АФГАНИСТАН КАК ИСТОЧНИК РЕЛИГИОЗНОГО ЭКСТРЕМИЗМА И ТЕРРОРИЗМА: ГОД 2000

Александр КНЯЗЕВ


Александр Князев, собственный корреспондент Всероссийской государственной телерадиовещательной компании в странах Центральной Азии; старший преподаватель кафедры международной журналистики Кыргызско-российского Славянского Университета.


Гражданская война в Афганистане перешла в стадию вялого позиционного противоборства. Уже который год ни одна из сторон не может добиться решительного успеха. В результате талибы, контролируя значительную часть территории, включая столицу и все другие наиболее значимые города (Герат, Мазари-Шариф, Кандагар, Джелалабад), по сути так и остаются оккупантами. Правительственные силы, возглавляемые Ахмад Шах Масудом, управляют остальной частью страны. Выбить их оттуда, как показывает практика советско-афганской войны и последних лет, практически невозможно. Переговоры же о разделении полномочий, периодически инициируемые то самими противниками, то посредниками, ни разу еще не приводили к какому-то ощутимому компромиссу. В то же время представители талибов уже не один раз заявляли, что способны и намерены решить дело с помощью военной силы. Впрочем, с такой же периодичностью они дают понять и о готовности возобновить мирный диалог с Северным альянсом, что отнюдь к таковому диалогу не приводит.

Консервация внутриафганского конфликта, естественно, не позволяет говорить хоть о какой-то нормальной хозяйственной жизни. Уровень производства самых необходимых продуктов далек от довоенного, страна всецело зависит от гуманитарных подачек. Средства же для подъема и развития сельского хозяйства, выделяемые по линии ООН, мизерны. Морально-психологическая неустойчивость охватила практически все слои населения, нет ощущения перспективы, потеряны навыки мирного созидательного труда. Поэтому не удивляет социальная ситуация, сложившаяся в стране. Так, если по неофициальной оценке Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев (УВКБ), численность ее населения составляет сегодня 20—25 миллионов человек, средняя продолжительность жизни мужчин ограничена 47 годами, а женщин — еще ниже. Младенческая смертность составляет 165 человек на 1 000, детская смертность — 257 на 1 000, материнская смертность — 170 из 10 000 человек1.

В 2000 году социально-экономическая ситуация еще и серьезно отягощена разразившейся засухой, сильнейшей, по некоторым оценкам, за последние 30 лет. По данным ООН, в целом по стране высохло около 10 процентов колодцев, а в отдельных районах Кандагара и Нимроза — до 60 процентов. Выжжено около 80 процентов всех богарных земель, идет массовый падеж скота, десятки тысяч пуштунов-кочевников вынуждены были покинуть районы своего постоянного проживания.

Вкратце охарактеризованная выше кризисная ситуация в Афганистане давно уже стала питательной средой для экстремистов, которые и впредь будут слепым орудием в руках определенных политических сил, стремящихся превратить регион в нечто агрессивное, озлобленное по отношению к "неправоверным". И, как показывают факты последних лет, их влияние начинает распространяться не только на афганцев. Агрессивная реисламизация стала новым явлением на постсоветском пространстве Центральной Азии, а происходящее естественным образом слияние ее носителей с воинствующими исламскими силами в Афганистане обозначило принципиально новый статус этой страны с точки зрения интересов национальной безопасности всех государств региона, а также России, Китая, Ирана, Индии...

В мировой прессе в последние год-два практически утвердилось мнение, что под контролем талибов находится около 90 процентов населения страны. Опыт регулярных поездок автора по Афганистану, начиная с весны 1997 года (последний раз — на протяжении мая 2000-го) и данные Ахмад Шаха Масуда позволяют не согласиться с этим устоявшимся до стереотипа мнением. К маю 2000 года правительство Б. Раббани полностью контролировало провинцию Бадахшан, примерно половину территории (восточную часть) провинции Тахор. В Тахоре отряды Масуда противостоят так называемой Кундузской группировке талибов, численность которой, по разным источникам, оценивается в 3—5 тысяч человек, ею руководит Башир Баглани. Линия противостояния на этом участке в последние три года перемещается в незначительных пределах, она "привязана" к городам Банги и Ханабад. Ключевыми пунктами кундузско-тахорского фронта, вокруг которых, как правило, регулярно оживляются военные действия, являются транспортно-стратегически важные порт Шерхан-Бендер и аэродром Ходжагар. Учитывая, что только по этим направлениям Ахмад Шах Масуд потенциально может получать минимальную помощь извне, нетрудно понять, какое значение для него имеют названные пункты. Для талибской группировки Баглани закрепление в Кундузе имеет еще более принципиальное стратегическое значение как плацдарм у границ Узбекистана и Таджикистана.

На участках восточнее и северо-восточнее Кабула развитие событий почти аналогично кундузско-тахорскому варианту. Базируясь в Панджшерском ущелье, Ахмад Шах Масуд имеет возможность держать под постоянной угрозой не только и не столько сам Кабул, сколько важнейшие коммуникации: так называемую Новую дорогу, ведущую через ущелье Горбанд от Саланга с севера к Кабулу и Старую дорогу с выходом от столицы в сторону Хайберского прохода. Именно поэтому наиболее знаковая активизация военных действий (имеющая, как и повсюду в афганской войне, спорадический характер) связана с населенными пунктами, через которые проходили важные коммуникации. Применительно к Новой дороге, это Джабаль-ус-Сарадж, Чарикар и авиабаза Баграм; на участке Старой дороги это Тагав, Неджроб.

Собственно, в отдельные периоды последних лет Ахмад Шах Масуд мог бы, вероятно, овладеть и Кабулом, другое дело — зачем? Если для талибов владение столицей — аргумент в притязаниях на признание в мировом сообществе, то Масуд, представляющий правительство Б. Раббани, в таковом признании не нуждается. Обратная сторона медали: если сконцентрировать силы и захватить Кабул, то затем его нужно будет не только удержать, что само по себе потребует больших сил, но и восстановить в городе столичную жизнь. А затратив все свои ресурсы на Кабул, Масуд рискует потерять все остальное. Разумеется, кроме Панджшера. Хотя и Панджшер не так уж неуязвим, как это принято считать. Путь есть, и ряд операций талибов свидетельствует о том, что он им известен. Путь этот лежит через перевал Ховак из расположенного севернее Панджшера Андаробского ущелья. Именно поэтому военный лидер правительственного альянса держит в Андаробе немалые силы.

С начала года наиболее серьезные бои прошли в конце мая в районе Саланга. До тех пор сам перевал и туннель под ним контролировали моджахеды Масуда. Его же отряды держали под контролем большие участки трассы Термез — Кабул севернее Саланга. Если верить сообщениям талибского агентства Afghan Islamic Press2, то после 24 мая, в результате наступления отрядов "Талибана" и серьезных боев с применением тяжелого вооружения, под контролем талибов оказался весь участок шоссе, начиная от северного выхода из туннеля и до города Баглана.

Интересной представляется политическая и дипломатическая атмосфера, в которой проходили эти военные действия. За две недели до их начала в Джидде под эгидой Организации исламская конференция и Организации Объединенных Наций состоялись непрямые переговоры конфликтующих сторон, главный вопрос которых — о прекращении огня — так и не был решен. А за несколько дней до начала боев под Салангом руководство "Талибана" обращалось к лидерам правительственной коалиции с призывом объединиться против общего врага, России, в ответ на заявления Москвы о возможности нанести превентивные удары по базам международных исламских террористов на территории Афганистана.

Правда, в те же самые дни авиация талибов в очередной раз подвергла бомбардировке город Талукан, административный центр провинции Тахор. Как говорилось в распространенном в Исламабаде 26 мая заявлении координатора ООН в Афганистане Эрика де Муля, "это не первый случай ударов с воздуха или ракетных обстрелов, в результате которых гибнут мирные люди"3. Такова цена переговорных инициатив.

Вот как Ахмад Шах Масуд охарактеризовал расклад сил в стране на середину мая: "...в недавнем прошлом талибы взяли под свой контроль весь запад страны, а также большую часть Северного Афганистана. Через некоторое время мы смогли освободить свои базы на севере, а также в некоторых районах на западе, но там с начала зимы и на протяжении весенних месяцев идут серьезные бои... Уже сам народ оказывает им сопротивление, и поэтому успехи талибов невелики. На востоке Афганистана, в тех районах, где живут пуштуны — в Нангархаре, в провинции Лагман, — бои не прекращаются: талибы и помогающие им пакистанские военные стремятся установить полный контроль над этими территориями, непосредственно примыкающими к пакистанской границе. Но моджахеды и народ оказывают им сопротивление... Я абсолютно уверен, что, как и в прошлом году, они не добьются успеха. Тем более, что их влияние на народ уменьшается с каждым днем. В первое время, когда талибы приходили в те или иные провинции, люди верили, что они способны навести в стране порядок. Время развенчало этот миф, в последующем народ разочаровался, это подтверждает и тот факт, что во многих регионах появились стихийные народные движения, во главе которых стоят новые лидеры, ранее неизвестные. Действия талибов вынудили молодых ребят взяться за оружие и начать движение сопротивления. В нем участвуют хазарейцы и таджики, узбеки и пуштуны, туркмены. В провинциях Сарипуль и Джаузджан движение против талибов возглавили малоизвестные в прошлом улемы из узбекских племен"4.

Лидер антиталибского правительственного альянса утверждал, что отряды движения сопротивления контролируют восточные районы провинций Фариаб, Батгиз, Герат и Фарох и, таким образом, антиталибские формирования угрожают стратегически важной дороге, ведущей от туркменской Кушки на юг, через Герат, Гильменд, Кандагар.

Собственно, автодорога Кушка — Кандагар есть прообраз, лежащий в основе проектов строительства нефтегазопровода, уже почти ставшего легендарным по обилию публикаций о нем. Не исключено, что обострение ситуации на этом важнейшем направлении вызвало очередную активизацию туркменской дипломатии. Так в ходе визита в Ашхабад президента России Владимира Путина президент Туркменистана Сапармурат Ниязов отметил, что его страна ни в какой степени не опасается экстремизма со стороны Афганистана5.

Подобное мнение руководителя нейтрального Туркменистана резко контрастирует с множеством заявлений, сделанных в те же майские дни другими руководителями стран региона. Ахмад Шах Масуд считает, что Афганистан — лишь плацдарм. На территории, которая находится под властью талибов, и где готовят "людей — из Узбекистана, Кыргызстана, Казахстана, Китая и других стран, в специальных лагерях с ними проводят специальную подготовку представители ISI (Inter Service Intelligence, пакистанская межведомственная разведка). Цель этой подготовки — создать в странах Центральной Азии, в России и Китае глобальное фундаменталистское подполье, которое сможет оказывать влияние на эти государства. Этот процесс уже вошел в систему, он далеко не стихийный, как это может показаться на первый взгляд, есть продуманная стратегия, а координируют эту деятельность из одного центра. В Афганистане в такой центр они превратили военный городок Ришхор в Кабуле"6.

Вообще-то существует мнение, что реисламизация в странах Центральной Азии должна рассматриваться на фоне ретрадиционализации, поскольку сегодня она — основа многих процессов общественной жизни региона. Так, М. Эсенов полагает, что именно ретрадиционализация, в результате которой отдельные личности, социальные группы, регионы лишаются привычного статуса и образа жизни, теряют уверенность в завтрашнем дне, толкает значительные слои населения к не совсем забытым за советское время исламским ценностям. Один из наиболее привлекательных мифов в исламской тематике — лежащий в основе идеологии многих радикальных исламских движений миф о справедливом и процветавшем халифате времен четырех первых "праведных" халифов. В результате деятельность эмиссаров множества экстремистских группировок оказывается востребованной населением7. Другими словами, предлагается достаточно типичная схема, в которой определенное действие неизбежно провоцирует соответствующее противодействие.

Ломка традиционных структур и связей в советский период вызывала сопротивление в малоактивных формах, а чаще вынуждала приверженцев ислама приспосабливаться к существующим условиям, уходить в подполье и т. д. Современная вестернизация жизни происходит в ситуации, когда карательный аппарат в любом государстве региона значительно слабее, нежели аналогичный аппарат в советские годы, что также способствует распространению радикального ислама. С подобным мнением в принципе можно согласиться, разве что его стоит дополнить общеизвестным фактом: постсоветский социокультурный и идеологический вакуум в сочетании с социально-экономическим коллапсом, свойственным всем постсоветским странам, служит дополнительным катализатором для воинствующего ислама. Появляются другие идеологемы, такие как, например, предлагает партия "Хизб ут-Тахрир": "Идеологии, отличные от ислама, такие как капитализм и коммунизм (который включает социализм), — это развращающие идеологии, которые противопоставлены природе человека и придуманы людьми. Их развращающее действие стало очевидным, их недостатки зримыми, и они противопоставлены исламу и его законам. Принимать их, призывать к ним и учреждать на этой основе группы также запрещено. Поэтому группы, которые учреждают мусульмане, должны создаваться только на основе ислама, его идеи и методов. Мусульманам запрещено организовывать группы на основе капитализма, коммунизма, социализма, национализма, патриотизма, сектантства и масонства. Таким образом, мусульманам запрещено учреждать коммунистические, социалистические, капиталистические, националистические, патриотические, сектантские или масонские партии или объединяться с ними, или рекламировать их, поскольку они являются партиями неверных и призывают к неверию, к Куфр'у (Kufr). Аллах говорит: "И кто бы ни захотел религии иной, чем ислам, это не будет принято от него, и с этих пор он будет тем, кто потеряет (будет в убытке)"(3:85)"8.

Участие в афганском конфликте федаинов-иностранцев перестало быть новостью еще со времен советско-афганской войны. Не претендует на сенсационность и то, что иностранцы участвуют в военных действиях на стороне "Талибана" и в последние годы. За 1996—2000 годы в ходе регулярных командировок автору этих строк доводилось в Афганистане встречаться с пленными — гражданами самых разных стран. Особенно много встречалось людей из Пакистана, были также и те, кто приехал из Индии, Йемена, Саудовской Аравии, Бирмы. В мае 2000 года довелось беседовать с гражданами Китая, уйгурами по национальности, выходцами из города Аксу Синьцзянь-Уйгурского автономного района КНР. По словам самих пленных, в Афганистан они попадают в основном через медресе, расположенные под пакистанским Пешаваром, главное из которых — медресе "Хаконийа", которым руководит известный моулави Сами уль-Хак. По информации Ахмад Шах Масуда, в Афганистане иностранцы в основном расположены в провинции Кундуз, в районе Мазари-Шарифа, в Герате, Кандагаре и Кабуле. Все эти центры контролируют люди бен Ладена, их штаб расположен в Ришхоре, на севере Кабула. "Много лагерей этих террористов расположено вдоль северных границ, особенно в Кундузе и Балхе, но там они уже не занимаются учебой, там их задача — подготовка подрывных действий против государств Центральной Азии. В боевых действиях в Афганистане они, как правило, не участвуют. Уйгурские отряды есть в Мазари-Шарифе. Чеченцы пока мало себя проявили, но численность их растет, они дислоцируются в Ришхоре, в районах Тагава и Неджроба, их центры есть также в Мазар-и-Шарифе, Кабуле и Кандагаре"9.

Сами полностью не утвердившиеся на территории собственно Афганистана, талибы тем не менее оказывают всяческое содействие близким по духу партиям и группировкам из ряда других стран. Возникает резонный вопрос: зачем, если иностранцев не в полной мере привлекают даже к боевым действиям?

Ответ на этот вопрос звучит в двух тональностях. Как в сугубо практической, так и в идеологической. Противостояние не может быть бесконечным. Ведь уже несколько лет назад между талибами и правительственными подразделениями установился определенный баланс сил. Да, за талибами значительная часть территории страны, правда, преимущественно малонаселенная. Там же, где талибам удалось взять под контроль густонаселенные непуштунские территории, начинается партизанская война. Выше уже говорилось, что режим талибов по сути оказался сродни оккупационному. Амбиции же целого ряда лидеров внутри талибского движения, подпитываемые различными силами извне, провоцируют спонтанно возникающие очаги сопротивления, что, в свою очередь, также ведет к ослаблению позиций "Талибана" в целом. Мало того, известно, что внутри руководства талибов давно нет монолитного единства. В последние месяцы фактически сложилось сразу несколько центров власти: в Кандагаре управляет "Амир-аль-Му'минин" моулави Мохаммад Омар, в Кабуле — моулави Мохаммад Раббани, в Герате — моулави Хасан, кундузской группировкой командует уже упоминавшийся выше Башир Баглани. Свои претензии, порой выливающиеся в вооруженное противостояние, высказывают пуштунские авторитеты Нангархара, Лагмана, Кунара. Управление территориями осуществляется вразнобой. То есть говорить о каких-то головокружительных успехах "Талибана" в обозримом будущем вряд ли придется.

В то же время нарастание конфликта за счет привлечения новых участников, распространение его на другие территории позволило бы консолидироваться вчерашним соратникам в борьбе за общие идеологические установки. В свое время их сформулировал моулави Мохаммад Омар, лидер движения "Талибан": "Как мне кажется, мы все еще очень заняты джихадом в Афганистане и еще не установили необходимых связей с внешним миром. Когда мы, с благословения и милости Аллаха Таала, остановим злонамеренные силы и установим исламский закон в Афганистане, мы наладим и связь с ним и представим нашу теорию и основные положения. Когда же мы покажем нашу практическую систему правления, тогда Инша Аллах, исламский мир и другие страны сами поддержат нас. Когда они увидят нашу систему простоты, мира и безопасности, исламский мир не только поддержит нас, но и представит наши методы в своих собственных странах"10.

Невзирая на определенные доктринальные расхождения, существующие в постсоветской Центральной Азии, радикальные структуры можно считать генетически близкими к талибам: "Все страны исламского мира должны рассматриваться вместе, так как если бы они были одной державой. У мусульман отдельные умма, а им следует быть едиными как одному государству, основанному на одной сути. Таким образом, отношения между странами исламского мира не строятся на принципах внешней политики, а рассматриваются скорее как часть внутренней политики. Поэтому исламское государство не устанавливает с ними дипломатических отношений и не заключает с ними никаких соглашений. Важно работать над объединением их в одно государство, в халифат. Граждане этих стран не считаются иностранцами, если их страна — земля Дар ал-Ислама; все они являются гражданами халифата. Если их регион — Дар ал-Куфр, то эти люди рассматриваются как граждане Дар ал-Куфра. Все остальные страны мира, на Востоке и на Западе, считаются Дар ал-Куфром и потенциально Дар ал-Харабом (страной войн). Отношения с ними строятся на принципах внешней политики. И эти отношения определяются требованиями газавата, интересами мусульман и Халифата согласно Божественному закону"11.

В открытой форме джихад (в его радикальном понимании) с территории Афганистана распространился в 1999 году на юг Кыргызстана (баткенские события). С помощью военных действий и путем мирных переговоров проблема была снята. Но и сегодня многие эксперты не уверены, что военный аспект баткенского вторжения был самым главным и важным. Куда важнее то, что у весьма значительной части жителей юга Кыргызстана действия боевиков "Хизб ут-Тахрир" не вызывали отторжения. Важно и другое. Еще в середине 90-х годов 86% жителей республики было уверено в том, что роль ислама в общественной жизни страны будет возрастать12. Соответствующие органы относят около 80% населения Кыргызстана к традиционным последователям ислама13. По тем же сведениям, в Ошской области функционирует около 650 мечетей, в Джалал-Абадской — около 250. В Иссык-Кульской области зарегистрировано около 30 мечетей и 2 медресе, в Таласской — около 20 мечетей и 1 медресе. На территории Нарынской области — около 15 мечетей, в Чуйской области и в г. Бишкеке — около 130 мечетей, 2 медресе и действует Исламский институт при Духовном управлении мусульман Кыргызстана. Впрочем, существует и официальное мнение, будто после определенных противоречий среди руководителей исламской общины республики, имевших место в 1997—1998 годах и вызванных прежде всего разногласиями при распределении должностей, в мусульманской среде страны установилось духовное и организационное единство.

В Кыргызстане наибольшую активность в миссионерской деятельности проявляют исламские организации и граждане арабских государств, Турции и Пакистана. В связи с миграцией этнических киргизов из Таджикистана в республику прибыло около полутора десятков имамов, в большинстве — из Гармской группы районов. По данным Министерства образования, науки и культуры Кыргызстана, в 1992—1996 годы на учебу в религиозные учебные заведения Саудовской Аравии выехало 15 человек. В самой республике в последние годы работали эмиссары целого ряда религиозно-политических группировок: "Джамиат-уль-Ислами" и "Джамиат-уль-Улема" (Пакистан), "Даават-уль-иршат", "Сунни-Техриб" и "Хара Катур-ансар" — неопределенной принадлежности, "Ислами Джамиат-уль Туляба" (Афганистан, "Талибан") и другие14.

Религиозное мировоззрение названных и многих других действующих в Ферганской долине группировок воинствующего ислама разнообразно. Однако в практике органов национальной безопасности и других госструктур, а с их подачи — и в средствах массовой информации, за всем этим многообразием закрепилось понятие "ваххабизм". В проповедях ваххабитов важное место отводится идее джихада против "многобожников", неверных, а также мусульман, отступивших от принципов раннего ислама. Для ваххабизма характерны крайний фанатизм в вопросах веры и экстремизм в практике борьбы со своими политическими противниками. Проникновение собственно ваххабизма в Узбекистан и Кыргызстан началось в 1991 году, когда побывавший там известный теоретик этого течения в исламе доктор Амджид Али проповедовал в мечетях узбекского Намангана и киргизского Оша.

Основываясь на свойственной ваххабизму крайней нетерпимости и присущем его последователям экстремизме, ваххабитские идеологи очень важное место отводят ибахит'у — тезису о дозволении убивать тех, кто нарушает чистоту ислама, присваивать их имущество, жен и детей. Ваххабитов в литературе иногда сравнивают с английскими пуританами. И такое сравнение не лишено смысла. Сходство есть в истории их появления, в экономических, социальных и этических требованиях адептов этих религиозных течений.

Политика родственных ваххабизму течений современного неортодоксального ислама в области экономики также предельно проста. Например, сбор зякат'а (налога), который в современном ортодоксальном исламе не является обязательным. И в этом плане официальный ислам неким образом вернулся к практике раннего ислама. Тогда зякат назывался садака (добровольное пожертвование) и таковым являлся. Радикалы (это демонстрирует движение "Талибан" в Афганистане) практику взимания зякат'а превращают в обязательную. В социально-политической области примером регрессивности можно считать то, как ваххабизм (и ряд близких ему течений) толкует понятие об умме. Изначально умма — это община, в литературе исследовано ее происхождение из родовой структуры общества. Новым этапом социальной организации общества умма стала в учении ал'Ваххаба. Ее главное качество по ал'Ваххабу — установление структуры отношений господства-подчинения при абсолютном характере верховной власти. Это входит в противоречие с господствовавшими в свое время в общественном сознании народов, принявших ислам, представлениями о родоплеменном демократизме, и требует первоначального обожествления власти. К такому пониманию тезиса об умме предлагают вернуться и сегодня. Насколько данное толкование противоречило принципам демократии родоплеменной, настолько же оно не совпадает с принципами демократии современной, в том числе и с учетом специфики современного мусульманского сообщества.

В гуманитарной сфере о ваххабизме можно говорить как об идеологии, сдерживающей полноценное развитие личности. Скажем, широко применяемое в практике ханбализма (и ваххабизма) понятие зухд сводит смысл человеческой жизни к одному лишь служению идее джихада и распространению единственной веры. В мусульманском мире в целом зухд — одно из основных этических понятий. Однако в нерадикальном восприятии оно означает благочестивую жизнь и благочестивого человека (захид) в самом широком смысле. Для радикалов же ислама захид — это аскет. Ваххабитское понимание зухд'а подразумевает подавление любых страстей путем полного отказа от мирских благ, уменьшения сна и пищи, обязательную бедность. В ваххабитской апологетике встречаются и более крайние проявления требований к зухд'у: отказ от всего происходящего, очищение сердца от всего, что может отвлечь от бога и сосредоточение только на нем всех своих помыслов. Подобная практика зухд'а нередко приводила к полному безразличию к лишениям и абсолютной покорности.

Если теория и практика ваххабизма описаны достаточно детально, то сложнее дело обстоит с рядом других воинствующих исламских группировок, действующих в Центральной Азии и являющихся по существу генетически близкими ваххабитам. Таковы, например, акромиды. Они известны также под названиями "Иймончилар", "Акрамийа", "Халифатчилар". Важная черта их идеологии — декларирование принципа традиционного общинного решения экономических трудностей. В реальных условиях Ферганской долины, при высочайшем уровне безработицы и предельно низких доходах большинства населения, подобный социально-экономический тезис — эффективное средство расширения социальной базы организации. Общины акромидов зафиксированы в Андижанской области, в Намангане, Коканде, в других областях Узбекистана, а также в г. Ош (Кыргызстан).

Кстати, еще более трех лет назад один из лидеров Объединенной таджикской оппозиции Ходжи Акбар Тураджонзода не видел в движении афганских талибов ничего угрожающего. "Никакой угрозы для стран Центральной Азии, насколько мне известно, движение "Талибан" не несет. Тем более утверждения о том, что кто-то пытается захватить Бухару — это откровенная ложь. Да, Ахмадшах Масуд, его предки — выходцы из Самарканда. Только подобные обвинения и можно бросить в их адрес, но я точно знаю, что ни Ахмадшах Масуд и ни один из политических лидеров Афганистана не претендует ни на какие территории Таджикистана или Узбекистана. Все это делается с целью запугать руководство Узбекистана, чтобы оно согласилось разместить на своей территории российские военные базы, на совместную охрану теперь уже и узбекско-афганской границы. По всей видимости, российским генералам не терпится установить контроль и над этим пока не подвластным им участком внешней границы СНГ"15.

Сегодня Таджикистан — единственная страна региона, в которой политический ислам легально структурирован. Причем процесс политической институализации ислама в этой республике самым непосредственным образом связан как с исторической этнорелигиозной ситуацией, так и с родимыми пятнами недавней гражданской войны. В конце 80-х годов в Таджикистане официально было зарегистрировано 17 мечетей, в 1991-ом действовало уже 130 соборных мечетей, 2 800 мелких мечетей и молитвенных домов, более 150 коранических школ. Было зарегистрировано 120 мусульманских общин, из которых 50 именовали себя "общинами чистого ислама", 95% новых служителей мечетей вышли из неофициального духовенства. "Общины чистого ислама" сразу стали отождествлять с ваххабизмом, причем иногда ваххабитами именовали себя и сами члены этих общин. Хотя, как считает А. Ниязи, это не было ваххабизмом в прямом понимании этого явления, скорее с ваххабизмом связывались впечатления от увиденного в Саудовской Аравии: социально экономическое процветание, насыщенная религиозная жизнь и т. д.16.

Вообще же, конфессиональная ситуация в каждом из постсоветских государств региона различна, и потому оценивать возможную консолидацию той или иной местной религиозной оппозиции с "южной угрозой" необходимо весьма дифференцировано. Одним из наиболее интересных в этом плане регионов Таджикистана является так называемая Каратегинская зона. Это горная местность в долине среднего течения реки Сухроб-Вахш. С севера Каратегинская долина ограничена Матчинским и Алайским хребтами. Именно из Каратегина, по перевалам Матчи и Алая в 1999 году проходили тропы боевиков "Хизб ут-Тахрир" в направлении киргизских сел Джылы-Суу, Зардалы, Газ, Сырт и других. Именно Каратегин оказался главной и последней базой таджикской исламской оппозиции, в том числе и последних отрядов непримиримых.

Как и подавляющая часть мусульман региона, большинство таджиков исповедуют суннитский ислам ханафитского мазхаба — наиболее рационального и гибкого, открытого к нововведениям и к взаимодействию со светской властью. Наряду с шариатскими нормами Мазхаб ал-Ханафийа допускает широкое применение обычного права, что разрешает вступать в деловые и бытовые контакты с иноверцами, допускает значительные послабления в быту. Подобная тактика в вековой динамике привела к взаимопроникновению духовной и светской ветвей власти. Традиция вмешательства духовных авторитетов в политику окончательно утвердилась среди таджикских суфиев в XV веке, при шейхе Ходжи Ахроре, под девизом: "Чтобы исполнять духовную миссию в мире, необходимо пользоваться политической властью".

Известно, что одним из катализаторов процесса активизации ислама в регионе изначально был внешнеполитический фактор. Ввод советских войск в Афганистан консолидировал под знаменами джихада разрозненное афганское общество, а заодно и породил в сопредельных государствах настроения солидарности с афганскими моджахедами. Не следует забывать, что еще раньше, после разгрома Красной армией Бухарского эмирата, около полумиллиона жителей Восточной Бухары бежали в приграничные провинции Афганистана. Там же нашли пристанище многие таджики и узбеки, так или иначе причастные к деятельности различных басмаческих формирований, и бежавшие в афганское приграничье по мере утверждения советской власти в Средней Азии.

Следующий этап смыкания религиозных радикалов из стран Центральной Азии с афганскими талибами относится к 90-м годам. Именно в ходе Гражданской войны афганский фактор оказывал наиболее действенное влияние на политическую и военную ситуацию в Таджикистане. В Афганистане создавались лагеря подготовки боевиков таджикской оппозиции, афганцы предоставляли им боеприпасы, снаряжение, транспорт. К началу 1995 года число таджикских беженцев в Афганистане варьировалось от 100 до 120 тысяч человек. В связи с блицкригом талибов на север страны осенью 1996 года лидеры таджикской оппозиции оказались перед выбором: оставаться на стороне этнически родственной им группировки Раббани-Масуда, в зоне влияния которой находились и основные лагеря таджикской оппозиции (провинции Тахор, Кундуз, Балх), либо находить общий язык с талибами, чей радикализм во многом импонировал значительной части таджикских оппозиционеров. Контакт установился с обеими противоборствующими группировками. Начальник штаба вооруженных формирований Давлат Усмон встречался с руководством талибов, а Ходжи Акбар Тураджонзода заявил о поддержке президента Бурханутдина Раббани.

Существует мнение, что вхождение оппозиции в госструктуры Таджикистана есть первый этап политической реисламизации региона — Таджикистан оказался наиболее уязвимым. Если с этим мнением согласиться, то становится понятным смысл поддержки, оказываемой талибами радикальным группировкам стран Центральной Азии. Ясно тогда и то, почему следующим объектом избран Узбекистан. Будучи наиболее сильным в регионе как в плане становления государства в целом, так и в военном отношении, Узбекистан является по сути главным препятствием для радикальной исламской экспансии в регионе. Использование внутренних сил для свержения светского режима Ташкента снимает с повестки дня вопрос о непосредственном наступлении талибов на север, о чем немало говорилось в СМИ. Кыргызстан, с его либеральными порядками и слабыми госструктурами, включая силовые, тоже весьма уязвимое звено. Понятно, что дестабилизация в странах Центральной Азии лишила бы точек опоры и сохраняющееся сопротивление талибам на территории Афганистана.

Характер интересов и целей Центральноазиатских государств весьма широк и разнообразен. Тем не менее, являясь неделимым геополитическим феноменом, Центральная Азия не может не иметь консолидированных взглядов на ситуацию в Афганистане. Сказанное относится и к России, ведь в принципе расчет афганских исламистов встретить поддержку своих идей в районах традиционного распространения мусульманской религии на постсоветском пространстве может быть оправданным. Трудности, связанные с процессом социально-экономической перестройки, вызывают негативное отношение части граждан к появлению в обществе нравственных и духовных ценностей, свойственных западной цивилизации. Это и есть та самая ретрадиционализация, о которой мы говорили в начале статьи. Это процесс, сопровождающийся весьма болезненной ломкой морально-этических установок. Кто-то находит выход в идеях реанимации социализма. В мусульманских регионах естественной реакцией может стать (и кое-где становится) поиск других стабильных жизненных ориентиров, которые видятся на пути возможной радикальной исламизации всех сфер жизни.

Учитывая, что официальные исламские институты не способны предложить верующим конструктивные варианты решения проблем, легко предположить, как просто могут создаваться (и уже создаются) предпосылки для распространения радикальной исламской идеологии. Как показывает опыт, иллюзия возможности установить "социальную справедливость" времен халифата автоматически вслед за ликвидацией неведения (джахилийа — время неверия) рождается весьма быстро и просто.


1 См.: Report on Afghanistan Country of Origin. Information Seminar in Almaty. 27—28 апреля 2000. Подготовила Элизабет Залкинд.

2 РИА "Новости", Исламабад, 26 мая 2000.

3 РИА "Новости", Исламабад, 26 мая 2000.

4 Интервью автора с Ахмад Шахом Масудом состоялось 16 мая 2000 г. недалеко от селения Борак в Панджшерском ущелье; частично опубликовано в газете "Слово Кыргызстана" (Бишкек), 26 мая 2000 г.

5 РИА "Новости", Ашхабад, 19 мая 2000.

6 Интервью автора с Ахмад Шахом Масудом...

7 См.: Сафронов Р. Тенденции развития ислама в Центральной Азии. К итогам конференции Центра стратегических и политических исследований США // Центральная Азия и Кавказ, 1999, № 4 (5). С. 9.

8 Из Программы партии "Хизб ут-Тахрир". Перевод с английского автора.

9 Интервью автора с Ахмад Шахом Масудом...

10 Интервью с Амиром аль М'уминином (мулла Мохамммад Омар, верховный лидер движения "Талибан") пакистанских журналистов Назира Лагари и Муфтия Джамиль Хана. Перевод с английского автора.

11 Из Программы партии "Хизб ут-Тахрир". Перевод с английского автора.

12 См.: Kangas Roger D. The Three Faces of Islam in Uzbekistan // Transition, 29 December1995, Vol. 1, No. 24. P. 19.

13 Справка Министерства Национальной Безопасности Кыргызской Республики. Архив автора.

14 Там же.

15 Тураджонзода Х.А. Мы не усматриваем экспансионизма в планах талибов // Центральная Азия, 1997, № 1 (7) [http://www.ca-c.org/journal.shtml].

16 См.: Ниязи А. Возрождение ислама в Таджикистане: традиция и политика // Центральная Азия и Кавказ, 1999, № 5 (6). C. 156.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL