ДЕМОКРАТИЗМ, НАЦИОНАЛИЗМ И РЕГИОНАЛИЗМ В СТРАНАХ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

Фарход ТОЛИПОВ


Фарход Толипов, кандидат политических наук, доцент Университета мировой экономики и дипломатии (Ташкент, Узбекистан).


Сложность переходного периода

Развитие общественных и политических систем на огромном постсоветском пространстве сегодня привлекает внимание многих ученых и политиков. Это пространство — своеобразная лаборатория, в которой апробируются различные экономические, социально-политические, культурно-цивилизационные модели. Новые независимые государства на евро-азиатском пространстве принято считать переходными системами "от тоталитаризма к демократии". А некоторые исследователи даже уточняют: "через стадию авторитаризма". В этом отношении Центральная Азия выделяется своими особыми, иногда уникальными свойствами.

Зачастую многие политологи, социологи, историки, анализируя проходящие в этом регионе процессы, все еще придерживаются таких стереотипов, как "Восток — Запад", "демократия — автократия", "рынок — план". Без малого десять лет независимости показывают сложную природу и характер этих процессов, они не вмещаются в вышеперечисленные понятия. Всеобъемлющие изменения — это демократизация общественной и политической жизни, становление рыночной экономики, рост национального самосознания и укрепление суверенитета государств, возрождение исламской культуры, создание национальных и региональных систем безопасности, участие в международном разделении труда и мировом политико-правовом процессе. Если принять во внимание роль досоветской и советской истории, менталитет и особенности образа жизни народов Центральной Азии, то можно представить всю сложность разворачивающихся здесь изменений, которые разными темпами проходят в одно время.

Демократические преобразования — лишь часть, и, возможно, наиболее важная часть, этого сложного и многогранного процесса. Более того, демократизация и рыночные преобразования — две наиболее упоминаемые грани этого процесса — не только обусловливают друг друга, но и находятся во взаимосвязи с другими направлениями преобразований. В то же время мировой демократический опыт и сама теория демократии вовсе не дают оснований для утверждений об одномоментности, однотипности и единственности перехода к демократии после ликвидации тоталитарных систем. Наконец, уместно поставить в некотором смысле риторический вопрос о том, что же такое демократия, существует ли демократия в самом первоначальном смысле этого понятия? Известный американский политолог на этот вопрос отвечает так: "Демократия и автократия представляют собой не более чем чисто теоретические образования, не реализовавшиеся в своем завершенном виде в мировом опыте"1.

Некоторые исследователи, в основном приверженцы разделения мира на Восток и Запад, считают, что в странах Центральной Азии демократия не приживется, что она чужда менталитету, историческому опыту и вообще азиатскому образу жизни народов региона (поскольку демократия, по их мнению, явление западное). Другие, главным образом местные, авторы утверждают, что в этих странах возможна своя специфическая модель демократии, при этом не уточняют какая. Третьи, в основном правозащитники и западные либералы, убеждены, что демократия (западного типа) в этих странах должна быть установлена безоговорочно и немедленно. Во всех этих спорах о судьбе демократии в Центральной Азии, к сожалению, можно заметить больше мифотворчества, стереотипов, тенденциозности и прямолинейности, нежели теоретически обоснованных концепций, диалектического подхода к проблеме и системного взгляда на сложный процесс постсоветских преобразований обществ и государств.

Анализ политических процессов в Казахстане, Кыргызстане, Таджикистане, Туркменистане и Узбекистане с точки зрения их соответствия или несоответствия демократии должен, на наш взгляд, основываться на утверждении Р. Даля: "Свидетельством притягательности демократической идеи в современном мире является тот факт, что даже в большинстве крайне недемократических стран лидеры в целом изображают свои режимы как переходные системы, которые однажды эволюционируют в демократию"2. Наш анализ усложняется еще и тем, что мы должны учитывать ряд неопределенностей, связанных с самим переходным периодом. Прежде всего, следует осмыслить его сущность. Это переход от чего к чему? От социализма к капитализму, от тоталитаризма к демократии, от плановой экономики к рыночной? Вопросы вовсе не риторические, поскольку в странах региона одновременно действуют законы натурального хозяйства, капиталистической системы и современной научно-технической революции, которая, как известно, привела индустриально развитые страны мира к "постиндустриальному обществу". Представим себе, что страны Центральной Азии, совершившие когда-то "прыжок в социализм", минуя капиталистическую стадию развития, могут замыслить новый "прыжок в постиндустриальное общество", опять минуя, но на сей раз, капитализм.

Как видим, вопрос "быть или не быть демократии в регионе?" сопряжен со многими другими фундаментальными вопросами, а процесс демократической эволюции во многом уникален, и для его изучения необходима соответствующая научная база.

Вызовы демократии

Упрощенное понимание демократии как власти народа не отражает современное содержание этого термина. И не только потому, что в нынешних условиях невозможно воспроизвести прямую демократию по типу древнегреческих полисов (хотя и они не были первыми и единственными формами прямой демократии3). Дело также не столько в том, что прямая, непосредственная демократия повсеместно уступила место представительной демократии, сколько в том, что мы ведем речь о становлении институтов буржуазной демократии. А она явление новой истории, она есть продукт формационного перехода от докапиталистических форм общественного устройства к капиталистическим. Без уяснения особенностей такого перехода и, в связи с этим, эволюции демосов в странах Центральной Азии любые исследования демократии в регионе будут неполноценными.

Постановка проблемы в таком ракурсе подразумевает изучение процессов политической культуры и политической активности граждан в контексте становления независимого государства, формирования нации современного типа (т. е. не нации-народа, а нации-государства). При обсуждении этого вопроса, в свою очередь, необходимо рассматривать процесс эволюции общества и государства в исторической ретроспективе и перспективе, что не является задачей данной статьи. Укажем лишь, что известное советское деление Центральной Азии на пять республик — пять демосов — во многом предопределило будущую зависимость многих социально-политических процессов в этих республиках, в том числе развитие демократии, от соотношения национализма и регионализма. Эти два явления представляют собой, на наш взгляд, главные вызовы демократии. Становление национальной государственности, укрепление независимости и суверенитета, по своему характеру процессы изоляционистские, накладываясь на региональную интеграцию в рамках Центральноазиатского сообщества, порождают сложный и противоречивый набор проблем и достижений, успехов и неудач, которые прямо или косвенно, положительно или отрицательно воздействуют на ход демократических преобразований.

Американский политолог С. Дэвид в своей статье о значении процессов в так называемом "третьем мире" писал: "Отличие "третьего мира" состоит в том, что в то время как в Западной Европе развитие государства заняло три-четыре века, лидеры "третьего мира" имели только три-четыре десятилетия для выполнения той же задачи.… Не должно поэтому удивлять, что государствам "третьего мира" не хватает прочности и стабильности западноевропейских стран"4. Дэвид выделяет ряд факторов, которые способствуют нестабильности в странах "третьего мира": слабость государственных институтов и гражданского общества, искусственные границы, межэтнические противоречия, разногласия, связанные с распределением воды и земли. Многие эти факторы обусловливают склонность властей к авторитаризму внутри своих стран и даже агрессивную политику по отношению к соседям. Государства Центральной Азии по ряду параметров, разумеется, нельзя относить к "третьему миру", но многие из вышеприведенных факторов нестабильности актуальны и для региона и, в свою очередь, бросают вызов демократии. Искусственное деление региона может не только вызывать взаимные территориальные, водные и иные претензии государств, тем самым ослабляя их все одновременно, но и стимулировать политические и криминальные силы, которые хотели бы эти взаимные претензии использовать в своих интересах.

И это уже имело место (вспомним баткенские события, связанные с вторжением банд террористов на юг Кыргызстана). Кроме всего прочего, террористы надеялись, что их псевдоисламские идеи и призывы поддержит наиболее обедневшая в переходный период часть народа. Вылазка террористов тем самым способствовала, с одной стороны, ослаблению социально-политического единства нации-народа, а с другой стороны, усилению защитных мер в самих затронутых терроризмом государствах — мер, не демократичных по своей природе. Таким образом, демократия будет настолько слабой, насколько слабым будет сам демос. Часто говорят, что развитие демократии сдерживается самими правительствами. Да, такое случается, но не следует забывать, что даже при идеально демократическом правительстве слабый демос может не удержать свою власть, и тогда политический режим превратится в антипод демократии. Фашистский режим в Германии 30—40-х годов, исламский фундаменталистский режим в Алжире в 90-е годы были установлены демократическим путем.

Не случайно эйфория по поводу смелого демократического начала в Казахстане и Кыргызстане, который даже называли островком демократии в Центральной Азии, исчезла и наступило общественное разочарование. В этих странах мы уже наблюдаем псевдодемократизацию. В Таджикистане же видимая на поверхности политического процесса многопартийность и "свободное волеизъявление" граждан на митингах (элементы демократии) привели к продолжительной гражданской войне и тысячам человеческих жертв, т. е. к дедемократизации. В Туркменистане, с его султанистским (по определению М. Вебера) режимом, мы, конечно, видим антидемократию. Руководители Узбекистана не отрицают отсутствие демократии в своей стране, но все же они взяли курс на создание демократической культуры и развитие демократических институтов в республике. Этот режим соответствует вышеприведенным примерам авторитарных систем, которые постепенно эволюционируют в демократию, т. е. мы здесь наблюдаем протодемократию. В этом смысле можно говорить о демократизме политического процесса в Узбекистане, имея в виду не состояние дел, а содержание избранного курса. Другими словами, в этой стране еще нет демократии, но она создается. В целом термин "демократизм" может служить для обозначения степени соответствия законам демократической эволюции всех стран региона.

Если придерживаться тезиса Даля, что все существующие политические режимы находятся между двумя полюсами — автократией и демократией, то следует вести речь не о том, демократичны или нет те или иные системы, а о том, у какого из полюсов эти страны находятся и в какую сторону они движутся. В шкале автократия — демократия новые независимые государства сегодня, несомненно, ближе к автократии. Страны Центральной Азии находятся на так называемой "третьей волне демократизации", описанной С. Хантингтоном5. Группу относительно одновременных движений режимов от недемократических к демократическим, происходящих в определенный период времени, он назвал волной демократизации и сделал важные заключения о причинах, вызывающих волну демократизации, а также обратную волну — переход от демократических к авторитарным режимам. Наиболее важна для нас выведенная им формула о трех возможных способах демократизации. В первом случае инициатива принадлежит тем, кто обладает властью и от существующего авторитарного режима ведет страну к демократическим преобразованиям. Во втором случае группа реформаторов в системе власти незначительна и слаба, инициатива демократизации принадлежит сильной оппозиции, которая способна свергнуть существующий режим. Наконец, в третьем случае и власть, и оппозиция обладают равными возможностями, а в правительство входит довольно значительное число реформаторов. При этом демократизация представляет собой результат сотрудничества правительства и оппозиции.

Во всех странах Центральной Азии, по всей видимости, изменения, в той или иной мере, проходят по первому сценарию. Действительно, вряд ли можно рассчитывать на успешную демократизацию в этих странах путем замены или совместных перемен в условиях, когда демократическая оппозиция в них или отсутствует (как в Туркменистане), или находится в зачаточном состоянии (как в Узбекистане), или очень слаба и не организована (как в Казахстане и Кыргызстане), или непримирима (как в Таджикистане). Поэтому демократизация — процесс, который идет преимущественно сверху вниз и зависит, по мнению Хантингтона — и с ним можно согласиться, — от "решающей роли политического лидерства и политического опыта в осуществлении демократии. Это не должно, однако, приводить к полному отрицанию более широких, контекстуальных, социальных, экономических и культурных факторов в объяснении демократического развития. Существует ряд обстоятельств: международные, социальные, экономические, культурные и, в первую очередь, политические факторы действуют вместе, часто противоречивым образом, либо облегчая создание демократии, либо способствуя авторитаризму"6. Таким образом, мы вновь возвращаемся к необходимости учитывать контекст сложного процесса демократизации.

Обобщая всю динамику трансформационного процесса в понятие модернизация, мы будем придерживаться определения, данного Хантингтоном и Нельсоном, согласно которому модернизация, — "всеобъемлющий процесс социальных, экономических, интеллектуальных, политических и культурных изменений, которые сопровождаются движением обществ от относительно бедных, сельских, аграрных условий к относительно богатым, городским, индустриальным условиям"7. Наша теория демократии применительно к странам Центральной Азии есть по сути теория модернизации. В этом она представляет собой критический вызов демократии, поскольку по своему характеру имеет демократическую направленность и находится в определенном диалектическом противоречии с традиционализмом. В процессе модернизации не только растут города, расширяется и укрепляется индустрия, развивается наука, улучшается благосостояние людей и т. п., но и возникают новые социальные связи, меняется образ жизни социумов. В этом процессе сосуществуют традиционные, даже архаичные, и новые социальные типы. При этом модернизирующиеся страны, как заметил Д. Аптер, часто сталкиваются с тем, "что представительные институты могут не работать и поэтому быть дискредитированными"8. Не случайно практически во всех странах региона демократическая форма политики оказалась вовсе не демократической по содержанию. Дискредитация принципа разделения властей и преследование оппозиции в Казахстане, усиление авторитарной составляющей государственной системы и дискредитация избирательного права граждан в Кыргызстане, несовместимость войны и демократии в Таджикистане (согласно принципа "демократии не воюют"), культ личности, фактически однопартийная система и не состоявшийся парламентаризм в Туркменистане, кризис партийной системы и независимых СМИ в Узбекистане — лишь некоторые свидетельства того, что демократию нельзя понимать прямолинейно: демократические нормы и процедуры, закрепленные де-юре, могут не действовать де-факто.

В этой связи необходимо рассмотреть проблему соотношения явлений модернизации и традиционализма, а также способы и формы их сосуществования в странах региона. "Желание модернизировать без потери традиции, — пишет Аптер, — делает необходимым поиск нового морального синтеза, в котором индивид может быть связан с властью"9. Именно в формуле синтеза, видимо, следует искать контуры той модели демократического общественного устройства, которая будет формироваться в странах Центральной Азии. Другими словами, именно через этот синтез, если угодно, будет и должен создаваться тот самый особый "социальный контракт", который, по утверждению классиков, является основой демократического социально-политического порядка.

Синтез, наблюдающийся в восточных обществах, великолепно описал Н. Симония. Выделяя три модели развития капитализма (первичная — в основном, на Западе, вторичная — в основном, в Восточной и Южной Европе, третичная — в основном, на Востоке, т. е. в бывших колониальных и полуколониальных странах), он пришел к очень важному выводу о сущностном различии в формационном развитии стран. Используя терминологию Симония, государства Центральной Азии можно отнести к разряду стран, переходящих из третичной модели к вторичной.

В этой модели решающее значение приобретает соотношение внешнего воздействия и внутренней политической надстройки. "Во вторичной модели, — пишет Симония, — политическая надстройка начинает видоизменяться при отсутствии внутренних базисных сдвигов (или их недостаточности), под воздействием внешних обстоятельств, активно содействуя скачкообразной базисной эволюции"10. Как показал Симония, генезис вторичной модели начинается с формального, а затем сущностного синтеза заимствованных и старых форм. Эту же формулу можно понимать в том смысле, что демократические институты и процедуры в этих странах, заформализованные на начальном этапе модернизации, по мере развития современных капиталистических отношений и политической культуры превращаются в действительные.

"Все это и обусловливает особенно значительную роль государства в современных странах Востока. Оно призвано играть активную формирующую или созидательную роль практически на всех этапах общества в экономическом базисе... в национально-экономической композиции, в социальной структуре, во всей системе политической надстройки (в том числе в плане достраивания и перестраивания собственного гражданского и военно-полицейского аппарата) и даже на идеологическом уровне (формирование и внедрение господствующей государственной идеологии)... Отсутствие всеобщей, скрепляющей и цементирующей гражданской жизни национальные правительства и лидеры пытаются компенсировать внедряемой сверху политической жизнью. Дело здесь не в воле или своеволии этих правительств и лидеров, а в существующей объективной потребности в подобной компенсации"11.

Для стран Центральной Азии вполне приемлема мысль, высказанная А.Г. Володиным относительно Индии: "Индия вступила в этап модернизации в период, когда экономические и политические тенденции в развитых странах уже в нарастающей степени определялись процессами НТР, а это сделало стратегию "догоняющего роста" единственным средством выживания в современных условиях"12.

Догоняя демократические и индустриально развитые государства, Центральноазиатские страны будут преодолевать многие вызовы демократии. В ходе такой сложной эволюции в обществах и государствах данного региона продолжится синтез традиционного и современного. Это будет синтез патернализма-этатизма и демократизма, заимствованных форм общественного устройства, политического поведения и реликтовых стереотипов, устоявшихся представлений о политике и нового знания о демократическом порядке, а главное — синтез национализма и регионализма.

Демократизм и национализм

Рассмотрим проблему национализма, которую мы обозначили выше как один из главных вызовов демократии. Под национализмом мы будем понимать совокупность идеологии, политики и общественного мнения, направленных и служащих созданию и укреплению гражданского единства в рамках одного государства.Такое определение, на наш взгляд, наиболее подходит для Центральноазиатского региона, где национализм в рамках государства объединяет людей с различными идентичностями. Как заметили Х. Линц и А. Степан, "способность людей иметь множественные и взаимодополняющие идентичности, наряду с совместной политической "крышей" из охраняемых государством всеобщих и равных гражданских прав, и является тем ключевым фактором, который делает возможной демократию в многонациональных государствах"13. Сравнивая явления "государство-нация" и "нация-государство", они пришли к интересному выводу, что "сочетание коллективных прав национальностей или меньшинств в многонациональном, поликультурном обществе и государстве с охраняемыми государством правами индивидов является, наверное, наименее конфликтогенным способом артикуляции демократической политики, не нацеленной на создание нации-государства"14.

Отметим, что представление о множественности культурной и этнической идентификации в рамках одного государства-нации в условиях Центральной Азии легко может быть спроецировано на масштабы региона (об этом ниже). Однако, что интересно, проекция национализма на субрегиональные или субнациональные масштабы обнаруживает явление микронационализма. В данном случае мы наблюдаем проявления реликтовых форм общественных отношений: клановых, семейно-родовых и местнических, в которых существуют определенные зачатки демократизма: элементы консенсуса при принятии решений, учета воли большинства, выборности лидера. В этом смысле мы можем говорить о протодемократии на микронациональном уровне. Вместе с тем протодемократия бросает вызов политике национализма и собственно общенациональной демократии. Это явление характерно для всех стран Центральной Азии. Дело в том, что модернизация, о которой говорилось выше, а также зарождение капиталистических отношений — движущие силы национализма и предпосылка современной демократии — сопровождаются ломкой реликтовых, докапиталистических форм организации общества. Это значит, что, до тех пор пока не появится определенная формула синтеза традиционного и современного и не будут урегулированы противоречия между микронационализмом и национализмом, демократия будет оставаться лишь перспективным проектом, не более.

Рассмотрим вкратце проблему соотношения демократизма и национализма под другим углом зрения. Широко распространено мнение, что "демократия не стабильна, пока она не подкреплена фундаментом национализма в его нынешнем культурном и этническом понимании"15. Действительно, национализм как "воля большинства" демократичен по определению. Например, такие проявления национализма, как забота о национальной безопасности (включая конфликтогенный вопрос о делимитации и демаркации границ), укрепление государственности и суверенитета, представляют собой, по сути, заботу о спокойствии и мирной жизни народа и поэтому демократичны априори. Однако центральноазиатский контекст столь специфичен, что не позволяет останавливаться лишь на констатации демократизма, присущего национализму, без анализа особенностей последнего. Ведь ясно, что процесс постсоветского национального самоопределения охватил не только титульные нации всех стран Центральной Азии, но и национальные меньшинства, большинство из которых представляют собой диаспоры соседних наций. А диаспорами они оказались, как правило, в результате искусственного и произвольного разделения региона на пять республик (например, не странно ли, что на территории Кыргызстана существуют такие анклавы, как Сох и Шихимардан, на который распространяется суверенитет Узбекистана, а также Ворух, принадлежащий Таджикистану?).

Стремление стран региона укрепить свою государственность и создать полноценные границы породило не только естественные вопросы об исторической справедливости, но и множество спекуляций псевдоаналитиков, которые в своем националистическом экстазе не только не способствуют авторитету и укреплению своих наций, но и подвергают их новому морально-политическому испытанию, связанному, в большинстве случаев, с необоснованной идеей пересмотреть существующие границы. Такой побочный эффект национализма, с одной стороны, неизбежно побуждает правительство каждого государства Центральной Азии принимать меры для укрепления национальной безопасности, а с другой стороны, стимулирует, как говорилось выше, тех, кто произвольное изменение границ хотел бы использовать в террористических, криминальных, политических и иных целях. В результате мы сталкиваемся с известными проблемами безопасности, которые в нашем случае превращаются в проблемы национализма и проблемы демократии. Воплощение демократической по своей природе национальной идеи неизбежно сопровождается недемократической по характеру политикой национальной безопасности. В этом, и только в этом, смысле национализм, как феномен дезинтеграционный, изоляционистский, сужает пространство современной демократии, поскольку демократия, как и рыночная экономика, на современном этапе все более носит межгосударственный характер (особенно в Центральноазиатском регионе).

Выход из такого затруднительного положения нам видится в возможности рассматривать демократию как целостный процесс, от микронационализма (т. е. протодемократии) к макронационализму (т. е. неодемократии).

Демократизм и регионализм

Аналитические публикации о процессах, происходящих в странах Центральной Азии, имеют одну особенность: практически все они рассматривают эти процессы либо в определенном компаративном стиле, сравнивая эти страны друг с другом, либо в общерегиональном контексте. Особенно это заметно в исторических, экономических, геополитических, культурологических исследованиях. Попытаемся (аналогично) рассмотреть демократизацию как проблему не только национальную, но и региональную.

Такой подход обосновывается тем, что существующие традиционные теории нации, национализма, суверенитета, международных отношений во многом отстают от динамики социальных, политических, экономических и цивилизационных изменений последних десятилетий ХХ века. К ним можно отнести изменение характера и содержания процесса национального самоопределения. Национальная идентификация и государственность в Центральной Азии есть не только и не столько результат естественного исторического развития народов (т. е. внутреннего процесса), но скорее продукт действия геополитических факторов (т. е. процесса внешнего по отношению к странам региона). Наложение внутренних и внешних факторов национального самоопределения может играть двоякую роль — дезинтегрирующую и интегрирующую. Более того, постсоветское национально-государственное самоопределение народов Центральной Азии совпало с наступлением эры глобализации и взаимозависимости. Эра, так сказать, абсолютной независимости и абсолютного суверенитета закончилась.

Исходя из этого постулата, рассматривая развитие общества как непрерывный эволюционный процесс, не завершающийся на национальном уровне (т. е. на этапе формирования нации), мы могли бы констатировать, что донациональные, национальные и постнациональные формы объединения людей, сосуществующие в Центральной Азии, обусловливают, если можно так выразиться, расширение демоса с микроуровня "мест", "трайбов", "селений" через уровень наций до макроуровня регионального сообщества. На практически-политическом языке это означает, что, подобно тому как политические лидеры Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана, Туркменистана и Узбекистана стремятся демократически интегрировать субнациональные местнические и клановые интересы в национальные, так же и все они вместе могли бы демократически интегрировать национальные интересы в региональные.

Из сказанного следует, что лидеры пяти республик Центральной Азии, строя и укрепляя демократию региональную, могли бы помогать друг другу строить и укреплять свои национальные демократии. Почему это важно и актуально? Все более очевидно, что вышеупомянутую дилемму безопасности (в нашем случае это еще и дилемма демократии) невозможно решать в пяти вариантах, а лишь в одном — региональном. В традиционном понимании процесс национального самоопределения обречен оставаться незавершенным: сколь произвольным и искусственным было разделение региона на пять частей в границах нынешних республик, столь же неадекватными будут попытки довести до конца процесс национально-государственного строительства лишь на основе идеализации традиционной, устаревшей концепции нации, государства и демократии.Внешний фактор будет иметь решающее значение. Демократизация становится не только внутренним делом государства, как это было в традиционном понимании, но и частью внешней политики.

В этом смысле вряд ли можно ожидать, что одни страны региона продвинутся дальше по пути демократизации, а другие отстанут (не случайно, как указывалось выше, в Казахстане и в Кыргызстане — самых продвинутых, в демократическом смысле, странах Центральной Азии — наблюдается откат демократизации). Демократизация и национально-государственное самоопределение народов региона взаимосвязаны. Сохранение состояния разделенности региона по мере дальнейшего его национально-государственного оформления может лишь усложнить множественную по природе самоидентификацию людей, проживающих в этой части мира.

Повторюсь, демократия слаба там, где слаб сам народ. А в переходный период он еще не может быть сильным. Однако это не вся проблема; она и в том, что народы Центральной Азии еще долго могут оставаться слабыми, поскольку в этом заинтересованы определенные геополитические и криминальные силы — вот где, в частности, работает внешний фактор! Ослабить его негативное влияние может только сильный — а значит, объединенный — центральноазиатский демос. Даже в рамках традиционной теории нации можно прийти к такому выводу. Действительно, нация всегда была субъективным понятием, а именно: нация идентифицирует себя таковой лишь относительно других наций в рамках формулы "мы — они". А такая форма идентификации имеет только один смысл — защитить, обезопасить себя отдругих. В рассматриваемом регионе эта формула работает специфическим образом. Сегодня проблемы национальной безопасности государств Центральной Азии во многом становятся проблемами региональной безопасности, и наоборот.

Небольшой, но уже ставший классическим пример из списка внутренних и внешних вызовов безопасности. Беспрецедентный рост наркомании и наркобизнеса, организованной преступности, проникновение представителей теневого бизнеса и преступного мира в структуры государственной власти во всех странах региона, социально-политическая напряженность в Таджикистане, военно-политическое противостояние в Афганистане, экологическая катастрофа в зоне Аральского моря и ряд других факторов никак не способствуют демократической эволюции Центральной Азии. Подобно тому как проблема безопасности становится региональной проблемой, так и демократизация превращается в задачу, общую для всех этих стран.

Таким образом, новое прочтение концепции демократии в данном случае обусловливается, с одной стороны, общими тенденциями развития международных отношений, означающими наступление эры глобализма и неадекватность концепции абсолютного суверенитета и независимости, а с другой стороны, особенностями социально-политической эволюции и геополитической трансформацией региона как целого. В этом заключается суть предлагаемой неодемократической теории.

Требованию дня отвечало бы создание центральноазиатской региональной партии, выражающей интересы регионалистов и являющейся по сути носителем неодемократической идеи. Ее деятельность способствовала бы широкомасштабным преобразованиям в странах региона, формированию и распространению общих представлений о демократии и о будущем региональном социально-политическом порядке. Участие такой партии в политическом процессе в Казахстане, Кыргызстане, Таджикистане, Туркменистане и Узбекистане, безусловно, помогло бы преодолеть конфликты и увеличить интеграционный потенциал между ними — требование, демократическое по своей сути. Интеграции демократического движения способствовал бы также региональный "План Маршалла" с участием многих стран мира, заинтересованных в демократизации и объединении народов и государств Центральной Азии.

Демократизм в Узбекистане

Один из пяти принципов социально-экономических преобразований в Узбекистане, провозглашенных президентом республики И. Каримовым, гласит: государство — главный реформатор. Другой принцип утверждает постепенный, эволюционный характер реформ. Таким образом, курс, принятый государством в переходный период, отвечает закономерностям политической трансформации, о которых говорилось выше. Избранный в январе 2000 года на второй срок И. Каримов определил политику либерализации всех сфер общественной и государственной жизни.

В политической сфере это подразумевает: последовательную передачу государственных функций негосударственным структурам, органам самоуправления граждан; повышение политической и экономической активности граждан, создание сильного механизма сдержек и противовесов; развитие реальной многопартийности; обеспечение плюрализма мнений, независимости средств массовой информации; укрепление прав и свобод человека.

В области государственного строительства и управления необходимо: обеспечить принцип разделения ветвей власти, повысить ответственность и усилить контрольные функции Олий Мажлиса (парламента); совершенствовать административную систему и создать эффективную схему ротации кадров.

Программа реформ на предстоящий период включает также экономическую, духовную, судебно-правовую, внешнеполитическую сферы, а также обеспечение безопасности. В целом стратегическая цель программы — строительство открытого демократического государства с рыночной экономикой, формирование основ гражданского общества. В программе также отражена идея синтеза, высказанная президентом: "Не копируя слепо опыт и модель развитых стран, добиться достигнутого ими уровня и качества жизни, обеспечить демократическое развитие страны… При этом сохранить верность нашим истинным национальным традициям, нашей священной вере, нашим национальным ценностям". При этом И. Каримов признает, что "сила государства не в чрезмерной концентрации властных функций и полномочий в системе органов государственного управления, не в усилении функций государственного аппарата как органа подавления и принуждения. Сила государства — в его способности обеспечить условия для свободного функционирования демократических институтов, реализации всего политического, социального потенциала граждан и общества, формирования необходимых условий для свободы предпринимательства и экономической инициативы"16.

Такова суть проводимой политики демократизации — она выражена в концепции либерализации. Каковы же теперь активы и проблемы демократизации в Узбекистане?

Свобода религии: принят Закон "О свободе религии и религиозных организациях". Действует более 1 650 мечетей, 153 христианские организации и 15 организаций других конфессий (для сравнения: в 1991 году в стране было только 90 мечетей). За годы независимости свыше 30 000 граждан республики совершили "хадж" и более 20 000 — "умру" в Мекку. Восстановлены великие символы духовного богатства и величия, такие как аль-Бухори, аль-Фергани, Накшбанди и многие другие.

Свобода СМИ: в стране выходит 500 газет и 140 журналов (лишь единицы из них — независимые); законодательство в этой сфере включает законы: "О средствах массовой информации", "Об информатизации", "О телекоммуникациях", "О гарантиях и свободе доступа к информации", "О защите профессиональной деятельности журналистов", "Об издательской деятельности" и другие, в Ташкенте открыты представительства Би-би-си, радио Свобода — Свободная Европа, организовано вещание на Узбекистан радиостанций "Голос Америки" и "Немецкая волна", создан Социально-политический фонд поддержки демократизации средств массовой информации.

Свобода ассоциаций: законодательство в этой сфере включает законы: "Об общественных объединениях в Республике Узбекистан", "О политических партиях"; действуют четыре политические партии (однако они очень слабы и пассивны); создано 46 обществ, 5 комитетов, 24 ассоциации, 20 профсоюзов, 15 союзов, 33 фонда, 31 федерация и 30 других организаций, осуществляющих свою деятельность по всей стране, а органы юстиции зарегистрировали более 1 500 местных организаций; эта сеть неправительственных организаций становится важным элементом формирующегося гражданского общества.

Такие международные неправительственные организации, как Корпус мира, Фонд Сороса, Фонд Адэнауэра, Фонд "Евразия", "Хьюман Райтс Уотч —Хельсинки" и ряд других открыли свои офисы в Узбекистане, по проблеме "Демократизация, права человека и управление в Узбекистане" активно работает Программа развития ООН. Кроме того, проблемы защиты прав человека решают такие государственные институты, как единственный в Центральной Азии омбудсман, Национальный центр по правам человека, Центр изучения общественного мнения, Институт мониторинга действующего законодательства и ряд других.

Проблемы демократизации: партийная система в республике находится в кризисе; партии не отличаются друг от друга как по отношению к проводимым реформам, так и по отношению к власти; не развиты независимые средства массовой информации, на прессу продолжает давить цензура; необходимо укрепить независимую судебную систему, уравнять статус адвокатуры и прокуратуры; недостаточно развита практика парламентаризма, не создан механизм фракционной работы, оставляет желать лучшего уровень депутатской активности; не воплощена еще во всей полноте концепция разделения ветвей власти; низок уровень демократической политической культуры и политической активности граждан, но зато высок уровень бюрократии, излишней и неоправданной закрытости и недоступности государственных учреждений и госслужащих для простых граждан, не изжиты местничество, клановость, кумовство.

Вместо заключения

Демократия не сводится лишь к формальным правам и свободам, закрепленным в конституции и национальном законодательстве. В нынешних условиях демократия, особенно в странах Центральной Азии, — двусторонний процесс, идущий как сверху, так и снизу. На демократическом Западе, с его более чем двухвековой историей демократического развития, до сих пор продолжаются споры о содержании и формах современной демократии. В постсоветских странах подобные дискуссии только начинаются, причем особенно выделяется вопрос о различии между мажоритарной и плюралистической концепциями демократии. Мажоритарная теория считает демократической такую форму правления, при которой руководство несет ответственность перед избравшим его большинством, т. е. является исполнителем воли большинства. Однако исследования 1970—80-х годов, проведенные, например, в США, показали несовершенство мажоритарной концепции: лишь малая часть избирателей имеет полное представление о деятельности правительства, и в то же время существуют различные так называемые группы интересов, которые могут оказывать воздействие — и стремятся к этому — на политические решения.

Признание множественности интересов, которые могут проявляться на политическом уровне, обусловило определенную модификацию теории демократии: появился и широко распространяется плюралистический взгляд на демократию, т. е. демократизм не сводится к упрощенному принципу "воля большинства", выражаемому преимущественно на выборах. Важно еще то, как устроить политическую систему, чтобы в ней работал механизм выражения и защиты "воли меньшинства". Развиваются, например, такие концепции, как "консенсусная демократия", "либеральная демократия", "плюралистическая демократия", "партисипаторная демократия", "полиархия" и другие.

Общепринятыми критериями демократии считаются следующие пять принципов: правительство основывает свою легитимность на выражении желаний своих граждан; лидеров выбирают на свободных выборах, в которых участвуют не менее двух действующих политических партий; большинство взрослого населения может участвовать в избирательном процессе; голосование тайное и непринудительное; граждане, лидеры и партийные деятели пользуются основными свободами слова, печати, собраний, религии и организации17.

В широком контексте следовало бы различать реализм и идеализм в демократии. Если идеалистический взгляд направлен на признание самоценности демократии и незыблемости вышеприведенных пяти принципов, то реалистический подход, требующий системного учета контекста, в том числе центральноазиатского, выводит нас на следующие гипотезы: формула "выражения желаний своих граждан" должна отражать диалектическую взаимосвязь между всеми уровнями происходящих в обществе процессов, в данном случае важно проследить особенности взаимных переходов между элементами протодемократии и неодемократии; "демократическая рефлексия" — функция определенной степени эволюции демоса. В нашем случае в Казахстане, Кыргызстана, Таджикистане, Туркменистане и Узбекистане развитие каждого в отдельности демоса зависит от реликтовой микродемократии субрегионов, а всех вместе — от макродемократии на уровне центральноазиатского сообщества; демократия в странах региона будет неполноценной и уязвимой без завершения всеобъемлющего процесса модернизации, которая должна проходить на основе определенной формулы синтеза традиционного и современного. С учетом этого демократизация может эволюционировать по модели "шаг назад, два шага вперед". В процессе модернизации начнет формироваться своеобразная демократическая политическая культура граждан, на которую одновременно будут воздействовать западные идеи и собственные традиции.

Известный исследователь А. Малашенко прогнозирует развитие в странах Центральной Азии авторитаристских тенденций. "Стремление форсировать демократические преобразования, — пишет он, — чревато дестабилизацией с последующим установлением военной или гражданской диктатуры, вероятнее всего — под эгидой исламской идеологии"18. В этом он, возможно, прав. Однако с ним вряд ли можно согласиться в том, что "завтра" к власти придут недемократы. "Недемократы гайдаровского или явлинского толков и тем более не последователи какой-нибудь там невидимой из-за горизонта скандинавской демократии. Приводить доводы в пользу этого мнения просто не хочется. Кто не согласен, пусть докажет обратное"19. Не согласен. "Демонстрационный эффект" российской демократии вообще у политических элит постсоветских стран породил осторожность в проведении политики демократизации. Как известно, демократы явлинского, гайдаровского или скандинавского толков не пришли к власти даже в самой России. Напротив, российский олигархический капитализм предопределил характер политического режима "на завтра". Просто, на наш взгляд, должна быть скорректирована сама постановка задачи.

Видимо, важнейшим философским заключением из анализа опыта эволюции обществ и государств в переходный период может стать тезис о том, что в переходный период постановка идеалистической демократической задачи в повестку дня некорректна. Любопытно в этом отношении признание З. Бжезинского: "Проблема прав человека важна как долгосрочное устремление, как цель, которая должна быть признана и преследуема. Но это также подразумевает признание того факта, что движение к этой цели не означает немедленного достижения. Нам надо понимать, что эти государства вышли по сути из колониальных взаимоотношений, которые не способствовали созданию демократической политической культуры. Выращивание демократической политической культуры требует времени, но это должно быть тем, к чему следует сознательно стремиться. Так что на данном этапе наших отношений с этими странами, я бы сказал, цель сохранения их независимости должна преобладать над целью реализации всей совокупности прав человека"20.

Эти и другие гипотезы, возникающие в процессе системного исследования демократии в странах Центральной Азии, требуют специального рассмотрения. Прав был Черчилль, когда утверждал, что демократия — наихудшая из всех форм правления, но ничего лучше человечество не придумало. Может быть, поэтому всегда заново ставится вопрос: "Что же такое демократия?".


1 Даль Р. Из кн.: Демократия в Соединенных Штатах: обещанное и выполненное // Социально-политические науки, 1991, № 10.

2 Даль Р. Из кн.: Контролируя ядерное оружие: демократия versus авторитаризм // Социально-политические науки, 1991, № 10.

3 См., например: Неру Д. Открытие Индии. М.: Изд-во политической литературы, 1989. С. 403. Неру приводит рассуждения маркиза Зетланда: "Для многих будет неожиданностью узнать, что на буддийских соборах в Индии две тысячи или более лет назад существовали зачатки нашей современной парламентской практики..."

4 David S. Why the Third World Still Matters // International Security, Winter 1992/93, Vol. 17, No. 3. P. 132.

5 Huntington S. The Third Wave. Democratization in the Late Twentieth Century. University of Oklahoma Press, 1991. P. 39.

6 Там же.

7 Huntington S., Nelson J. No Easy Choice. Political Participation in Developing Countries. Harvard University Press, 1976. P. 17.

8 Apter D. The Politics of Modernization. The University of Chicago Press, 1965. P. 3.

9 Там же. С. 64.

10 Эволюция восточных обществ: синтез традиционного и современного / Под ред. Н.А. Симония и Л.И. Рейснера. М.: Наука, 1984. С. 236.

11 Там же. С. 274.

12 Володин А.Г. Индия. Становление институтов буржуазной демократии. М.: Наука, 1989. С. 163.

13 Линц Х., Степан А. Государственность, национализм и демократизация // Полис, 1997, № 5.

14 Там же.

15 Кудрявцев И. Национальное "Я" и политический национализм // Полис, 1997, № 2.

16 Народное слово, 24 января 2000.

17См.: Sanda K., Berry J., Goldman J. The Challenge of Democracy. Houghton Mifflin Company, 1987. P. 55.

18 Сообщение о конференции "Демократия и плюрализм в мусульманских регионах бывшего Советского Союза", Тель-Авив, 7—9 ноября 1999 г. // Центральная Азия и Кавказ, 2000, № 1.

19 Малашенко А. Центральная Азия: либералы и консерваторы есть повсюду // НГ-Содружество, май 1999, № 5. С. 3.

20 An interview with Zb. Brzezinski: Thoughts on the Political and Geostrategic Realities of the Caucasus and Central Asia // The Cyber-Caravan, 25 January 1999, Vol. 1, No. 2.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL