ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЙ ПАТ В АФГАНИСТАНЕ

Фархад ТОЛИПОВ


Фархад Толипов, кандидат политических наук, доцент Университета мировой экономики и дипломатии (Ташкент, Узбекистан).


Зона ИРАФПАК

С точки зрения теории геополитики Афганистан находится в той зоне мира, которая называется Римлэнд. Ее стратегическое значение подметил еще Н. Спайкмен (один из основоположников геополитической науки). Он утверждал, что Римлэнд — ключ к мировому господству, поэтому тот, кто контролирует его, тот контролирует Евразию, а кто контролирует Евразию, тот контролирует судьбы всего мира1. В контексте глобального противопоставления теллурократии (сухопутное могущество) и талассократии (морское могущество) Римлэнд играет роль пространства, на котором эти два могуществ сталкиваются, то есть по зоне их соприкосновения проходит линия фронта.

Но в современную эпоху, когда после окончания глобальной "холодной войны" формируется так называемый новый мировой порядок, это пространство имеет и самостоятельное геополитическое значение. Во-первых, в Римлэнде расположены страны, принадлежащие к различным цивилизационным группам, во-вторых, среди них есть довольно сильные в военном отношении региональные державы со своими геополитическими амбициями. В-третьих, именно в Римлэнде все ярче появляются признаки новых, региональных разновидностей "холодной войны", включая вероятность распространения ядерного и другого оружия массового поражения.

В зоне Римлэнда особо выделилась "тройка" государств Южной Азии — Иран, Афганистан и Пакистан (условно назовем эту "тройку" ИРАФПАК). Военно-политические, экономические, культурные процессы в этих странах (и вокруг них) будут иметь решающее значение в архитектуре региональной составляющей нового миропорядка. В определенном смысле эту зону можно ассоциировать с азиатской версией зоны Средиземноморья. Как известно, регион Средиземного моря имеет для Европы особое значение с точки зрения ее безопасности и общеевропейского процесса в целом. Во всех многосторонних документах, принятых европейскими странами, например в документах ОБСЕ, этот регион упоминается отдельно и подчеркивается его важность в сохранении европейской стабильности и безопасности, а также в развитии межгосударственного сотрудничества на континенте. Аналогично и для обширного региона СНГ, и особенно для макрорегиона Центральной Азии и Кавказа, зона расположения Ирана, Афганистана и Пакистана — ИРАФПАК — приобрела новое значение после разрушения Советского Союза и начавшейся в связи с этим геополитической трансформацией всего постсоветского и южно-азиатского пространства. В центре этой особой зоны находится Афганистан, где уже более двух десятилетий не прекращается война.

Анализируя динамику развития событий в Афганистане, форму и сущность нового геополитического регионального порядка в начале XXI века, всю эту проблематику можно разбить на три части: геополитические интересы различных государств в зоне ИРАФПАК; усилия мирового сообщества по умиротворению в Афганистане; наконец, формула национально-государственного устройства Афганистана.

Перестав быть буферным государством, Афганистан не стал еще полноценным субъектом международных отношений, а превратился в переходное политическое образование (квази-государство, муллократия, по определению Е. Дорошенко), судьба которого почти всецело зависит от воли, соотношения интересов, степени вовлеченности в его дела внешних политических субъектов. Характер, масштаб и форма такого вмешательства и порождают тот главный фактор, от которого зависит процесс национального самоопределения в Афганистане. Даже существующие политические партии "в значительной степени выражали интересы своих внешних патронов, чья поддержка обеспечивала им существование"2. В новой "большой игре", развернувшейся в Центральной и Южной Азии, происходит фундаментальная геополитическая трансформация этого макрорегиона3, которая по своей значимости выходит далеко за пределы как Афганистана, так и региона, поскольку обнаруживает необходимость пересмотреть многие постулаты и принципы международных отношений и международного права, прежде всего, такие как "признание", "суверенитет", "вмешательство" и другие.

В Афганистане сложилась, если можно так выразиться, геополитическая патовая ситуация. Мировое сообщество пока не в состоянии развязать афганский узел. С большой долей уверенности можно констатировать, что миссия Л. Брахими — специального посланника Генерального секретаря ООН по урегулированию в Афганистане, так же как и миссии его предшественников — Б. Севана, М. Местири, Н. Холла, — оказалась безуспешной (она свелась лишь к представительским функциям, номинальным переговорам, безнадежным поездкам по соседним странам)4. Кажется, и новый спецпосланник Генсека ООН Ф. Виндрелл повторяет ошибки своих предшественников.

Видимо, среди причин, обусловивших слабость этих миссий, главными были: недостаточная гласность и инициативность в ее работе, неадекватная оценка сложившейся военно-политической обстановки, отсутствие достаточно ясной и предварительно разработанной стратегии как самой ООН, так и миссии ее Генерального секретаря относительно принципов, способов и форм афганского урегулирования. Серьезные проблемы афганского урегулирования требуют от ООН новых подходов к оценке сложившейся военно-политической и геополитической ситуации в макрорегионе Центральной и Южной Азии. По всей видимости, формула "6+2", предложенная Узбекистаном в качестве дипломатического механизма в рамках ООН для разрешения конфликта в Афганистане, также нуждается в дальнейшем совершенствовании.

В июле 1999 года в Ташкенте была подписана декларация "О принципах мирного урегулирования конфликта в Афганистане". Этот документ предусматривает такие положения, как соглашение о прекращении огня без всяких предварительных условий; соглашение между ИДТ (Исламское движение "Талибан") и ОИФСА (Объединенный исламский фронт спасения Афганистана) об обмене военнопленными; устранение внутренних барьеров и проведение переговоров по торговле и открытию дорог для гуманитарной помощи, а также выработку самими афганцами принципов будущего государственного устройства и создание многоэтнического широко представительного правительства5. Однако, к сожалению, не прошло и нескольких дней со времени подписания этой декларации, как между враждующими сторонами возобновились военные действия.

Судя по последним сообщениям из Афганистана, все призывы к миру и резолюции ООН, обращенные к противоборствующим сторонам, талибы полностью игнорируют. В зоне ИРАФПАК образовалась политическая "черная дыра" — последствие неадекватности международного влияния, вакуума национальной и геополитической идентификации Афганистана.

Неоднозначность и изменчивость интересов

Когда-то лорд Пальмерстон сказал, что в политике нет вечных друзей и вечных врагов, есть только вечные интересы. Геополитические процессы в Афганистане и вокруг него показывают изменчивость самих интересов.

Уже не подвергается сомнению участие США (ЦРУ, а также ЮНОКАЛ и другие компании) в организации и поддержке ИДТ, для того чтобы создать (при помощи Пакистана) плацдарм для своего геополитического укрепления в Южной Азии,. Ясна и цель американской стратегии: укрощение Ирана, сдерживание России, наблюдение за Пакистаном, Индией и Китаем6. Однако причину враждебной риторики, бомбежек США афганских лагерей и ультимативных требований выдать международного террориста Усаму бен Ладена можно понять только в том случае, если предположить, что стратегия Вашингтона в зоне ИРАФПАК меняется.

Возможно, в США осознают, хоть и запоздало, ошибочность ставки исключительно на пропакистанский режим в Афганистане. Ясно, что эта ставка не самоцель, а способ проникновения в пространство Хартлэнда. С точки зрения противостояния теллурократии и талассократии, закрепление морской державы (США) в зоне ИРАФПАК может быть расценено как этап в реализации уникальной возможности, возникшей впервые в истории перед этой державой, а именно: "использовать свое влияние в Евразии таким образом, чтобы создать стабильное равновесие на континенте, где Соединенные Штаты выступают в качестве политического арбитра"7. Геостратегия Америки для Евразии должна, по мнению З. Бжезинского, выражаться в борьбе с силами турбулентности и в обеспечении геополитического плюрализма на этом обширном пространстве8. Понимая, что это не линейный и не механический процесс и что на пути в Хартлэнд расположены страны, находящиеся по периметру России, Бжезинский предлагает Соединенным Штатам сделать ставку на так называемые ключевые государства, среди которых в Центральной Азии он выделяет Узбекистан.

Однако в нынешней региональной "большой игре" государства Центральной Азии выступают не как объекты, а как субъекты геополитики. От их внешнеполитической стратегии во многом будет зависеть процесс формирования нового баланса сил в макрорегионе. И, наоборот, ход этого процесса будет во многом определять их внешнеполитическую стратегию. Таким образом, США приходится решать геополитическое уравнение не с двумя, а со многими неизвестными. Как пишет Ахмед Рашид, "пока США не будут проводить более последовательную афганскую политику, чем политику "добычи бен Ладена", война в Афганистане будет продолжаться"9.

Запутался и Пакистан. Казалось бы, он должен быть заинтересован в том, чтобы не допустить монополию движения "Талибан" на власть. Даже изначально пропакистанское правительство "Талибан" теперь содержит в себе антипакистанский потенциал. Во-первых, сами лидеры ИДТ не всегда шли и идут в фарватере пакистанской стратегии. Во-вторых, в таком еще не состоявшемся государстве, как Афганистан, национальное, то есть пуштунское самоопределение при исключительно талибановском правительстве может стать системообразующим фактором в процессе дальнейшего национально-государственного устройства афганского общества. И в-третьих, консервация конфликтогенного потенциала на непокорном севере Афганистана вряд ли вписывается в долгосрочную стратегию Исламабада, который через Афганистан пытается проникнуть в Центральную Азию.

Военная победа ИДТ, возможно, казалась Пакистану (как и США) более вероятной и гарантирующей мир, стабильность и соответствовала его региональным интересам. Пакистан не только продолжает поддерживать в Афганистане талибановский режим, но использует представителей ИДТ в своей Кашмирской кампании. Однако нынешняя военно-политическая обстановка в Афганистане показывает несостоятельность ставки Исламабада на военную победу. Эта война, во-первых, усугубила негативный имидж Пакистана как государства, признавшего и поддерживающего одиозный режим Кандагара — Кабула, во-вторых, она становится источником угрозы безопасности самому Пакистану (возможные претензии "Талибана" на Великий Пуштунистан; распространение исламского фундаментализма талибановского толка не только на север, но и на восток; контрабанда наркотиков, оружия, терроризм и другой криминал и т. п.); в-третьих, война показала всю ущербность пакистанской макрорегиональной стратегии.

Ситуация, в которой Пакистан оказался во время советско-афганской войны, вновь напоминает о себе, но в несколько иной форме. Тогда он решал свою дилемму безопасности, оказавшись как бы между тремя фронтами: советская угроза со стороны Афганистана, враждебные отношения с Индией и нестабильная внутренняя политическая обстановка10. Сегодня Исламабад находится перед аналогичной ситуацией, только вместо советской угрозы теперь может возникнуть опасность со стороны пуштунов. Как пишет Амин Сайкал, "Пакистан победил, но только для того, чтобы столкнуться с еще большими проблемами в Афганистане и в регионе — явление очень знакомое исследователям афганской политики и истории, которые могут напомнить о пирровой победе британцев в Афганистане в девятнадцатом веке и Советов в 1980-х"11.

Патовая геополитическая ситуация в Афганистане может сказаться и на позиции России. Судя по аналитическим выкладкам и публикациям в российской прессе, выбор стратегии в этом направлении для Москвы неоднозначен. С одной стороны, создание в Афганистане широко представительного правительства, казалось бы, отвечает интересам России. Геополитическим изменениям в ее пользу способствует "управляемый конфликт" в Афганистане, посредством которого сохраняются латентные и явные угрозы региональной безопасности. При этом наличие таких угроз будет означать постоянную востребованность "российского миротворческого присутствия" в Центральной Азии.

Некоторые российские аналитики уже склонны искать пути сближения с талибами. Алексей Чичкин, например, увидел конкретные сигналы "прагматичных" талибов России, означающие готовность к экономическому сотрудничеству. Он призывает обратить внимание на эти сигналы, прекратить антиталибскую пропаганду и не игнорировать "приглашения талибов"12. Михаил Переплеснин, в свою очередь, утверждает, что "игнорировать существование сильной и стабильной власти талибов на большей части Афганистана уже невозможно" и не исключает, что "России рано или поздно тоже придется налаживать контакты с новой властью в Афганистане"13.

Однако, если талибы победят и установят полный контроль над всей территорией Афганистана, то Россия в игре на южно-азиатском направлении "потеряет лицо". В этом случае, во-первых, вся поддержка Россией Северного альянса окажется напрасной, во-вторых, обнаружится уязвимость российских геополитических позиций в регионе, и, наконец, в-третьих, возрастут угрозы национальной безопасности самой РФ как следствие идеологического и военно-политического экспансионизма "Талибан" в Центральную Азию.

Иран также испытывает на себе странность сложившейся патовой ситуации. На первый взгляд, правительство "Талибан" не отвечает интересам Ирана, поскольку оно будет антишиитским, антитаджикским и антииранским. Однако продолжение войны в иранских стратегических расчетах может рассматриваться как ситуация, в которой легче обосновать целесообразность прокладки нефте- и газопроводов из Центральной Азии через территорию Ирана, а не Афганистана. В более широкой перспективе антипакистанская, антиамериканская и антисаудовская по содержанию региональная стратегия Ирана может быть антиталибановской по форме. Но и здесь все может сложиться иначе. В Иране обнаруживаются определенные признаки смягчения риторики об экспорте исламской революции и позиции "анти", о чем свидетельствует победа реформаторских сил на недавних парламентских выборах в стране.

Патовую ситуацию пытается использовать и сам "Талибан". Его лидеры то обращаются к мировому сообществу, обвиняя Россию и Иран в военной и технической поддержке Северного альянса, как будто они — законное и признанное правительство Афганистана; то запрещают употребление наркотиков (но разрешают их выращивать); то требуют международного признания, жестоко нарушая при этом права человека, развязывая геноцид по отношению к народам, живущим на севере, и поддерживая международный терроризм; то заключают международные контракты (например, с Туркменистаном и Китаем), как будто они являются уже юридическим лицом. В этом политическом лесу можно заблудиться, особенно если учесть, что все вышеперечисленные и ряд других государств макрорегиона сегодня устанавливают контакты и приступают к диалогу с движением "Талибан".

Подходы к урегулированию

Во-первых, исторический опыт показывает, что любые попытки каких-либо региональных или глобальных субъектов изменить статус-кво в этом макрорегионе автоматически приводили в действие механизм баланса сил, который либо восстанавливал прежний статус-кво, либо стабилизировал новый. Так же обстоит дело и в нынешней афганской драме. Это верно подметил Анвар-уль-Хак Ахади: "Афганистан не имеет излишних ресурсов для продолжения гражданской войны… Внешние государства предотвращают быструю победу какой-либо афганской группировки. Когда бы одна группировка ни начинала преобладать над своими противниками, внешняя поддержка позволяла противоположной стороне сопротивляться и устанавливать новое и краткосрочное равновесие"14. Отсюда вывод: в Южной Азии (зоне ИРАФПАК) необходимо сохранить баланс сил и в максимальной степени удовлетворить интересы субъектов геополитической игры в регионе.

Во-вторых, "Талибан" является не столько социально-политической, сколько военной и криминальной силой. "Самыми важными элементами, имевшими решающее значение для талибановского триумфа, — пишет Энтони Дэвис, — были: планирование; впечатляющее командование и контроль, разведка в изменчивой тактической ситуации; безупречное материально-техническое снабжение; не уменьшающаяся и преобладающая скорость. Действительно, это существенная особенность данной кампании, что за 17 лет войны ни одна афганская сила, будь то правительственная или оппозиционная, еще не осуществляла такие быстрые и сложные операции на такой широкой операционной территории. Эта была мобильная и самая эффективная война. Трудно поверить, что полуобразованные талибановские командиры, чей военный опыт никогда не выходил за рамки атак по правилу партизанской войны "ударь и беги", когда-либо поднимутся до такого уровня планирования и осуществления действий"15. К этому нечего добавить.

Криминал является серьезным фактором в афганской кампании. Многие аналитические работы по Афганистану, к сожалению, ограничиваются общей констатацией поддержки ИДТ Пакистаном, Саудовской Аравией и США. Однако "Талибан" располагает разветвленной сетью связей с различными политическими, экономическими и криминальными группами. Например, в Пакистане "Талибан" поддерживает связи с "Джамиат-е улема-и ислам", транспортной мафией, бывшим правительством Б. Бхутто, пакистанской межведомственной разведкой и, наконец, с правительствами пакистанских провинций, граничащих с Афганистаном. Как сообщает Ахмед Рашид, "провинциальные правительства играют огромную роль в действительном блокировании мирного процесса и влиянии на правительство Бхутто, а также на военных, чтобы поддерживать Талибан. "Есть явный интерес сегодня среди лидеров двух провинций поддерживать нынешний статус-кво и блокировать мирный процесс в Афганистане, потому что это сулит большие деньги", — признался бывший Государственный министр по внешним делам д-р Наджибулла Лафрои в 1996 году"16. Здесь также комментарии излишни.

Вывод: необходимо всячески сдерживать "Талибан" и принимать меры по пресечению милитаризации и криминализации страны.

В-третьих, сможет ли "Талибан" стать легитимным внутри страны и в глазах мирового сообщества? Угрожающие масштабы контрабанды наркотиков, оружия, распространение исламского фундаментализма, терроризма, нарушения прав человека (граничащие с геноцидом и апартеидом), в которых повинны талибы, создают им имидж главарей международных преступников. В западном политическом лексиконе принято понятие "государство-террорист", или "нация-мошенник", "хулиганская нация" ("rogue nation"). Не получится ли так, что после международного признания такого государства, которое скорее можно было бы тогда называть "Талибанистан", а не Афганистан, мировому сообществу вскоре придется столкнуться с задачей, которую оно решало в отношении Пол Пота в Кампучии или Милошевича и Караджича в бывшей Югославии? Существует расхожее мнение, что морально-этические соображения в политике не уместны. Вот один из возможных ответов: "Политический реализм считает, что универсальные моральные принципы не могут быть применены к акциям государств в их абстрактных универсальных формулировках, но что они должны быть профильтрованы через конкретные обстоятельства времени и места… Этика вообще судит действия по их соответствию моральному закону; политическая же этика судит действия по их политическим последствиям"17. Как бы в результате международно-правового признания правительства талибов в Афганистане (если таковое состоится) мировое сообщество не оказалось в морально-политическом зазеркалье.

Отсюда вывод: исключается безоговорочное и безусловное международно-правовое признание "Талибан" в качестве правительства Афганистана.

В-четвертых, как было сказано в начале статьи, миссии ООН в Афганистане не привели к каким-либо принципиальным изменениям военно-политической обстановки в этой стране. ООН, по нашему мнению, должна не пересмотреть свою концепцию афганского урегулирования, она должна эту концепцию создать, ибо у нее такой концепции нет. Есть ряд принципов, принятых на разных уровнях, на основе которых видится прекращение войны и формирование нового правительства, — они не подвергаются сомнению. Но принципы — еще не концепция, которая должна включать в себя вполне определенные критерии международно-правового признания нового правительства. Ибо не любое правительство может быть признано — в противном случае теряет смысл сам институт признания. Концепция должна правильно толковать причины конфликта, определять его виновников и жертвы, внутренние и внешние силы, поддерживающие противоборствующие стороны, а также учитывать возможные последствия противостояния в региональном и мировом масштабе и т. п. В концепции должны быть отражены программа, форма и механизмы международного вмешательства, мобилизуемые финансовые и материальные ресурсы, сроки миротворческой акции, меры воздействия на нарушителей правил, установленных на период такого вмешательства.

Вывод: можно было бы созвать широкую международную конференцию по Афганистану для выработки новой концепции ООН прекращения войны и создания коалиционного правительства в Афганистане.

В-пятых, следствием международно-правовой путаницы и отсутствия концепции афганского урегулирования является нечетко сформулированный тезис о невозможности военного решения конфликта.

Справиться с афганской геополитической "черной дырой" можно лишь совместными усилиями мирового сообщества и на основе модифицированного принципа о военном решении конфликта. Дело в том, что, как заметил Барнетт Рубин, "современная форма войны (в Афганистане. — Ф. Т.) преимущественно — это не межгосударственная война по Клаузевицу, не классическая гражданская война (правительство против мятежников), а транснациональная война, включающая множество официальных и неофициальных участников, часто из различных государств"18.

Сегодня, формально правильно заявляя о невозможности военного решения конфликта, многие участники игры на самом деле искажают смысл этого тезиса, поскольку прикрывают ту истину, что войну фактически ведут они сами. Многие аналитики, к сожалению, ограничиваются поисками экономических интересов (нефтепроводы, газопроводы, дороги и т. п.), в то время как в более широком контексте проблема выглядит гораздо сложнее. Интересы теневого бизнеса, контрабанда наркотиков, оружия, терроризма, псевдоисламизация страны, отсутствие государственной системы, социальная деградация и неконтролируемый поток беженцев, распространение болезней, а в более широком контексте региональные амбиции "соседей и друзей" Афганистана представляют собой самостоятельный фактор, одновременно являющийся продуктом войны и сам производящий войну.

Вывод: в подходе к проблеме войны и мира в Афганистане принципиально важное значение, по нашему мнению, приобретает широкое международное признание того, что военное решение афганского конфликта возможно лишь в одной форме — это принуждение к миру враждующих сторон. Возможно, настало время без излишнего скепсиса рассмотреть вопрос о миротворческой акции ООН в Афганистане, а также о введении эмбарго на поставки оружия в эту страну. Почему бы не рассмотреть идею о заключении международного пакта о мире в Южной Азии с учетом не только войны в Афганистане, но и индо-пакистанского конфликта?

В-шестых, возникает вопрос о том, угрожает ли "Талибан" соседним с Афганистаном странам и в целом региону и миру? Однажды бывший премьер-министр Пакистана Б. Бхутто заметила, что "из-за афганской войны люди научились тому, что быть мусульманином означает распространять ислам при помощи вооруженной борьбы"19. Как видим, даже религия в данном случае оказалась в некоем морально-политическом зазеркалье. Казалось бы, уж студенты медресе должны были освоить хотя бы одну простую истину: насаждение исламского порядка силой не имеет ничего общего с исламом. Дискредитация ислама в той форме, в какой это происходит при талибах, — это не просто "академическая" ошибка студентов, а удобный способ борьбы с этой религией ее врагов. Сегодня все более очевидно, что как Афганистан в целом, так и само ИДТ должны ассоциироваться не с исламом, а с международным терроризмом. В частности, "афганский след" появляется уже так далеко за пределами Афганистана в "горячих и негорячих точках" планеты, что мировому сообществу приходится всерьез задумываться о мерах, противодействующих его дальнейшему распространению.

Как заметил Афрасиаб Хаттак, "в отсутствии "империи зла" или "красной угрозы" для оправдания открытой интервенции хаотический, нестабильный и милитаризованный Афганистан представляет собой очень эффективный камуфляж для скрытых операций в Чечне и Синьцзяне, не говоря о Центральной Азии"20. Известно, что многие террористы, действующие в бывшей Югославии, Чечне, Дагестане, Таджикистане, Кашмире, Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая, а совсем недавно и в горах Кыргызстана и Узбекистана, прошли военную подготовку в лагерях, расположенных в Афганистане и Пакистане. Вполне конкретные геополитические, а также криминальные экономические силы вывели на передний фронт борьбы за контроль вышеуказанных регионов людей, для которых война или подрывные акции — единственный способ существования. Поэтому настало время отождествлять исламский фундаментализм талибановского толка не столько с "крестовым походом" приверженцев этой религии, сколько с формой международного терроризма.

На угрозы со стороны ИДТ указывают уже многие авторы. В частности, Б. Рубин обращает внимание на то, что таджикско-афганская граница, а также Ошская область Кыргызстана давно стали перевалочными пунктами в транспортировке наркотиков и оружия. Этот криминальный бизнес, в свою очередь, как пишет Рубин, ослабляет государственные институты во всей Центральной Азии, воздействует и на Россию. "Сохранение режима ИДТ в Афганистане приведет к укреплению сил, подобных "Талибан", которые будут вызывать ответную оборонительную реакцию соседних с Афганистаном Ирана и Центральноазиатских государств. В результате возникшего напряжения между и внутри государств региона мир здесь действительно будет иллюзорным"21. Однако не только соседние с Афганистаном страны ощущают его угрозы. События в Чечне и Дагестане показывают, насколько Россия уязвима для террористов, подготавливаемых и поддерживаемых талибами. Не только США, но и Россия теперь ощутила щупальца международного террориста Усамы бен Ладена22.

Президент Узбекистана Ислам Каримов, открывая встречу представителей государств группы "6+2" в Ташкенте, отметил: "Надежды некоторых государств на то, что географическая отдаленность от Афганистана делает нереальными угрозы, исходящие из этой страны для их собственной безопасности, как показало время, оказались беспочвенными". Действительно, регион Южной Азии стал очень взрывоопасным. Здесь началась по сути новая "холодная война" с присущей ей гонкой вооружений. Индо-пакистанское ядерное противостояние, возможно, сильнее того, что было между СССР и США во время Карибского кризиса 1962 года. Две великие державы находились, в общем, далеко друг от друга, а их противостояние проявлялось преимущественно в третьих странах. Здесь же противостояние выражается в непосредственных, прямых военных столкновениях. "Стратегическое углубление" Пакистана в Афганистане необходимо Исламабаду во многом именно для "холодной войны" с Индией.

Следует напомнить, что задолго до испытаний Индией и Пакистаном ядерного оружия многие аналитики предупреждали о таком варианте развития событий. Р. Оукли и Дж. Снайдер, сотрудники Национального оборонного университета США, исходя из угрозы, вызванной растущей индо-пакистанской напряженностью и приближающейся гонкой ядерных вооружений в регионе, например, призывали пересмотреть стратегию США и подходы к региональной безопасности в Южной Азии23. Безразличие к геополитическим тенденциям в регионе или, скорее, близорукость в политическом подходе к ним обернулись появлением двух новых государств с ядерным оружием, развитие отношений между которыми далеки от предсказуемых. Масштабы пока что мифической "балканизации" Центрально-Южноазиатского макрорегиона, которую предсказывает З. Бжезинский, если суждено этому предсказанию сбыться, окажутся куда большими, нежели "балканизация" самих Балкан.

Вывод: мы не должны рассматривать войну в Афганистане, нестабильность в Пакистане, индо-пакистанское противостояние, а также угрозы со стороны Афганистана Центральной Азии изолированно друг от друга, как некие самостоятельные и не связанные между собой явления. Все они должны рассматриваться в едином геополитическом контексте. И трансформация войны в Афганистане в мир в таком контексте тогда будет выглядеть не просто формулой внутриафганского урегулирования, а сочетанием множества различных по природе интересов внутри и вне региона.

И, наконец, в-седьмых, необходимо осмыслить исламскую риторику ИДТ и исламскую подоплеку событий в Афганистане. Мы уже отмечали неисламскую сущность ИДТ. Начавшись, возможно, как религиозное движение молодых людей, для которых их альма-матер были сельские медресе, ИДТ затем превратилось в сугубо военную организацию (если не военно-религиозный орден), которая стремится захватить государственную власть в стране. Исламская риторика служит "Талибан" лишь способом легитимации своей власти среди традиционно исламского афганского общества. Однако именно традиционный ислам афганского народа и та его интерпретация, которая насаждается "Талибан", — совершенно различные ценностные системы, противоречащие друг другу. Как показал О. Руа, "появление "Талибан" в Афганистане — ясный пример неофундаментализма, вызванного кризисом исламистской политической модели"24. Руа указывает, что в Афганистане произошло разделение (в основном, пуштуно-таджикское) политических сил по этническому признаку, и, несмотря на обращение всех партий к идеологии ислама, именно такое этническое разделение и дискредитировало идею "исламского государства" в Афганистане. Да, талибы фанатично пытаются утверждать свое абсолютистское понимание шариата. Но именно этим они воплощают слабость исламизма как идеологии и политической модели. Присущие талибам сектантский характер, преобладание этнического фактора над общеисламским, суннитско-шиитская враждебность — все это свидетельствует о кризисе исламской идеи и, следовательно, о бесперспективности программы "Талибан". Более того, своим псевдоисламским порядком и провозглашением "исламского эмирата", которым правит Амир-аль-Му’минин ("глава правоверных"), "Талибан" бросает вызов всему исламскому миру, так как "ставит под вопрос веру всех мусульман"25.

Вывод: ислам, низведенный до уровня трайбалистской и сектантской философии, может сохранять свое значение лишь в одном смысле — как прикрытие далеко не исламских целей и действий среди действительно исламского общества.

Итак, в данной статье предлагаются семь концептуальных подходов к осмыслению геополитических процессов, связанных с феноменом афганской войны. Семь вышеприведенных тезисов — это те фундаментальные вопросы, без ответа на которые все попытки афганского урегулирования, по нашему мнению, не смогут выйти за рамки полумер, а они, в свою очередь, будут служить, вольно или невольно, прикрытием сил и процессов, производящих войну.

Импликации для Центральной Азии

Геополитический пат в Афганистане содержит в себе, как было сказано выше, угрозу национальной и региональной безопасности, прежде всего, для государств Центральной Азии, а также СНГ. К сожалению, такое понимание ситуации присутствует не во всех этих странах. Так, например, Туркменистан менее, чем соседние государства, встревожил захват "Талибаном" Кабула. Более того, готовность Ашхабада иметь дело с талибами выявила, насколько меркантильные интересы бизнеса (экспорт газа, нефти, хлопка) превышают даже соображения региональной безопасности26. С другой стороны, вовлеченность Объединенной таджикской оппозиции в "дела" с афганскими "партнерами" не только усугубила военно-политическую обстановку в самом Таджикистане, но и стимулировала террористические поползновения в Баткенском районе Кыргызстана на границе с Узбекистаном в августе 1999-го и в августе 2000 года, а также в Сурхандарьинской области Узбекистана в августе — сентябре 2000 года.

Недавнее обострение военно-политической ситуации в Узбекистане, Кыргызстане и Таджикистане в связи с вылазкой бандформирований Исламского движения Узбекистана (ИДУ) не случайно совпало с активизацией боевых действий на севере Афганистана. Талибы уже заняли стратегический город Талукан и выходят на коридор к таджикским районам Тавильдара и Джиргаталь. "В этом случае дорога в Ферганскую долину для подрывных группировок открыта"27.

По различным данным, на территории Таджикистана находится несколько сотен боевиков ИДУ и неинтегрированных отрядов боевиков ОТО. На базах и лагерях в Афганистане проходят подготовку еще несколько тысяч боевиков из этих организаций. По мнению секретаря Совета безопасности Кыргызстана Б. Джанузакова, если не уничтожить их бандитские формирования и учебные лагеря, то они будут представлять серьезную угрозу всем странам Центральной Азии, в том числе и Казахстану. "Таким образом, — сказал Б. Джанузаков, — мы возвращаемся к необходимости создания коллективных сил быстрого реагирования стран Центральной Азии"28.

Лагеря подготовки боевиков нельзя представлять как некие национальные базы. Это лишь неконтролируемые, транснационально ориентированные, так сказать, опорные пункты международных преступников. Действительно, в силу того что криминальный бизнес, такой как контрабанда наркотиков и оружия, носит транснациональный характер, любая потенциально транзитная страна, каковыми являются все без исключения страны региона, становится объектом вторжения "передовых частей" воротил этого бизнеса, то есть их бандформирований. На эту волну транснациональной преступности сегодня накладывается и волна исламского экстремизма, который, по своей природе, также носит транснациональный характер. Не случайно президент Узбекистана И. Каримов еще в разгар баткенских событий 1999 года заявил, что "сегодня центры международного терроризма сомкнулись с центрами религиозного экстремизма".

Как известно, в свое время административные границы между пятью бывшими советскими республиками Средней Азии обозначили весьма произвольно. Такими они, по наследству, достались и пяти независимым государствам Центральной Азии. Вылазки террористов в приграничных районах Узбекистана, Кыргызстана и Таджикистана во многом рассчитаны на прозрачность границ и разжигание взаимного недоверия, подозрительности, вражды и конфликтов. Ведь очевидно, что такая приграничная чересполосица вызывает взаимные территориальные претензии, создает благодатную почву международным террористам и исламским экстремистам для контрабанды наркотиков, оружия, диверсионно-подрывных акций и даже "джихада". И понятно, почему общий стратегический интерес этих государств, связанный с укреплением внешних границ региона, прежде всего с Афганистаном, более актуален, нежели обустройство внутренних разделительных линий.

Из вышесказанного можно сделать один главный вывод: усиление интеграционного процесса в регионе, включая сотрудничество в борьбе с терроризмом, становится требованием времени. Сегодня же, к сожалению, видны лишь разрозненные усилия государств региона в борьбе с этим величайшим злом и только отдельные эпизоды координации усилий, но отнюдь не выступление единым фронтом. Становится очевидным, что свою национальную безопасность государства Центральной Азии могут сохранить при непременном укреплении безопасности региональной.

В апреле 2000 года лидеры Казахстана, Кыргызстана и Узбекистана подписали в Ташкенте договор о совместных действиях в борьбе с терроризмом, политическим и религиозным экстремизмом, транснациональной организованной преступностью и иными угрозами стабильности и безопасности сторон. "Ситуация, при которой каждое государство региона ориентируется лишь на защиту собственной территории, изначально гибельна: радикальные экстремисты рано или поздно смогут расшатать устои региональной стабильности. Поиск общего языка, выработка единого плана противостояния угрозе вторжения террористов должны стать главной задачей для лидеров ННГ ЦАР"29. "Только некий военно-политический союз может поставить мощный и серьезный заслон на пути ползучей экспансии, исходящей с территории Афганистана и разрабатываемой в недрах определенных кабинетов в Исламабаде"30.

В этой связи представляет интерес предложение президента Узбекистана о создании международного центра по борьбе с терроризмом. С этим предложением И. Каримов выступил в ноябре 1999 года на Стамбульском саммите ОБСЕ. Инициатива президента Узбекистана основана на том посыле, что террористы объединяются и везде, где только могут, организуют свои центры, базы, лагеря. В рамках СНГ уже создается антитеррористический центр. На московском саммите СНГ (2000 г.) принято решение о единой программе по борьбе с международным терроризмом и экстремизмом. Борьба с терроризмом в регионе — главная задача военных учений "Южный щит Содружества-1999" и "Южный щит Содружества-2000" , которые прошли с участием Казахстана, Кыргызстана, России, Таджикистана и Узбекистана, а также состоявшихся в рамках программы НАТО "Партнерство ради мира" учений "Центразбат-2000". Таким образом, интеграционный процесс в регионе приобретает определенные контуры, прежде всего, в военно-политической сфере.

Формула национально-государственного устройства Афганистана
(вместо заключения)

Не вызывает сомнения, что в первую очередь следует выйти из патовой геополитической ситуации, связанной с Афганистаном. Сохраняется большая неопределенность относительно двух сценариев. Первый — как будет развиваться социально-политический процесс в Афганистане в случае полной победы ИДТ? И второй — что произойдет в случае примирения враждующих сторон? Коллапс экономики, государственных и социальных институтов вместе с культурной деградацией породили такую обстановку, что даже само установление мира еще не будет означать конца войны без реализации международной программы широкомасштабной помощи этой стране.

В то же время режим ИДТ не может не быть экспансионистским, не может не угрожать региональной и международной безопасности наркобизнесом, исламским фундаментализмом и покровительством терроризму. Поэтому важнейшим сдерживающим средством против ИДТ были бы международные меры, демонстрирующие талибам бесперспективность их военно-политического и религиозного проекта.

В этой связи вызывает серьезные сомнения утверждение А. Дубнова о том, что "сам по себе он (режим талибов. — Ф.Т.) неизбежно подлежит трансформации как политический феномен… талибы могут проявить и гораздо большую степень "договороспособности", которая позволит им, до сих пор загнанным в угол изгоям мирового сообщества, унять свой исламский ригоризм"31. Во-первых, вряд ли целесообразно, чтобы мировое сообщество смирилось с возникновением нового теократического государства, вынашивающего идеи экспорта "исламской" революции, государства, которое неизбежно попадет из-за этого в международную изоляцию (как Иран), из которой оно потом будет долго выходить, по мере того как начнет "унимать свой исламский ригоризм" и таким образом трансформироваться. Во-вторых, до сих пор талибы никак не проявили признаков своей "договороспособности" даже при относительно мощном и широком международном посредничестве, какого не было в случае с действительно договороспособным Ираном. В-третьих, как было показано в нашем анализе, режим в Афганистане преимущественно насаждается и поддерживается извне и, следовательно, говорить о талибах как о самостоятельном "политическом феномене" не приходится.

В последнее время в заявлениях ряда официальных лиц США, а также в аналитических публикациях некоторых СМИ утверждается, что власть "Талибан" слабеет. Эти сообщения как-то не вяжутся с усиливающимся и довольно успешным наступлением талибов на Северный альянс. Мы вновь напоминаем об изложенных выше семи концептуальных вопросах, требующих специального рассмотрения. Дело в том, что о силе или слабости "Талибан" нельзя рассуждать, не учитывая сложный геополитический контекст в зоне ИРАФПАК. Эту проблему надо решать системно.

Поэтому можно полностью согласиться с мнением бывшего посла США и специального посланника в афганском сопротивлении Томсена о том, что "тирания "Талибан" является трамплином для экспорта терроризма, наркотиков и мусульманского экстремизма, но его падение не положит конец использованию афганской территории наркодельцами или соперничеству между соседями за влияние". Томсен предложил США и ООН выступить с новыми инициативами вроде организации международной конференции для признания суверенитета и нейтралитета Афганистана. Он полагает, что США нужны "более широкие региональные политические рамки", призванные не только положить конец афганской угрозе, но и обратить вспять опасные тенденции в Пакистане, ослабить напряженность в отношениях между Индией и Пакистаном и создать базу для сотрудничества с Ираном в решении общерегиональных проблем32.

Итак, очевидно, что судьбу этой страны можно решить только при помощи механизмов ООН. Любые подходы к этой проблеме вне рамок ООН будут означать продолжение "большой игры" и обострение угроз региональной и международной безопасности со стороны Афганистана.

И в связи с тем что первопричиной перманентного конфликта в Афганистане явилось более чем вековое геополитическое соперничество сначала между Россией и Великобританией, а затем между СССР/Россией и США, то принципиальное решение афганской проблемы, возможно, лежит в плоскости российско-американского стратегического сближения в макрорегионе Центральной и Южной Азии. Наметившиеся в последнее время признаки совместных американо-российских действий по афганскому урегулированию (создание двухсторонней комиссии) позволяют надеяться, что миротворческий процесс выйдет на новый практический уровень. Пока же война продолжается. Некоторые страны, возможно, уже пересматривают свое отношение к ИДТ от неприятия и осуждения к более лояльному. В зоне ИРАФПАК разворачивается новый геополитический процесс, вызванный тем, что в Афганистане сложился геополитический пат.


1 См.: Гаджиев К.С. Геополитика. М.: Международные отношения, 1997. С. 13.

2 Maley W. The Dynamics of Regime Transition in Afghanistan // Central Asian Survey, 1997, No. 16 (2). P. 170.

3 См.: Толипов Ф. Война в Афганистане и геополитическая трансформация в Центральной и Южной Азии // Полис, 1998, № 6.

4 Об упущениях прежних посланников Генерального секретаря ООН в Афганистане см.: Maley W. The UN and Afghanistan. В кн.: Fundamentalism Reborn? Afghanistan and Taliban, ed. by W. Maley. N.Y.: University Press, 1998.

5 См.: Народное слово // Халк сузи (Ташкент), 22 июля 1999.

6 См.: Коргун В.Г. Иран и афганские талибы. 1996 г. // Восток, 1998, № 6. С. 88.

7 Бжезинский З. Великая шахматная доска. М.: Международные отношения, 1998. С. 12.

8 См.: Там же. С. 232.

9 Rashid A. Heart of Darkness // Far Eastern Economic Review (interactive edition), 5 August 1999 [http://203.105.48.72/9908 05/p08cover.html].

10 См.: Pervaiz Iqbal Cheema. Pakistani Perspectives on International Security. В кн.: Asian Perspectives on International Security, ed. by Donald Hugh. London: McMillan Press, 1984. P. 141.

11 Saikal A. The Rabbani Government. В кн.: Fundamentalism Reborn? Afghanistan and Taliban. P. 41.

12 Интерфакс Время, 4—10 июня 1999.

13 Переплеснин М. Талибы пытаются получить признание мира // Независимая газета, 18 февраля 2000.

14 Ahady A.-H. Saudi Arabia, Iran and the Conflict in Afghanistan. В кн.: Fundamentalism Reborn? Afghanistan and Taliban. P. 133.

15 Davis A. How the Taliban Became a Military Force. В кн.: Fundamentalism Reborn? Afghanistan and Taliban. P. 68.

16 Rashid A. Pakistan and the Taliban. В кн.: Fundamentalism Reborn? Afghanistan and Taliban. P. 84.

17 Morgenthau H. Politics among Nations. The Struggle for Power and Peace. N.Y.: Alfred Knopf, 1985. P. 12.

18 Rubin B. The Political Economy of War and Peace in Afghanistan // Online Center for Afghan Studies [http://www.afghan-politics.org].

19 Rashid A. Pakistan and the Taliban. P. 82.

20 Khattak A. Failure of Tashkent Talks [http://www.afghan-politics.org/Current_Affairs/1999].

21 Rubin B. Op. cit.

22 См.: Чародеев Г. Боевики запросили помощь у террориста бен Ладена // Известия, 18 сентября 1999.

23 См.: Oakley R., Snyder J. Escalating Tensions in South Asia // Strategic Forum (Institute for National Strategic Studies, USA), April 1996, No. 71.

24 Roy O. Has Islamism a Future in Afghanistan? В кн.: Fundamentalism Reborn? Afghanistan and Taliban. P. 202.

25 Фархади Р. Влияние ислама на освободительную войну в Афганистане // Центральная Азия и Кавказ, 2000, № 1. С. 152.

26 См.: Khalilzad Z. Anarchy in Afghanistan // Journal of International Affairs, Summer 1997, Vol. 51, No. 1. P. 52.

27 Шерматова С. СВР: прогнозы, к несчастью, сбылись. Эксклюзивное интервью службы внешней разведки // Московские новости, 30 мая 2000.

28 Kazakhstan Today, 1 September 2000.

29 Грозин А. Если льва посадят в клетку. Афганский синдром: чего ждать в 2000—2001 гг.? // ИАЦ "Евразия", 10 августа 2000.

30 Хилол Х. Афгано-пакистанская угроза // Русский журнал, 19 февраля 2000.

31 Дубнов А. Время новостей (Москва), 1 сентября 2000.

32 Цит. по: Транзо Д. Бывший американский дипломат призывает поддержать нейтралитет Афганистана // ЮСИА, 26 июля 2000.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL