем нашем государстве, нечего и пытаться закрепиться в современной экономике.

Очень опасно для государства, что за все годы суверенитета не появилось ни одного положительного примера реализации национальной идеи. Хождение “младотюрков” во власть не состоялось, их стартовые капиталы, все знают, – через “агашек”, а их бизнес – спекуляции. Все сколько-нибудь работающие проекты “национальных менеджеров” не ими созданы. “Казахойл” и “Темир жолы” – прямые наследия Миннефтегазпрома и Минжелтранса СССР, “КЕGОК” – это остатки Казминэнерго и так далее. Сахарная, алкогольная и хлебопекарная отрасли промышленности Казахстана существовали задолго до прихода новых хозяев.

Точно так же трудно найти примеры для подражания в гуманитарной сфере, в политике, в конце концов…

Зато много, угнетающе много, примеров обратного свойства, когда люди, обязанные служить ориентиром для народа, демонстрировали недостаток воли, эгоизм и приспособленчество.

Плата за это огромна: коль скоро страна и народ не имеют положительных образцов для подражания, не смогли создать ничего такого, чем можно было бы гордиться перед другими странами и народами, они теряют будущее.

Повторим: “независимый” Казахстан, погруженный в современный географический и исторический контекст и опирающийся исключительно на собственные материальные и человеческие ресурсы, объективно должен опустошаться. Десять–двенадцать миллионов жителей, одна-две столицы с роскошными центрами, пять-шесть относительно благополучных областных городов, полтора-два десятка промышленных и две-три сотни сельских оазисов, немассовые и посредственные образование и здравоохранение – это предел, остальное должно разрушиться, умереть, уехать или исчезнуть иным способом. Разумеется, если ситуация будет сохраняться такой, какова она сейчас.

Собственно, у Казахстана иного выбора просто не было, поскольку он не мог решающе влиять на ход событий во времена горбачевской перестройки и не он определял стратегическую линию “интеграции в мировую экономику” в суверенный период. Но вот наполнить эту внешне заданную оболочку “рыночных реформ” своим собственным смыслом – это руководство Казахстана (благодаря суверенитету!) могло, и оно это сделало!

Период с 1991 по 1999 г. можно назвать целой исторической эпохой – эпохой приватизации. Приватизации не только имущественной, производственной и финансовой, но и системы государственной власти и управления. Объективно эта эпоха закончилась решением поставленной задачи, чем и определяется программное бесплодие правительства. В самом деле, как частное государство Казахстан уже выстроен, ничего в принципиальном плане переделывать не требуется. Напротив, всякое существенное изменение, скажем, ослабление управляемости избирательной системы, выборность акимов, усиление роли парламента, как и крупные подвижки среди главных собственников, чреваты затруднениями в управлении таким частным государством, а то и вовсе дестабилизацией.

Поэтому интерес правящей группы состоит в сохранении выстроенной системы. На всякие же демократические подвижки режим объективно податлив лишь настолько, насколько силен соответствующий нажим. Причем такие подвижки, если на них приходится идти, совершаются формально, с максимально возможным выхолащиванием содержания. Последний пример – выборы в “многопартийный” парламент.

Здесь автору, немало пострадавшему за демократические убеждения, но так при них и оставшемуся, приходится с горечью высказать мнение об иллюзорности надежд на демократические методы вывода Казахстана из нынешнего деградационного тупика.

Оппоненты Нурсултана Назарбаева, объявляющие его главным препятствием на пути к процветающему демократическому Казахстану, упрощают реальную ситуацию. Да, действующий президент явился главным творцом частно-семейного государства, и именно он менее всего заинтересован в реальной демократизации, поскольку это есть самый прямой путь к прекращению его пребывания во главе государства.

Однако возымей лично Нурсултан Назарбаев самое горячее желание сделать демократию основой дальнейшего существования государства Казахстан – получится ли? Реальность такой задачи весьма сомнительна.

“Заготовкой” для трансформации в демократическое государство был СССР, а Казахстан как наиболее “податливая” его часть – тем более.

Да, СССР не был правовым государством, закон в нем был слугой, а Конституция – декларацией. Но мы были страной подзаконных актов, страной инструкций, непреложно соблюдаемых и исполняемых. Нормопослушание было внедрено в систему власти и в общественное сознание, а потому был возможен переход от диктатуры инструкций к диктатуре закона.

Да, в СССР не было гражданского общества, однако государство, как могло и понимало, активно опекало своих граждан вплоть до парткомовской заботы о супружеской верности. Государственная власть и население были неразлучны, а потому был возможен переход от “гражданина для власти” к “власти для гражданина”.

Наконец, в СССР не было основы современной демократии – массы имеющих собственность и достаток людей – среднего класса и самоуправляющихся общественных организаций. Однако при массовом равенстве в бедности и тотальном партийном руководстве мы были глубоко структурированным обществом с неодинаковыми групповыми, классовыми, региональными, национальными и конфессиональными интересами и организациями, способными эти интересы выражать. Богатство – категория относительная, и массовый средний класс в Советском Союзе уже был – это техническая, гуманитарная и административная интеллигенция со стандартным набором: квартира, дача, машина. Этот класс и стал опорой перестройки, именно он активно включился в рыночные реформы и именно с опорой на него возможен переход к управлению через демократическое представительство. Собственно говоря, в этом направлении с искажениями и мучениями движется сейчас Россия.

В Казахстане же потенциал для такой трансформации подорван, если не вообще потерян.

С точки зрения правовой, мы стали государством беззакония, в котором писаные нормы, даже конституционные, не выполняются. В плане патернализма государство стало демонстративно асоциальным, лозунг “заботься о себе сам” бытует вполне официально. Казахстанский средний класс оказался самой большой жертвой реформ: лишь меньшая его часть сумела как-то пристроиться при власти или переквалифицировалась на челночную торговлю, большинство эмигрировало либо люмпенизировалось.

А поскольку природа человеческого сознания, как и физическая, не терпит пустоты, советские этические нормы, поведенческие и мировоззренческие установки, не будучи смененными правовым и гражданским сознанием, перемешались с иным материалом – из, казалось бы, давно ушедшего прошлого.

Сейчас цементом общественных отношений в Казахстане стал признак “свой – не свой”. Параметры, по которым “свои” отделяются от “других”, представляют некий коктейль из возрожденного трайбализма, старых партийно-номенклатурных и нынешних административных спаек, а также мафиозных повязанностей приватизационной эпохи. Пропорции могут сильно варьироваться, но неодинаковость, так сказать, гражданского веса людей, различающихся по национальности, родоплеменной принадлежности, социальному, имущественному и должностному статусу, присутствует практически всегда и везде.

Именно таким “местным содержанием” наполняются все те новые формы, которые власти внедряют в ходе “рыночных реформ” и “поэтапной демократизации”.

Возьмем, например, тендеры. Еще несколько лет назад даже термин такой был неизвестен, а ныне конкурсные приватизации, госзакупки, госзаказы и господряды есть явление привычное, предписанное законами и подробно регламентируемое подзаконными актами. Но в том-то и суть, что еще ни один тендер в Казахстане не проходил именно как равное соревнование претендентов, и проведение такого соревнования невозможно в принципе, поскольку все действующие лица, включая зрителей, естественно погружены в мир таких понятий, как “крыша”, “откат”, “взятка”, “родственник” и т. п.

Сколь бы ни были похожи формой институты “рыночной экономики” по-казахстански с копируемыми западными образцами, глубинная суть их на уровне человеческого сознания совершенно разная. Если на Западе коррупция и нечестная конкуренция есть явления хотя и распространенные, но лежащие вне общепринятых стандартов поведения, то у нас нормальным является именно неправовой образ мысли и деятельности. Тот, кто в Казахстане попытается действовать в расчете, скажем, на честный конкурс или независимый суд, может вызвать разные чувства – от сочувствия до восхищения, но нормальным такого человека никто уже не сочтет и серьезных дел с ним вести не будет.

Так и в представительных органах, от маслихатов до парламента. Казалось бы, на поверхности лежат причины серости нашего депутатского корпуса. Здесь и недостаточность конституционных правомочий, и “зарегулированность” избирательной системы. Вот, дескать, стоит добиться честного подсчета бюллетеней, да внести поправки в Конституцию, как демократия в Казахстане состоится. А проблема-то ведь намного глубже и драматичнее!

Очевидная для всех искусственность казахстанского парламентаризма – это не только и не столько акимовские фальсификации на выборах. Cами эти фальсификации тоже есть производное от общей глубинной причины, суть которой – отсутствие в сегодняшнем казахстанском обществе большей части того, на чем основывается демократия как система власти. Здесь мы имеем в виду не только недостаточность законодательной, организационной и материальной базы для создания общественных объединений и политических партий и не только то, что нынешнее казахстанское общество слишком “плоское”, чтобы питать реальную многопартийность. Мы имеем в виду – менталитет. Не только кандидатов-депутатов, но еще больше – избирателя.

Можно сказать, что между нами и тем обществом, степень гражданской зрелости которого уже способна генерировать работоспособную систему представительных властей, лежит дистанция в несколько исторических формаций, эволюционное преодоление которой требует огромного времени, чего у Казахстана нет.

Сейчас же у надежды, что путем одной только либерализации избирательной системы Казахстан может получить нормальный парламент и органы местной власти, примерно столько же оснований, как и у расчета на то, что наши машиностроительные заводы, освободи их только от налогов, сразу начнут выпускать современные автомобили и самолеты.

Ускорить преодоление исторического разрыва можно, такое в XX веке редко, но случалось. Для этого необходимы, во-первых, воля руководства, во-вторых, массированная ресурсная подпитка экономических, социальных и гражданских модернизаций. С ресурсами ясно – их нет. Достаточно указать, что практически все НПО Казахстана финансируются из-за рубежа. Сверни свою деятельность фонд “Сорос – Казахстан” и фонд “Евразия” (читай – правительство США), и от правозащитных, информационных и гражданско-просветительских организаций мало что останется. Польза от деятельности этих спонсоров большая, но по сравнению с масштабом проблемы их помощь – распыленный по мелкотемью мизер. К тому же экспорт гражданского сознания – дело не намного более благодарное, чем экспорт революции.

Что же касается наличия или отсутствия политической воли у руководства, то сейчас проблема “упирается” уже не в степень искренности заявлений президента Назарбаева о приверженности демократии. Главная проблема в том, что к настоящему времени основная политическая и бизнес-элита после всех сепараций и “естественных” отборов приватизационного периода консолидирована тройной связкой: трайбализм, “патрон–клиент” и “компромат” друг на друга. И это – тройной железобетон против попыток демократизации власти в Казахстане. Без силовых развязок здесь, похоже, уже не обойдется.

Не стоит переоценивать и возможности казахстанского общества положительно воздействовать на режим. Да, массовое недовольство и протестные настроения уже превалируют, и дальше нарастают, но в целом-то системная деградация касается всех сторон жизни государства Казахстан, поэтому созидательный потенциал оппозиции “выдыхается” точно так же, как и все прочее.

На наш взгляд, остался только один внутренний вопрос, способный “взбудоражить” общество – национальный. Коль скоро семейственность и трайбализм являются важнейшими составляющими системы передела власти и собственности, все формы гражданского неравенства в нашем антисоциальном государстве имеют национальную окраску. Массовое же сознание легко подменяет глубинную причину внешним следствием. Собственно говоря, нынешнее “межнациональное согласие” обеспечивается сейчас не усилиями властей, а общенародным пониманием, что раскол по такой линии – это действительно опасно! Но коль скоро режим не может не эксплуатировать идею “национального государства”, ситуация в межнациональных отношениях не может не ухудшаться.

Пожалуй, самое опасное в плане межнациональных отношений – это естественное выдыхание идеи строительства национального государства, в котором равноправие и благополучие всех должно было гарантироваться ведущей ролью самоопределившейся коренной нации. Эта идея активно работала до середины 90-х годов. Сейчас общественные баталии на эту тему умерли, притом, что, собственно говоря, ни одна модель так и не была реализована.

Итак, внутри Казахстана мы не находим сейчас ничего такого, что могло бы положительно повлиять на нынешнюю деградационную стагнацию. Зато все более нарастает ожидание неких событий, которые, если произойдут, выплеснут наружу подспудную энергию людского раздражения и энтузиазма. Кратким обзором возможных внешних толчков для таких событий мы и закончим эту нашу статью.

Главной, и на сегодня даже единственной активной внешней силой, способной оказать влияние на события в Казахстане, являются США. В Казахстане к политике нашего “стратегического партнера” в Центральной Азии относятся неоднозначно. Одни считают, что демократия для Америки – продукт внутреннего потребления, а вовне они руководствуются двойными стандартами. Отсюда следует, что критика “недемократических” выборов в Казахстане так и останется фразеологией. Другие полагают, что демократия для США – это действительно прагматическая ценность, гарантирующая стабильность их отношений с международными партнерами.

Нет сомнений, США действительно желают демократизации в Казахстане, однако… они оказались в том же самом концептуальном тупике, что и наша власть. Дело в том, что внутренние программы, по которым в Казахстане проводились реформы, решали одновременно и сквозную стратегическую задачу США в Казахстане. Партнеры строили вместе, наконец, построили, и каждый получил то, к чему стремился: правящий режим – частно-семейное государство, США – демонтаж ядерных и биологических вооружений, отход от России и контроль над нефтью и основными финансами.

Конечно, американцы хотели бы иметь партнером некоррумпированный и демократический режим, но ведь и президент Назарбаев искренне не желает, чтобы старики в его государстве рылись в мусорных контейнерах, а туберкулез стал национальной болезнью. Это уж как получилось, а от добра добра не ищут.

С одной стороны, продажа МиГов Пхеньяну и недемократические выборы 1999 г. прямо-таки шокировали американцев, понуждают их энергично “давить” в сторону реальной демократизации режима. С другой стороны, для них сейчас особо важно не осложнять отношения с нашим “буферным” государством ввиду быстро оформляющегося геостратегического союза Китай–Россия, открыто направленного против мирового доминирования США.

В принципе нынешний казахстанский режим вполне отвечает стратегическим интересам США в данном регионе, и в этом смысле их задачи совпадают: удержать полученное. Однако американцы пока явно не определились со способами, которые для этого наиболее пригодны. И решительная демократизация в этом смысле отнюдь не выглядит бесспорной панацеей.

По всем этим причинам у нашего “стратегического партнера” сейчас налицо та же, что и у властного режима, консервативно-выжидательная позиция.

Активизация внешнего исламского фактора быстро дозревает по узбекско-киргизским флангам. Бурлящая смесь чудовищной нищеты, межнациональных и конфессиональных противоречий, замешенная на интересах большой наркомафии и геополитики, ставит Казахстан перед вызовами, для ответа на которые у него явно недостаточно собственных ресурсов.

Великому Китаю некуда торопиться. Распад СССР дал ему возможность продемонстрировать, как решать в свою пользу прежде безнадежные территориальные споры, а верховьями Иртыша и Или он распорядился и вовсе без переговоров. Слабеющий Казахстан есть как бы естественный запасник того, в чем китайцы нуждаются более всего, – земли, воды и солнца.

Россия также закончила эпоху приватизации, и у этого окончания есть конкретная дата – выборы нового президента. Для развития событий в Казахстане эта веха имеет значение не меньшее, чем для самой России. Но это – отдельный разговор …


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL