ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЗИЯ: ПУТИ И МОДЕЛИ РАЗВИТИЯ

Арон Брудный
Чолпон Чотаева


Арон Брудный, доктор философских наук, профессор Американского университета в Кыргызстане, член-корреспондент Национальной Академии Наук Кыргызской Республики, академик Академии педагогических и социальных наук (Москва), академик Калифорнийской Академии наук и образования (Республика Кыргызстан).

Чолпон Чотаева, кандидат философских наук, ассистент-исследователь Тохоку-университета (Япония).


До недавнего времени в общественном сознании и научной мысли Запада было широко распространено мнение, что путь, пройденный евро-христианской Европой, является универсальным и его необходимо перенести на другие цивилизации. Таким образом, собственный исторический опыт выдается за общемировой. Причем все другие культуры планеты обречены на погоню за ушедшей вперед западной цивилизацией. Это обстоятельство как бы лишало все незападные народы права на поиск собственной модели развития.

Между тем однозначного ответа на вопрос, существует ли особый путь развития, пока нет. Противники такой идеи аргументируют свою позицию тем, что нет особого "исламского" или "буддистского капитализма", или "христианской политической системы". Однако и землю обрабатывают, и создают властные структуры конкретные люди, представители той или иной цивилизации, причем действуют они не в безвоздушном пространстве, а во вполне реальной среде. Исходя из этого контекста, цивилизационный путь обретает вполне осязаемые черты: во-первых, выявляет своего потенциального творца, а во-вторых, социокультурную среду, в которой этот творец может действовать. Представляет интерес точка зрения, согласно которой Советский Союз был лишь своеобразной политической формой новой евроазиатской цивилизации (или "евразийской", как предпочитают выражаться сторонники и теоретики этой точки зрения, среди которых все больший авторитет приобретает Б. Ерасов). Разумеется, сторонники этого взгляда более озабочены судьбами России, нежели стран Центральной Азии. Однако стоит заметить, что в Турции сторонники идеи "тюркская цивилизация" предпочли организовать (и финансировать) соответствующий конгресс (2—8 октября 2000 г.) в Бишкеке, а не в Анкаре или Стамбуле.

При анализе ситуации переходного периода необходимо помнить об особой и весьма сложной методологии такого исследования. Дело в том, что за проблемами демократизации стоит утверждение новых форм авторитаризма, за рыночными реформами — экономическая стагнация, за интеграцией — фактическая дезинтеграция (на это в одной из своих статей указал М. Эсенов)1.

Коренная проблема новых независимых государств и евразийской цивилизации — это проблема эффективного, квалифицированного труда (она не только экономическая). Внутренне люди более готовы к управлению и торговле, нежели к производительному труду. "Сенатора можно сделать из человека за один день, а работника — лет за десять. А чтобы сделать работника из сенатора, боюсь, пришлось бы потратить все двадцать лет"2, говорит Камю устами одного из своих героев. Вообще, экзистенциальная философия дает очень много для понимания собственно человеческих проблем, возникающих в новых независимых государствах Азии, а может быть, и вообще всего постимперского пространства. Дело в том, что это философия свободы, абсурда, преодоления страха, а что может быть более актуальным для переходного периода? Эта философия, значение которой осознается в ситуациях разрушения гигантского, надличного, и прорастания нового, личного, то есть имеющего свое лицо. Это относится не только к людям, но и к странам.

Еще в начале ХХ века У. Йетс произнес знаменитые слова "центр больше не держит". Это сказал ирландец, и многие приняли его слова как предсказание распада Британской империи. Но на самом деле их смысл неизмеримо глубже: ХХ столетие оказалось веком распада империй — Оттоманская, Германская, Британская, Советская (не говоря уже о колониальных империях Франции, Японии, Нидерландов) рассыпались на множество государств и никакой их "реинтеграции" (а многие ее ожидали) не произошло. Не произошло также экономической и политической интеграции Африки. Да и является ли общность экономических интересов столь уж мощным фактором интеграции? Страны ОПЕК совместно решают только вопросы цен на нефть.

Тоталитарная коммунистическая идеология, опирающаяся на всесилие партии и государства, с подозрением относилась к родственным связям и личной дружбе, издревле имеющим большое значение в Азии. И стоило могуществу тоталитаризма поколебаться, как эти факторы вновь дали о себе знать.

Когда в результате безумств культурной революции в Китае возник трудно преодолимый хаос, прозвучал призыв Дэн Сяо-пина: "Имеющие родственников, опирайтесь на родственников, имеющие друзей, опирайтесь на друзей — пусть каждый ищет свой выход". Легализация исходных форм человеческой интеграции принесла хорошие результаты.

Вопрос о том, является ли нынешний период в жизни стран Центральной Азии "переходным", подлежит, по-видимому, дальнейшему обсуждению. Собственно, к чему, к какому состоянию должны переходить эти страны? Многие исследователи считают, что к передаче средств производства в частную собственность, ведь уровень демократии, который уже не первое столетие существует в отдельных странах Латинской Америки, в регионе уже достигнут. Все же голоса о "переходном периоде" не умолкают. Все вроде бы согласны с тем, что надо двигаться к обществу всеобщего благосостояния. Но в большинстве стран Азии эта цель (если уж она существует и ставится) рисуется как весьма отдаленная. В республиках региона молчаливым признанием пользуется простая истина: надо перейти хотя бы к тому уровню, который ценой неимоверных усилий был достигнут в имперские времена. И если говорить правду (а иначе и говорить не стоит), то до этого уровня надо идти не одно десятилетие. Стоит ли овчинка выделки? Элиты стран Центральной Азии и Кавказа единогласно отвечают: "Да, независимость — высшая политическая ценность". На одном представительном симпозиуме известный узбекский философ Е. Абдуллаев сказал, что все более заметным становится знак равенства между независимостью и безнаказанностью. В этом и заложена причина высокой оценки независимости теми, кому она экономически выгодна.

Однако нельзя не признать, что термин "переходный период" подобран политиками (и политическими технологами) исключительно удачно. В нем скрыто обещание того, что все трудности и неудачи — дело личное, преходящее. Если бы Романовы догадались объявить свою династию переходной, она продержалась бы не 300 лет, а гораздо дольше.

Но шутки в сторону. Почему же все согласны с тем, что страны региона переживают переходный период? Да просто потому, что политическая ситуация во всем постимперском мире (включая и бывшую метрополию — Россию) предстает перед взором непредвзятого аналитика как неустойчивая. А опыт и теория (которая на вполне беспристрастном языке называется "теория катастроф") подсказывают, что все неустойчивое следует воспринимать и понимать как временное. Как переход к стабильному, устойчивому (и в силу этого — более продолжительному) состоянию.

Любопытно, что среди авторитетных экономических экспертов уже давно бытует точка зрения, согласно которой неустойчивость зачастую сочетается со стагнацией. Думается, анализ экономической ситуации во многих странах Центральной Азии и Кавказа мог бы дать немало доводов в пользу этой точки зрения. Более того, она позволяет прийти к выводам скорее оптимистического характера. Ведь стагнация может свидетельствовать о том, что кризис достиг дна и появляется тенденция к стабилизации. Известно, что политикам трудно приспособиться к резким переменам, а стагнация постепенно порождает привычный, хотя и невысокий, но все же предсказуемый характер экономического да и политического существования.

Вероятно, политика Назарбаева — Путина, ориентированная на создание Евроазиатского союза, встретит глухое сопротивление держав, для которых возрождение даже неизмеримо ослабленной империи представляет политическую угрозу.

Реальна ли такая угроза? Разумеется, нет. Слабость России очевидна. Но память о том, какой она была в недавнем прошлом, еще долго будет преследовать политических деятелей Запада. Почему — это ясно. Потому что Запад демократичен и в силу этого зависим. Зависим от своей собственной истории, которая продолжает влиять на умы, а значит, на электорат. Избиратель будет всегда голосовать за тех, кто избавляет его от страха, а тот, кто способен устранить призрак тоталитарной России, еще долго будет окружен ореолом избавителя. И не без оснований.

Ведь России многократно пророчили гибель, но она возрождалась и вновь набирала силу. Сегодня геополитики усвоили истину, что Россия может развиваться только как великая держава (а это значит — в союзе с Центральной Азией) или не сможет существовать вообще. Центральная Азия способна стать важнейшим связующим звеном триады Россия — Китай — Индия. Но возможен и другой вариант исторического развития, когда Центральноазиатский регион войдет в цепь государств, отстраняющих Россию от Индии и Китая. Такой цепью, или "связкой", государств некоторые политики (А. Акаев и Н. Назарбаев к их числу не принадлежат) считают Великий шелковый путь (ВШП).

У концепции возрождения Великого шелкового пути немало критиков. Они говорят, что, по всей видимости, Великий шелковый путь — один из тех фантомов, которым предстоит сыграть важную роль в истории. Судите сами. Жители тех стран, через которые он проходил, весьма удивились бы, узнав о его существовании. Ведь термин "Великий шелковый путь" был предложен и использовался позднейшими историками столетия много после того, как экспорт шелка, фарфора и других товаров из Китая утратил серьезное экономическое значение. Когда его значение было весомым, никто о "Великом шелковом пути" не говорил и не знал. Сейчас этот термин возрожден как некий геополитический идеал. Что сегодня можно экспортировать по этому пути из Китая, кроме самих китайцев? Да, это будет не первый исторический пример экспорта китайской рабочей силы, быть может, более эффективной, нежели турецкая, алжирская, славяно-балкарская. Но нужна ли она объединенной Европе? Это вопрос, на который может ответить только она. А действительную заинтересованность в интеграции стран, лежащих вдоль древнего (и частично домысленного историками) пути, проявляют только Соединенные Штаты Америки, что напрямую связано с геополитическими интересами сегодня уже единственной, если не последней, сверхдержавы мира.

И у нее есть к тому основания, отвечают сторонники концепции Великого шелкового пути: Китай уже экспортирует не только рабочую силу, но и дешевые товары. Он постепенно занимает ведущее место на мировом рынке дешевых товаров и существование системы "стран ВШП" будет экономически оправдано. А Россия останется окраиной Азии и Европы, источником сырья.

Справедлив ли такой подход, или попытки создать систему "стран ВШП" только подтолкнут сознание евразийской цивилизации? Время покажет. Во всяком случае, исторический шанс у нее есть. Мы, быть может, еще увидим, как Евразия сумеет его использовать. Вернемся, однако, к цивилизационному взгляду на глобализацию — процесс, имеющий для Центральной Азии особое историческое значение.

Следует отметить, что слепое следование за какой-либо цивилизацией для любого народа означает его фактический отказ от самобытности: он начинает усваивать насаждаемые ценности и культуру, религиозные, социальные, политические, научные и бытовые традиции новой цивилизации, с тем чтобы затем самому их воспроизводить и развивать. Задача выполнима только при одном условии: при потере народом политической независимости. Нет ни одной цивилизации, которая бы зародилась и формировалась без политической самостоятельности. Самостоятельность способствует развитию самобытности, индивидуальности, формирует свои собственные цели. Поэтому Советский Союз был лишь преходящей политической формой евроазиатской цивилизации. Как известно, в цивилизационной сфере Советский Союз был вполне конкурентоспособен с современными развитыми странами, особенно по уровню образования, развитию науки, искусства, литературы. Однако механизмы развития советского общества были заложены и функционируют на традиционалистских по содержанию и социалистических (коллективистских) по форме ценностях. Коммунистический режим стремился создать альтернативные капиталистическому обществу формы жизнедеятельности человека. Он отказался от таких универсальных механизмов эволюции, используемых в современном цивилизованном обществе, как частная собственность, социальное неравенство, рынок, конкуренция и т. д. А отрицание этих механизмов привело к использованию политико-идеологических способов мобилизации людей — культу классовых ценностей, постоянной идеологической обработке населения, к политическим мифам и репрессиям.

Однако возможности системы, опирающейся только на политико-идеологические механизмы мобилизации людей, достаточно ограничены. Поэтому все начинавшиеся с 50-х годов попытки модернизации завершались в стране неудачей, так как они не затрагивали базовых принципов системы. Для реформирования постсоветских обществ необходимо создать новый базис и новую надстройку путем трансформации и эволюционного преодоления прежней структуры. Однако для успешной реализации программ модернизации этим государствам недостает культурно-цивилизационных предпосылок, что существенно ограничивает возможности стран региона. Проводимые экономические реформы принципиально выходят за рамки менталитета основной массы населения и разрушают привычную для многих людей картину мира, культурно-самобытные ценности различных социальных групп. Усиливающиеся противоречия между наличными установками и ценностями культуры, реально функционирующими на принципиально иной (рыночной) основе, порождают в широких слоях общества дискомфортность. В регионе есть определенный потенциал для преодоления этой дискомфортности. В его теоретической основе лежит известный "парадокс Акаева", согласно которому Центральная Азия не Восток и не Запад. "Исторически Центральная Азия играла особую роль в основании связей с Востоком и Западом, выступая в качестве звена между ними".

В этой связи постепенно определилась точка зрения на понимание перспектив региона как "Центральноазиатской Европы", поскольку уже в ХIХ веке естественным ориентиром для его общественного развития была Европа, западная цивилизация, тяготение к которой стимулировала метрополия (Россия). В советский период евро-центристская ориентация (через изучение русского языка и русской культуры) была фактически продолжена. Воспитанные в русле европейской цивилизации поколения политической и культурной элиты национальных окраин советской империи в большинстве своем становились представителями и проводниками двух состыкованных цивилизаций, двух сросшихся социальных структур — собственной культурно-цивилизационной основы и заимствованной, оказавшей на них огромное влияние. Закономерно, что перспективы своих стран они представляли как нечто промежуточное между традиционным прошлым и заимствованным образцом, нечто вроде третьего пути развития. Это обстоятельство наглядно проявилось в ходе дискуссии по будущим моделям развития Кыргызстана на международном семинаре "Политическое развитие Центральной Азии и Центральной Европы: сходства, различия, пути сотрудничества" (17—19 июня 1997 г., Чолпон-Ата, Кыргызстан) в высказываниях его участников. "Кыргызстан — не азиатская и не европейская страна. У него две двери, на юг и запад" (З. Курманов, профессор, депутат Жогорку кенеша — парламента Кыргызской Республики). "Мы можем создать иной тип цивилизации по типу европейской, привлекательной для всего мира" (Б. Бешимов, посол Кырыгзской Республики в Индии).

Следует отметить, что сам термин "цивилизационный путь" весьма условен. Несмотря на то что он еще не получил прописку в постсоветской научной литературе, нельзя не видеть, что идея об особом цивилизационном пути развития укореняется в современном обществе и формирует сознание значительной его части. Правда, иногда последователи идеи цивилизационного пути, получив политическую власть, делают все возможное для ее реализации. Эти действия неизбежно приводят к идеализации и изолированности своего особого пути от исторического опыта, накопленного другими народами. Рациональная идея неповторимости своей цивилизации, апелляции к ее ценностям часто вырождается в заурядный политический лозунг, в основе которого лежит абсолютизация своего историко-культурного опыта и отторжения чужого.

Понятие "путь развития" не сводится только к экономическим или социально-экономическим проблемам. Под ним понимается совокупность процессов, происходящих и в материальной сфере, и в образе жизни, психологии, культуре, политике и религии. Цивилизационный путь возникает только в результате взаимодействия этих двух основных (материальных и духовных) структурных элементов цивилизации3. В этой связи, исходя из реального баланса сил в мире, всем переходным обществам предстоит решить сложнейшую задачу выбора своего пути развития.

Если рассматривать население по имущественному признаку, то при всем кажущемся разнообразии существует единая для всех стран схема общего развития. Неизбежность расслоения общества заложена в самой его сущности: только тоталитарными методами его можно удержать в состоянии относительного имущественного равенства. При демократии такого равенства нет. Поэтому в демократических странах признается и поощряется деятельность во имя общественного блага: адвокатура помогает неимущим бесплатно; общество поддерживает коммерческие, религиозные, профсоюзные и другие организации, помогающие неимущим. Причем вся эта помощь имеет свою рациональную основу. Так, защита бедного может принести адвокату славу, ибо сложность судебного дела не зависит от того, насколько состоятельны его участники; поддержка неимущих профсоюзом увеличивает его численность, повышает авторитет и т. д. Помощь неимущим — один из регуляторов равновесия в обществе, средство удержать его в состоянии стабильности, защитить от эксцессов неимущей части населения.

Необычайная стабильность американского общества объясняется его умением обратить в свою пользу все побуждения и мотивы человека. Это важная особенность свободного общества и урок всем нам. Итак, для демократии весьма характерна защита прав человека, ибо по существу это и защита общества от эксцессов неимущей части населения. А эта проблема в азиатских странах звучит более остро, нежели в каких-либо иных.

Разумеется, это первооснова широкого поля трудностей, переживаемых Центральной Азией и Кавказом. У республик Центральной Азии есть немало внутренних проблем. Так, баланс процессов либерализации и государственного регулирования играет не менее существенную роль, нежели решение двух неотложных задач: преодоление бедности и обеспечение безопасности граждан. Очевидно, что эти проблемы носят региональный характер. Они не могут быть решены исключительно мерами правительства или даже совокупными усилиями всех ветвей власти. Это задача всего гражданского общества в целом. При этом рынок способен сыграть позитивную роль в жизни общества, когда он социально ориентирован, а его развитие содействует процветанию государства, которое разумно регулирует социальные и личные интересы граждан, гарантирует им неприкосновенность частной собственности и равные политические права, а также все возможности для сохранения здоровья и культурного развития. Но решать проблемы сам по себе рынок не способен: он лишь создает предпосылки к их решению. И тут встает вопрос: зачем необходимо государство? Насколько надежно оно функционирует в условиях преодоления тоталитаризма и освобождения общества из-под власти непомерных претензий партий да и самого государства на власть? Сегодня можно с уверенностью сказать, что провозглашенные либеральные принципы можно и необходимо реализовать только в рамках государства, имеющего силу и авторитет. Государство было и остается феноменом доверия со стороны граждан.

Еще в 1992 году В. Топоров утверждал, что вместе с распадом империи исчезает и народ, который был катализатором и ядром имперского процесса. И правда, где теперь римляне, византийцы? Чувствуя, что ему сразу же возразят (а австрийцы, турки?), В. Топоров писал, что Австрия исчезнет, вовлеченная в общегерманскую интеграцию, "а в Турции вновь просыпаются имперские амбиции — и превращение ее в империю (с включением Азербайджана, части Центральной Азии и, возможно, каких-то балканских территорий) весьма и весьма вероятно"4. Дата публикации здесь заслуживает особого внимания: именно с 1991—1992 годов стали заметно расширяться связи тюркоязычных государств Центральной Азии с Турцией, которая твердо обещала инвестировать в эти страны около двух млрд. долларов. Из Центральноазиатских республик в высшие учебные заведения Турции были направлены тысячи студентов и аспирантов. Однако уже к концу 1994 года интерес к турецкой модели развития и "турецкая волна" в Центральной Азии стали стихать. Во-первых, экономические возможности Турции оказались намного ниже, чем было обещано и на что рассчитывали страны региона. Во-вторых, ее культурно-цивилизационный уровень (имеется в виду, прежде всего, культурно-образовательный уровень населения в целом и т. д.) оказался ниже, чем в республиках Центральной Азии. И наконец, третья причина — несоответствие менталитета турок и народов, населяющих регион. Конечно, нельзя сказать, что Турция окончательно потеряла свое влияние в Центральной Азии. Она и сегодня принимает активное участие во многих экономических проектах, развивает торговлю с государствами региона и является важным звеном транскавказского транспортного коридора, по которому планируется экспорт сырья из Центральной Азии в Европу. Однако уже очевидно, что регион не окажется целиком в сфере влияния Турции, как это предполагалось еще недавно5.

В свете вышесказанного встает вопрос о том, применимы ли европейские модели демократии к новым государствам Центральной Азии, созрели ли эти общества для принятия новых моделей, необходимо ли при этом учитывать национальные традиции? Такая необходимость имеется, но не учитывается.

Идеологический фактор, заслуживающий особого внимания, выражается в том, что на смену коммунистической идеологии не пришла какая-либо иная, сравнимая с ней по значению и силе система целей и ценностей. Возникла ситуация, которую эксперты определяют как "идеологический вакуум".

Такое состояние не может продолжаться долго: вакуум может быть восполнен либо исламским фундаментализмом, либо возрождением социалистических идей (здесь это не обязательно значит прокоммунистических); возможен, однако, и иной, третий путь: создание системы ценностей, адекватной идеалам демократии.

Влечение к возрождению идеологии во многом является реликтом тоталитаризма. Идеология предлагает путь к цели. Демократия предлагает образ жизни (way of life).

Согласно Ф. Ницше, когда люди знают, зачем они живут, им почти все равно, как они живут. Для тоталитаризма это самое главное. Де Голль говорил, что идеи, которые предлагал народу Сталин, могли не стоить выеденного яйца, но важно, что он эти идеи предлагал: идеология была и влияла. Эта была система целей и приоритетов, способная узаконить в умах порядок, существующий в обществе.

А демократия предлагает систему ценностей; это нечто отличное от системы целей. Воплощение целей в действительность всегда отсрочено, зачастую на неопределенный срок. Ценности должны находить воплощение в реальной жизни, они всегда актуальны и в этом их значение.

Центральная Азия сегодня — это регион конкуренции ценностей. Здесь, в принципе, высоки перспективы ислама, ибо он опирается на традицию и предлагает такой образ жизни, который устраивает умеренного в своих потребностях труженика. Но воинствующий ислам, а таким он показал себя в Иране, Афганистане, постсоветском Таджикистане и Ферганской долине, привлекает никак не более 4% населения Кыргызстана. Конечно, эта цифра недостаточно велика, для того чтобы утвердился именно такой вариант ислама. Тоталитаризм оставил после себя радость освобождения (от него же) и тоску по порядку. Неэффективность администрации народ зачастую трактует как либерализм и корыстолюбие. Но можно ли демократии предпочесть авторитарный вариант правления как более эффективный? Видимо, нет. Широкое распространение ценностей Запада может иметь успех, если в сознании людей они будут представлены как ценности общечеловеческие. В общественном мнении приобщение к цивилизации никоим образом не должно быть сопряжено с приобщением к безнравственности. Наш замысел в том, чтобы сузить сферу плюрализма в идеологии, выделив доминирующие ценности, простые, доступные широким слоям, популярные среди интеллектуалов, имеющие опору в национальной традиции. Триада "труд, отечество, семья" отвечает и азиатской традиции, и стихийному влечению к стабильности. Беды нашей демократии не только в том, что она не может найти равновесия между парламентской и президентской властью. Беда в том, что она (власть) зачастую стремится снять с себя ответственность за экономические и иные трудности, переложить их на плечи "нового класса" собственников и самых старых у нас классов — интеллигенции, рабочих и крестьян. Затруднения в области культуры — ищите спонсоров, они подадут! В магазине высокие цены — что поделаешь, это частный магазин. Завод закрывают — ничего не попишешь, нерентабельный, не выдержал условий рынка. Но исторический опыт показывает, что ничего свалить на чужие плечи не удастся, в острой ситуации народ все равно обращается к государству, закону, парламенту.

Совместная демократия складывалась исторически. Напомним еще раз: ее традиции уходят корнями в те времена, когда не было не только радио и телевидения, но и телефона и телеграфа, не говоря уже о самолетах и автомобилях. Все это накладывало свой отпечаток на само представление о парламенте как о форме народного представительства. Народ может выразить свое мнение только одним способом: избрать тех, кому доверяет, а они соберутся в одном зале, обсудят и решат его проблемы. Это и есть парламент. И так с XIII века, с тех пор как по воле Симона де Монфора была созвана палата общин. Законы о выборах менялись. Изменялись (росли) права парламентов, но оставались незыблемыми принципы их работы. И формы демократии, в чем-то весьма эффективные, в чем-то стали изживать себя.

Причем в ХХ веке это заметили в странах, где демократическая традиция очень сильна. В июне 1930 года, когда мировой экономический кризис докатился до Англии, Уинстон Черчилль выступил с предложением, которое тогда всех удивило: оно весьма отличалось от британской парламентской традиции. Черчилль предложил развести политику с экономикой. Он заявил (и все заметили, что это правда), что не видит никакого смысла в том, что парламент, который является органом политическим, обсуждает вопросы экономические и более того — определяющим образом влияет на их решение. Между тем депутаты парламента зависят от избирателей и заинтересованы в переизбрании. Способствует ли это объективному подходу в кризисной экономической ситуации? Конечно нет. Но самое главное в том, что чем острее кризис, тем лучше видна некомпетентность депутатов в экономических вопросах. Действительно, абсолютное большинство членов палаты общин тогда не имело ни экономического образования, ни экономического опыта. Наряду с обычным парламентом Черчилль предложил создать специальный экономический парламент — "действенный помощник правительства его величества" в решении насущных экономических проблем.

Эта попытка устранить парламент от вмешательства в экономику страны встретила решительный отпор. И не потому, что предложение Черчилля не имело под собой прочной основы. Проблему компетентности он поставил во весь рост. Парламент, как и любое другое учреждение, стремится расширить свои полномочия. Черчилль на это стремление посягнул и, как показало время, смотрел далеко вперед.

Реформировать демократию предлагал и знаменитый "философ рынка" Фридрих Августин фон Хайек, лауреат Нобелевской премии (лауреатами, впрочем, были и сторонники противоположных экономических взглядов). Он постепенно убедился в том, что демократия в лице парламента и правительства ничем не защищена от сильных лоббистских групп, объединяющихся по клановому признаку, по торговым, промышленным, финансовым интересам. И вот на склоне лет он выступил с идеей создать "законодательную ассамблею", которая решила бы принципиальные правовые вопросы и контролировала бы "простой парламент" — а уж он занимался бы текущими политическими делами страны. Самое интересное — способ создания такой ассамблеи: в нее депутатов выбирали бы на 15 лет, ежегодно обновляя одну пятнадцатую часть. А голосовать в этой ассамблее избранный в ее состав гражданин мог бы только один раз в жизни, да и то в возрасте не моложе 45 лет. Поэтому в ассамблее заседали бы только солидные люди, которым от 45 до 60. Обратите внимание — этот типично европейский ум, либерал по убеждениям и теоретик либерализма, пришел к выводу, совершенно азиатскому по своей сути, — предложил создать во всех демократических странах палаты аксакалов.

До этого ни Азия, ни Европа пока не дошли. Но нам думается, что в странах Центральной Азии отнюдь не случайно созданы сильные президентские администрации. В сущности, это — параллельные правительства, работающие в тандеме с кабинетами министров. Не зарождается ли здесь один из новых вариантов демократического управления? Будущее покажет.

Будущее, говорил Герберт Уэллс, это ребенок. Каким он вырастет и вырастет ли вообще, зависит от нас. И это о нас конкретно скажут, кто предал будущее, а кто был его верным другом.


1 См.: Эсенов М. Проблемы межгосударственной интеграции в Центральной Азии (к постановке проблемы) // Центральная Азия, 1998, № 4 (16). С. 17—19.

2 Камю А. Избранное. М., 1989. С. 429.

3 См.: Малашенко А. Мусульманская цивилизация: движение и инерция // Восток, 1994, № 4. С. 36—37.

4 Топоров В. Имперский вопрос // Независимая газета, 9 апреля 1992.

5 См.: Эсенов М. Центральная Азия на пороге XXI века // Центральная Азия, 1997, № 2 (8). С. 9—10.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL