К ВОПРОСУ О НАУЧНОСТИ В ЦЕНТРАЛЬНОАЗИАТСКИХ ИССЛЕДОВАНИЯХ

Евгений АБДУЛЛАЕВ


Евгений Абдуллаев, зав. международным отделом Национального центра республики Узбекистан по правам человека, старший преподаватель кафедры истории, философии и логики философского факультета Национального университета Узбекистана.


По поводу статьи М. Эткин “Ваххабизм и фундаментализм: термины-“страшилки” (Лексикологические изыски противников ислама)” // Центральная Азия и Кавказ, 2000, № 1 (7). С. 126—137.

Исследования по Центральной Азии в США — явление относительно новое. За последние десять лет американские исследователи опубликовали в несколько раз больше статей и монографий, чем за весь предшествующий период. Объясняется этот бум, на наш взгляд, не только превращением советских республик Средней Азии в независимые государства, располагающие значительными, хотя и трудно транспортируемыми сырьевыми ресурсами и избытком дешевой рабочей силы.

Исследования Центральной Азии, похоже, стали той широкой и комфортной академической нишей, которая приняла в себя многочисленных американских представителей из прежней дезинтегрировавшейся советологии, как, впрочем, и из области Islamic Studies, которая, после затухания “исламского бума” 80-х годов также переживает не самые лучшие времена. Во-первых, для изучения Центральной Азии, кроме родного английского, достаточно знать только русский — lingua franca постсоветских государств. Во-вторых, неразвитость местных (узбекских, казахских и др.) школ региональных политических исследований, их скудные материально-технические возможности позволяют американцам изучать регион, не опасаясь какой-либо серьезной конкуренции со стороны своих центральноазиатских коллег. В-третьих, дешевизна жизни и традиции гостеприимства в постсоветской Центральной Азии гораздо привлекательнее, чем страхи to die оf vodka в России или перспективы попасть в число заложников на Кавказе. Наконец, широкое распространение Интернета вообще сняло многие проблемы поиска информации, в том числе — и о Центральной Азии.

В результате на смену исследователям старой школы, вроде Майкла Ривкина, который для обоснования своей гипотезы о советской национальной политике в регионе (“русских вторых секретарей”) скрупулезно вычитывал все партийные сводки (как он сам рассказывал об этом автору этих строк в 1996 году в Ташкенте), пришло новое поколение исследователей Центральной Азии. К сожалению, работы некоторых из них не только не дотягивают до планки объективного научного исследования, но и вызывают вопрос о том, следует ли их вообще рассматривать как научный труд или как журналистский опус.

Недавним и наиболее ярким примером такой продукции, на наш взгляд, является статья М. Эткин “Ваххабизм и фундаментализм: термины-“страшилки” (Лексикологические изыски противников ислама)”, опубликованная в первом номере “Центральной Азии и Кавказа” за 2000 год1. Уверен, что статья уже привлекла и еще привлечет внимание читателей, поскольку проблемы, которым она посвящена, активно обсуждаются среди исследователей не только Центральной Азии, но и других регионов мусульманского мира. Собственно говоря, и наша дальнейшая критика направлена не столько против данной статьи, сколько против ложной тенденции, которой и обусловлены все просчеты автора.

Однако начнем с того, в чем мы разделяем позицию автора статьи. Мы полностью согласны, что термины “фундаментализм” и “ваххабизм” употребляются в политическом и журналистском лексиконе, как правило, некорректно (о чем мы уже имели возможность писать на страницах этого журнала)2. Кроме того, мы также разделяем обеспокоенность автора тем, что эта некорректность создает благоприятную почву для нарушения права на свободу совести (С. 137. — Здесь и далее ссылки на статью М. Эткин даются в круглых скобках).

Собственно говоря, обе идеи отнюдь не оригинальны и давно уже стали общим местом в исследованиях по исламским проблемам3. Что касается их употребления в постсоветской политике и прессе, то следует иметь в виду две немаловажные детали.

Во-первых, не стоит забывать, что слова “фундаментализм” и “ваххабизм” изобретены отнюдь не в СССР или СНГ. Оба термина возникли и мифологизировались именно в западной прессе, политике и науке, что признает и сама М. Эткин (С. 128—129). Именно в таком мифологизированном виде они и были “экспортированы” на постсоветское пространство. Хотя М. Эткин пытается представить “полемические споры, развернувшиеся на Западе” вокруг исламского фундаментализма как благообразный академический диспут, в котором уже давно как бы поставлены все точки над “i” (С. 128), она признает, что “и на Западе во всем, что пишут и говорят сегодня об исламе, всех мусульман изображают ярыми экстремистами” (С. 137). Не означает ли это, что корни “вражды к исламу” следует искать скорее не в постсоветском менталитете, а в западном христианском секуляризме, эффективно тиражирующем и экспортирующем свою исламофобскую мифологию, упакованную в наукообразные “измы” (“фундаментализм”, “ваххабизм”, “исламизм” и т.д.)? В любом случае, винить во всем, как это делает М. Эткин, “КГБ и его постсоветских последователей” (С. 132), безусловно, легче и привычнее, чем анализировать генезис исламофобской фразеологии “у себя дома”.

Во-вторых, политическая дискуссия, в отличие от научной, всегда перегружена ярлыками, метафорами и мифологемами. Требовать от политиков и масс-медиа научной корректности в отношении терминологии — к сожалению, утопический проект. Что может противопоставить политической мифологии наука — так это взвешенный, логически аргументированный и объективный анализ. Однако как раз этого и не хватает в анализируемой статье.

Первое, что вызывает настороженность при чтении статьи, — это, мягко говоря, несколько неакадемичная лексика профессора Эткин4. Вот только один из образчиков ее стиля (курсив наш. — Е.А.): “Журналист Дододжон Атовулло, не исповедующий никакой религии, разнес в клочья тех представителей средств массовой информации, которые легковерно повторяют антиисламские высказывания официальных лиц, даже не давая себе труда проверить их достоверность” (С. 135). Или: “бесстрашный репортер Санобар Шерматова” (С. 136); “В. Маркушин, быть может, сам того не желая, обнажает свои собственные предрассудки” (С. 126); этот перечень хлестких штампов можно было продолжить и далее.

Однако, по-видимому, самым удачным из них М. Эткин считает эпитет “страшилка” (английское жаргонное слово bogeyman), который выносится в заглавие не только анализируемой, но и ее другой статьи, на которую она ссылается: “Ислам как вера, политика и “страшилка” (bogeyman) в Таджикистане”5. Безусловно, это личное право автора — использовать подобные сленговые слова и даже дублировать их из названия в название. Однако именно эта метафора дает ключ к пониманию даже не столько анализируемого М. Эткин явления, сколько самих исходных посылов его анализа. Создается впечатление, что М. Эткин стремится не столько доказать некорректность использования терминов-“страшилок” постсоветскими политиками, сколько превратить в “страшилок” самих этих политиков (прежде всего российских и некоторых центральноазиатских: Павла Грачева, Александра Лебедя, Евгения Примакова, Сергея Степашина, Феликса Кулова и Ислама Каримова (С. 130—131, 133)).

Особо, на фоне остальных “страшилок”, в мифологизированном виде изображен президент Узбекистана Ислам Каримов, поскольку, по мнению М. Эткин, именно он “сделал все от него зависящее, чтобы настроить российских лидеров на опасность, якобы надвигающуюся со стороны ваххабитов”, и “вызвать страх перед исламским экстремизмом на территории всего СНГ”(С.128). Получается, что все вышеперечисленные российские и кыргызстанские политики были просто-напросто “настроены” против ислама узбекским президентом.

Какие же аргументы приводит автор в доказательство этого странного тезиса (скорее льстящего политику, которому приписываются такие экстраординарные суггестивные способности), кроме ссылок на явно вторичные источники? Собственно говоря, если М. Эткин избрала И. Каримова мишенью своей критики, было бы логично ожидать, что она хотя бы ознакомится с политической программой узбекского президента — его книгой “Узбекистан на пороге XXI века: угрозы безопасности, условия и гарантии прогресса”. Тем более что многие суждения о природе религиозного фундаментализма, в непонимании которого М. Эткин упрекает И. Каримова6, у обоих авторов поразительным образом совпадают. Судите сами:

М. Эткин (одобрительно цитируя Дж. Вилла): “Исламский фундаментализм — это не что иное, как своеобразный ответ на огромные социальные и культурные перемены, воспринимаемые как угроза расшатывания и разрушения исламской идентичности” (С. 128).

И. Каримов: “Мы постоянно вынуждены обращаться не только к его [фундаментализма] внутриисламским причинам, но и к тому, что его провоцирует, стимулирует. Эти причины хорошо известны — колониализм и неоколониализм, великодержавный шовинизм и антимусульманский диктат в международных отношениях, политика разделяй и властвуй7.

М. Эткин: “Многие мусульмане бывшего Советского Союза, которые участвовали в возрождении ислама, хотят вернуться именно к местным традициям, своим собственным формам ислама, обычаям своих предков — к тому, что в свое время с большим усердием подавляла советская власть” (С. 128).

И. Каримов: “Коммунистическая идеология своей бездуховностью, фанатизмом и антинациональной направленностью внесла собственный вклад в создание предпосылок для религиозного фундаментализма и традиционализма на постсоветском пространстве не только в отношении ислама, но и иудейских, христианских конфессий”8.

Мы воздержимся от продолжения перечня этих сопоставлений. Конечно, теоретические работы политиков могут расходиться с их публичными высказываниями, которые более привязаны к конкретному моменту и аудитории. Да и защита политического деятеля, равно как и его огульная дискредитация, не входят, на наш взгляд, в сферу науки. Приводя вышеизложенные цитаты, мы хотели лишь показать, к каким любопытным парадоксам может привести высокомерность и тенденциозность в отношении объектов своей критики.

В том, что М. Эткин весьма вольно обращается с цитируемым материалом, убеждает и ее отзыв о книге И. Б. Жданова и А. А. Игнатенко9: “Намерение Москвы навязать гражданам своей страны восприятие ислама на Ближнем Востоке исключительно как надвигающуюся угрозу буквально проиллюстрировано на страницах книги об исламе, вышедшей огромным тиражом (100 000 экземпляров)… Несколько фотографий, запечатлевших группы злобных вооруженных людей, с характерными подписями об экспорте исламской революции, об угонах самолетов, о заложниках в Ливане. Есть еще фотография, на которой за мешками с песком прячутся дети. Подпись гласит: “Сотни тысяч детей в мусульманских странах не знали мира” (С. 129, курсив наш — Е.А.).

Во-первых, представляется странным, что в этой книге М. Эткин увидела лишь фотографии и надписи “антиисламского” характера и не заметила другие, например:

“Ислам и содержащиеся в его наследии принципы играли и продолжают играть активную роль в общественно-политической жизни. Например, в XIX веке к джихаду, то есть священной войне против французских захватчиков призвал алжирцев эмир Абд-аль-Кадер. Лозунг джихада используется и сейчас для осуществления конкретных задач политики, экономики, просвещения”.

Или: “Иранская революция 1979 года обладала немалым антиимпериалистическим потенциалом10.

Не спорим, что в этих комментариях к фотографиям чувствуется риторика “холодной войны”, однако что в них враждебного по отношению к исламу?

Во-вторых, что касается подписи под фотографией с детьми, то она звучит несколько иначе, чем в передаче М. Эткин, а именно: “Сотни тысяч детей в некоторых странах распространения ислама не видели в своей жизни ничего, кроме войны” (курсив наш. — Е.А.). То, что у И.Б. Жданова и А.А. Игнатенко является нейтральной констатацией факта, у неточно передающей цитату профессора Эткин выглядит как обвинение ислама в воинственности. Не говоря уже о том, что “страны распространения ислама” и “мусульманские страны” не одно и то же (в мусульманской стране ислам является доминирующей, а иногда и государственной религией), “некоторые страны” у И.Б. Жданова и А.А. Игнатенко отнюдь не означают “все”.

Создается впечатление, что статья М. Эткин написана по принципу поискового режима в Интернете. Были заданы два ключевых слова, “фундаментализм” и “ваххабизм”, после чего все содержащие их тексты, без какой-либо проверки и анализа, поделены на “хорошие” и “плохие” по принципу согласия или несогласия с ними автора. В результате пострадала не только академическая точность и объективность, но, что гораздо печальнее, актуальность самой статьи.

А именно: при всей актуальности затрагиваемой в ней темы статья явно устарела по содержанию. Она была написана, как указывает сама автор, в августе — сентябре 1999 года (С. 136). Этим М. Эткин объясняет тот факт, что она не отразила в статье начало войны на Северном Кавказе. Однако о событиях 16 февраля 1999 года в Ташкенте автор не мог не знать, равно как и о вторжении вооруженных формирований на территорию Кыргызстана в августе того же года. Именно эти два события стали центром научных дискуссий исследователей Центрально-Азиатского региона: достаточно сказать, что этой теме посвящены сразу три публикации в том же номере, в котором опубликована статья М. Эткин. Однако при всем даже несколько утомительном разнообразии фактов, сведений и цитат в ее статье, в ней нет и беглых упоминаний о ташкентских и баткенских событиях.

Это отсутствие и не было бы столь важным, если бы опус американского исследователя представлял собой основательный и добротный анализ, а не наукообразный “дайджест”. Однако написанный в духе журналистского расследования “по горячим следам” (даже анализ предыстории проблемы у М. Эткин свелся к обвинениям советских и постсоветских спецслужб), материал устарел еще до выхода в свет.

Наконец, М. Эткин можно с полным основанием адресовать тот же самый упрек, который она, одобрительно цитируя Д. Атовулло, адресует своим оппонентам: что пишут они о “джихаде”, “душманах” и “моджахедах”, “сидя в теплых московских офисах” (С. 135). Судя по всему, писать об исламе и политике в Центральной Азии, сидя в теплом американском офисе, с точки зрения автора, гораздо менее предосудительно. По крайней мере, сама она ни в какие анклавы “так называемых ваххабитов” ни в Чечне и Дагестане, ни в Таджикистане не ездила, предпочитая полностью полагаться на информацию побывавших там “бесстрашных репортеров”. А если судить по тому, что основная масса цитируемых в статье печатных источников на русском (и даже один на таджикском) относится к периоду 1988—1993 годов, тогда как среди источников последних лет преобладают материалы, полученные через Интернет, можно заключить, что и вообще в Центральной Азии госпожа Эткин в последние годы не бывала, а если и бывала, то не имела возможности ознакомиться с происходящими здесь переменами в религиозно-политической сфере. А ведь именно опыт очевидца или, что называется, полевого исследователя, как известно, является одним из важнейших основ региональных исследований. И опять-таки упрек в отсутствии практического знания Центральной Азии последних лет вряд ли мог быть адресован М. Эткин, избери она другую, более взвешенную, логически выверенную и объективную форму анализа: наука — она в любом “офисе” наука.

И последнее замечание, связанное с данной статьей, больше контекстуально. 18 октября 1999 года в Комиссии Конгресса США по сотрудничеству и безопасности в Европе прошли слушания по Узбекистану. Судя по распространенным материалам, они продемонстрировали печальное отсутствие какой-либо позитивной стратегии у экспертов США в отношении Узбекистана в частности и Центральной Азии в целом. Единственное, что вскрыли эти слушания, так это прежнее желание видеть Узбекистан противовесом российскому влиянию в регионе. Как отметил Поль Гобл, директор по коммуникациям Радио “Свобода/Свободная Европа”, “в то время как никто в Вашингтоне не верит, что Каримов является позитивной фигурой в смысле демократии, большой процент официальных лиц в США и некоторых других странах считают его лучшей опорой против российского влияния в регионе”11. Эту же цель более обтекаемо сформулировал и заместитель специального советника госсекретаря США по новым независимым государствам Джон Баэрли (Beyrle): “сбалансировать влияние таких крупных соседей, как Иран и Россия”12.

Однако именно события 1999 года показали, насколько Узбекистан и другие государства региона могут надеяться на американскую поддержку в конфронтации с религиозной оппозицией. Уже 16 февраля, сразу после взрывов в Ташкенте, состоялся телефонный разговор Ислама Каримова с Борисом Ельциным; последний не только выразил свои соболезнования, но и предложил содействие в розыске и задержании причастных к терактам лиц (свои письменные соболезнования прислали также мэр Москвы Ю. Лужков и председатель Совета Федерации России Е. Строев). Аналогичная реакция последовала и от президентов Казахстана, Кыргызстана и Туркменистана. Свои соболезнования прислали первые лица государств, имеющих опыт противостояния исламскому экстремизму: Алжира, Израиля, Бангладеш и т.д., причем все они выразили готовность сотрудничать в борьбе с терроризмом и экстремизмом).

На этом фоне достаточно знаковой была реакция США: соболезнования были принесены не первыми и не вторыми лицами государства, а послом, и никаких предложений о сотрудничестве в них не было13. Когда же через некоторое время начались задержания и аресты подозреваемых в причастности к терактам, США, как напрямую, так и через различные международные организации, проявили большую заинтересованность в участи арестованных.

Ситуация повторилась и в августе — октябре 1999 года в ходе вооруженного конфликта в Кыргызстане, когда именно Россия продемонстрировала значительно большую поддержку правительствам Узбекистана и Кыргызстана в их противостоянии вооруженным группировкам. Последние заявления В. Путина (даже если сделать скидку на предвыборную риторику), а также визит в Ташкент секретаря Совета безопасности С. Иванова 17 марта 2000 года дают основания полагать, что Россия активизировала свою политику в Центральной Азии. И в случае необходимости готова предоставить более существенную военную помощь в борьбе с вооруженными формированиями, выступающими под религиозными лозунгами14.

М. Эткин абсолютно точно уловила, что именно общие опасения угрозы, исходящей от оппозиционных или сепаратистских движений под лозунгами ислама, объединяют и российских и узбекских политиков. И они, на наш взгляд, имеют основания для таких опасений, поскольку при массовом обнищании населения и отсутствии мощной интегрирующей идеологии вероятность успеха таких движений крайне высока. Другое дело, что в такой ситуации действительно возникает опасность для соблюдения прав на свободу вероисповедания, но это уже вопрос скорее правовой, чем политический.

Что же касается внешней политики США, то она, на наш взгляд, переживает сейчас своего рода “оттепель” отношений с исламским миром, стараясь, и не безуспешно, снять враждебность к себе после “Войны в заливе”. И поддержка боснийских мусульман и албанцев, и позиция по Чечне, и нажим на Израиль по проблеме ближневосточного урегулирования, и красноречивая индифферентность в отношении возможности победы политических движений под лозунгами ислама в Центральной Азии — все это выстраивается в одну цепочку. В этой связи статья М. Эткин — красноречивый пример такого заигрывания с исламом (поскольку на “дружбу с исламом” подобные политические маневры все же не тянут). Поэтому наш последний упрек госпоже Эткин — в конъюнктурной ограниченности ее опуса, в том, что она не видит дальше и глубже контекста нынешней “оттепели”. Мы, естественно, далеки от апокалиптических предостережений в духе Хантингтона о неминуемом столкновении с исламской цивилизацией. Но заигрывание с исламом, попытка зачислить себя в его “друзья” и защитить его от неких “противников” и их “лексикологических изысков” — все это представляется нам не менее ненаучным. И ведь госпожа Эткин — не рядовой американский исследователь: она — профессор кафедры истории и директор аспирантуры Университета имени Джорджа Вашингтона. Она преподает, готовит аспирантов. Не исключено, что завтра ее ученики будут формировать политику США в отношении Центральной Азии, воспроизводя при этом все те же псевдонаучные штампы и стереотипы, какие столь печальным образом воспроизвела в своей статье М. Эткин.

Безусловно, “стерильной” науки не бывает. Тем более — абсолютно объективной и безоценочной политической науки. Но есть определенные критерии и стандарты научного исследования, от которых, по нашему убеждению, еще рано отказываться.


1 Статья поступила в редакцию на английском языке. В оригинале дан заголовок “The Rhetoric of Islamophobia”, что дословно переводится “Риторика исламофобии”. Но выражение “термины-страшилки” в тексте статьи автор использует.Прим. ред.

2 Абдуллаев Е. Пост-социализм или пост-религия? (К итогам конференции Фонда Сорос —Казахстан. 26—28 ноября 1998 г., Алматы) // Центральная Азия и Кавказ, 1999, № 1 (2). С. 15.

3 См., например: Малашенко А.В. Ислам и исламоведение в СНГ в 90-е годы // Ислам в СНГ. М., 1998. С. 18, а также работы, на которые ссылается в своей статье сама М. Эткин.

4 Нам не известно, была ли статья представлена М. Эткин на русском или же на английском, или была переведена на русский кем-то другим; в любом случае, судя по цитируемой М. Эткин литературе, она прекрасно владеет русским и могла подправить перевод, если бы тот неверно передавал оригинал. Впрочем, как мы увидим далее, даже если оригинальный текст и был на английском, журналистский сленг, которым он изобиловал, был переведен достаточно точно.

5 Atkin M. Islam as Faith, Politics, and Bogeyman in Tajikistan. In: Bourdeaux M., ed. The Politics of Religion in Russia and the New States of Eurasia. Armonk. New York: M.E. Sharpe, 1995.

6 М. Эткин, не указывая источник, пишет: “По его [И. Каримова] мнению, фундаментализм появляется тогда, когда религия начинает вмешиваться в политику” (С. 130). (В оригинале статьи была ссылка на источник (Reuters, March 4, 1993, via Nexis (http://www.lexis-nexis.com). В переводе эта цитата “раскавычена”. — Прим. ред.)

7 Каримов И.А. Узбекистан на пороге XXI века. Угрозы безопасности, условия и гарантии прогресса. Ташкент, 1997. С. 46.

8 Там же. С. 38—39. Кстати, отсюда видно, что И. Каримов отнюдь не считает фундаментализм родовой чертой только одного лишь ислама.

9 Жданов И. Б., Игнатенко А. А. Ислам на пороге XXI века. М., 1989.

10 Там же (страницы с фотографиями не пронумерованы).

11 While no one in Washington believes that Karimov is a positive figure in democratic terms, a large percentage of officials in the U.S. and elsewhere see him as the best prop against Russian influence in the region” (Goble Paul E. Uzbekistan, Human Rights and American National Interests. Testimony prepared for a Hearing of the Helsinki Commission. 18 October 1999. Рукопись. С. 3).

12 “…to balance the influence of larger neighbors such as Iran and Russia” (Beyrle John R. Democracy, Human Rights and U.S. Relations with Uzbekistan. Рукопись. С. 1).

13 Народное слово, Ташкент, 1999, № 32. С. 1; Народное слово, Ташкент, 1999, № 35. С. 1.

14 На это обстоятельство обратил внимание правозащитник А. Полат: “Узбекистан был значительно менее зависим от России и стремился к более близкому партнерству с Западом в лице США для обеспечения своей независимости и стабильности. Теперь он вынужден восстанавливать более тесное сотрудничество с Россией, поскольку США и НАТО не выразили никакого интереса в обеспечении его достаточной поддержкой для преодоления нынешнего кризиса” (Polat Abdumannob. Political Islam in Central Asia: Is Genie out of the Bottle? Рукопись. С. 11).


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL