"ЦЕНТРАЛЬНОАЗИАТСКАЯ" РЕЗОЛЮЦИЯ КОНГРЕССА США (№ 397):
ПОЛИТИКО-ПРАВОВАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

Евгений АБДУЛЛАЕВ


Евгений Абдуллаев, кандидат философских наук, стипендиат Японского агентства международного сотрудничества, Факультет международного права Йокогамского национального университета (Япония)


Резолюция № 397, принятая 2 ноября 2000 года палатой представителей на второй сессии 106 созыва Конгресса США, сразу стала одной из ключевых тем для специалистов, занимающихся Центральной Азией1.

Хотя в журналистских откликах Резолюция № 397 названа "сенсационным документом"2, в действительности ничего сенсационного ни в самом документе, ни в факте его появления нет. Не нов — по сравнению с содержанием ежегодных докладов Государственного департамента США по правам человека — и спектр его критики в адрес президентов Центральноазиатских государств. Многие из этих обвинений еще в 1999 году звучали на слушаньях в Комиссии Конгресса США по сотрудничеству и безопасности в Европе. Многие формулировки резолюции выглядят даже более сглаженными, чем того можно было ожидать.

Данное исследование является не столько анализом вышеупомянутой резолюции, сколько лишь опытом ее возможной интерпретации. Иначе говоря, мы не ставим перед собой задачу выявления степени истинности положений резолюции, их соответствия тем политическим реалиям современной Центральной Азии, которые в ней подвергнуты острой критике. Стратегия интерпретации позволяет сосредоточиться на нем прежде всего как на тексте и исследовать таким же образом, каким может быть исследован любой текст, независимо от степени его идеологической нагруженности или объективности, — а именно для того, чтобы наиболее полно раскрыть те положения и идеи, которые в нем содержатся в усеченном, "свернутом" виде. Поэтому исследование фокусируется на намерениях и целях (явных и неявных) авторов данной резолюции как отражении современных региональных и международных политико-правовых реалий, зафиксированных в ней. Итак, рассмотрим подробнее основные причины, обусловившие появление этого документа и его содержание.

Причина первая: "нарушение обязательств ОБСЕ"

Она достаточно четко названа в самой резолюции, а именно: "неприкрытое, грубое и непоправимое нарушение" государствами региона "своих обязательств перед ОБСЕ в области прав человека, демократии и верховенства закона".

Для малоискушенного наблюдателя такая ситуация может на первый взгляд показаться несколько странной: одно неевропейское государство (США) поднимает вопрос об исключении других неевропейских (Центральноазиатских) государств из Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе. Поэтому следует кратко остановиться на предыстории деятельности ОБСЕ в Центральной Азии.

Возникшая в конце 70-х в качестве Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ), эта структура была своего рода временным соглашением между СССР и странами НАТО, воплотив в себе наработки детанта 70-х. СССР получал дополнительную легитимизацию своей гегемонии в Восточной Европе (в виде признания Западом послевоенных границ). Взамен он брал на себя обязательство соблюдать некоторые принципы в области прав человека, что должно было, по расчетам лидеров Советского Союза, придать ему все более недостающую респектабельность в глазах западных левых интеллектуалов. Практически же все свелось к облегчению процедуры выдачи Западу назойливых диссидентов и "диссидентствующих" меньшинств (прежде всего евреев). Кроме того, СССР, чье развитие все сильнее зависело от денег, получаемых от экспорта нефти и газа на Запад, стремился к более гибкому политическому диалогу с этими странами; тогда же активизировалось и размещение все более коррумпировавшимися элитами соцстран финансовых средств в западных банках.

Конец советской гегемонии в Восточной Европе и распад самого Союза в начале 90-х полностью изменили те реалии, на которых базировалась хельсинская система. "Нерушимые границы" в Восточной Европе рушились буквально на глазах, вчерашние диссиденты спешно реабилитировались и даже допускались до власти. Однако, несмотря на явное несоответствие своего назначения изменившемуся политическому контексту, СБСЕ не только было сохранено, но и трансформировалось в постоянно действующую международную организацию — ОБСЕ. Произошло это, естественно, не в силу одних лишь "законов Паркинсона". Для Западной Европы ОБСЕ была достаточно удобным инструментом диалога с теми постсоциалистическими странами, которые она пока не торопилась допускать в Совет Европы, диалога, в котором западноевропейские страны после исчезновения "советской угрозы" (и вынужденной "американской защиты" от нее) рассчитывали играть более активную роль. США, в свою очередь, стремились сохранить СБСЕ как дополнительный (более эффективный, чем ООН, и менее жесткий, чем НАТО) канал влияния на западноевропейские и новые постсоветские страны. Наконец, для последних членство в СБСЕ давало дополнительное подтверждение международного признания их политического суверенитета, который они, в период политической неопределенности в России в начале 90-х, не без основания опасались снова потерять. На "разбухание" "пятой корзины" хельсинских документов, то есть возрастание роли обязательств в отношении демократических процедур и прав человека, отразившееся в многочисленных декларациях (Московской, Парижской, Лиссабонской и т.д.), многие постсоветские элиты имели основание смотреть приблизительно так же, как и их советские предшественники на саму "пятую корзину". То есть как на некие риторические фигуры, значительно улучшающие внешнеполитический имидж новых государств при минимальных политических издержках.

Такое очевидное расхождение интересов, точнее, восприятия самого механизма ОБСЕ его государствами-членами неминуемо должно было привести к значительным трениям, ярким примером которых и является рассматриваемая здесь Резолюция № 397.

Однако обращает на себя внимание, что, хотя резолюция начинается с внушительного перечисления всех обязательств ОБСЕ в области прав человека и демократии, которые взяли на себя при вступлении государства региона, далее речь идет только о нарушениях при проведении выборов со стороны центральноазиатских президентов. "Ни один из них, — говорится в документе, — не допустил реального противостояния на выборах, отложил или отменил выборы, исключил участие в выборах серьезных соперников или как-нибудь иначе обеспечил контроль над результатами выборов".

Безусловно, свободные и справедливые выборы — одно из главных условий демократического процесса, что нашло свое отражение в соответствующих процедурах ОБСЕ3. И одновременно — наиболее труднодостижимое для большинства стран мира. Что касается государств Центральной Азии, то здесь избирательный процесс фактически никогда прежде не был механизмом формирования политических элит. Рассчитывать, что таковой сложится за одно десятилетие, выглядело бы утопией. Кстати, это хорошо понимают многие американские исследователи Центральной Азии4. Некоторые из них, например, Р. Бичел, даже слишком критически оценивают попытку "клонировать" американскую модель демократии в регионе5. Тем не менее на политическом уровне возобладала установка на форсированное "приведение в соответствие с международными стандартами" именно электоральных систем центральноазиатских государств.

Именно в этом направлении США стремились использовать деятельность Бюро ОБСЕ по демократическим институтам и правам человека (БДИПЧ/ОБСЕ) в Центральной Азии. Например, из десяти проектов по демократизации, приложенных к Меморандуму о взаимопонимании между БДИПЧ и правительством Узбекистана от 16 октября 1997 года (аналогичные меморандумы были позже подписаны и с другими государствами региона) лишь один осуществлялся при финансовой поддержке правительства США — проект "круглого стола" по новому законодательству по выборам. И в следующем году США продолжали кооперироваться с мероприятиями БДИПЧ в Центральной Азии (как правило, через Международный фонд избирательных систем, IFES) исключительно в области электорального процесса. Это, безусловно, давало и положительные результаты: достаточно сопоставить законодательства о выборах, например, Узбекистана или Казахстана, в начале и в конце 90-х, чтобы увидеть позитивные изменения, многие из которых достигнуты благодаря БДИПЧ6. Однако в целом, как и следовало ожидать, форсирование реформ электоральных систем в Центральной Азии не оправдало завышенных ожиданий американской стороны. Ни один центральноазиатский президент не ушел со своего поста, ни одному оппозиционному движению не удалось сформироваться в реальный противовес правящей элите. Оппозиция либо быстро регионализировалась (Казахстан, Таджикистан, Кыргызстан), теряя возможность выступать от имени всего народа, либо маргинализировалась (Узбекистан, Туркменистан), лишаясь возможности выражать вообще какие-либо интересы, кроме интересов собственного политического выживания.

Можно заметить, что сам факт длительного нахождения у власти отнюдь не отличительная особенность Центральноазиатских республик. Нынешние президенты Грузии (Э. Шеварднадзе) и Азербайджана (Г. Алиев) — большие политические долгожители, чем их центральноазиатские коллеги. Однако ситуация в государствах Закавказья характеризуется, безусловно, значительным плюрализмом и явной политической борьбой. В Центральной же Азии политическая борьба традиционно принимала непрозрачные для постороннего наблюдателя формы7.

Что же касается членства в ОБСЕ, то вряд ли Центральноазиатским государствам действительно в обозримом будущем грозит исключение (как на том настаивают конгрессмены)8. Поставить вопрос об этом для руководства ОБСЕ (и БДИПЧ/ОБСЕ, в частности) было бы равнозначно признанию неудачи своей политики по демократизации в Центральной Азии, на которую были затрачены значительные ресурсы, с одной стороны, и демонстрации зависимости этой международной организации от США — с другой; все это, безусловно, не подняло бы ее авторитет. (В 1999 г. руководство БДИПЧ уже проявило расхождение с позицией США, призывавших полностью бойкотировать парламентские выборы в Узбекистане в плане их наблюдения, и все же отправило ограниченную делегацию.) Наконец, присутствие Центральноазиатских и закавказских государств в Организации по сотрудничеству и безопасности в Европе имеет для западноевропейских политических элит и определенную символическую значимость, поскольку позволяет сохранить дух европейского политического универсализма, почти исчезнувший с развалом колониальной системы. В этом плане ОБСЕ для европейцев (в отличие от американцев) — явление того же порядка, что и Британское Содружество или "страны франкофонии", а именно символическое подтверждение идеи Европы без границ, идеи, питавшей западную цивилизацию со времен античности.

То, что первые лица Центральноазиатских государств, насколько нам известно, никак официально не отреагировали на Резолюцию № 397, также показывает, что содержащаяся в ней угроза не была воспринята ими как реальная. Вместе с тем в последней трети 1999 года представители стран региона все чаще стали выступать с критикой как раз того направления деятельности ОБСЕ, которое лоббируют США, а именно — развития электорального процесса. С такой критикой выступил, например, председатель Центризбиркома Кыргызстана. А министр иностранных дел Казахстана открыто обвинил ОБСЕ в "недостатке объективности и предвзятости в подходах"9. С другой стороны, деятельность ОБСЕ по демократизации в регионе стала вызывать в последнее время и резкую критику "слева", от представителей оппозиции, которые также обвиняют ОБСЕ в предвзятости, но уже иного рода — проправительственной, то есть в том, что она отдает слишком большое предпочтение диалогу с правительством и игнорирует оппозицию10. И это при том, что, на наш взгляд, ОБСЕ, прежде всего БДИПЧ (возглавляемое Ж. Штудманом) и Бюро по связям в Центральной Азии11 (возглавляемое Г. Ганчевым), добились действительно серьезных результатов в области развития человеческого измерения в регионе. Одно представляется достаточно определенным: демократизация Центральной Азии — сложный и многоаспектный процесс, и такой же комплексной должна стать и стратегия ОБСЕ в этом направлении12.

Причина вторая: "радикальные религиозные группы"

На фоне достаточно развернутой аргументации относительно членства Центральноазиатских государств в ОБСЕ ссылки на противостояние светских режимов региона вооруженной исламской оппозиции выглядят более чем усеченными. Присутствуя в преамбуле (среди пунктов "принимаемых во внимание"), они никак не отражаются в самом постановлении. Собственно говоря, в преамбуле же в какой-то мере содержится объяснение тому, почему эта проблема оказалась только "принятой во внимание" — и не более. После констатации факта "вооруженных столкновений между правительственными войсками Кыргызстана и Узбекистана и Исламского Движения Узбекистана" и признания права правительств этих стран на отражение угрозы, которую представляют "радикальные религиозные группы", буквально в следующем абзаце вина за возникновение этой угрозы целиком и полностью возлагается на сами центральноазиатские режимы, поскольку последние нарушили нормы демократии13.

Создается впечатление, что "исламский фактор" вводится в преамбулу лишь для того, чтобы увеличить и без того внушительное число обвинений центральноазиатских режимов в преследовании оппозиции. Да и само слово "ислам" (или производные от него термины) во всех трех абзацах тщательно обходится, присутствуя лишь в названии ИДУ.

В небольшой полемической заметке, опубликованной в 2000 году, мы уже имели возможность отметить определенную двойственность позиции США в отношении исламской оппозиции в Центральной Азии14. За прошедший год ситуация фактически не изменилась, дополнительным и красноречивым подтверждением чему служит текст Резолюции № 397.

Как известно, США оказывают достаточно существенное военно-техническое содействие государствам региона, в первую очередь Узбекистану, в противостоянии исламской оппозиции. Однако вместе с тем нельзя не заметить, что центральноазиатская политика США, с одной стороны, и риторика исламских оппозиционеров, с другой, при полном расхождении в долгосрочных целях (установление демократии vs. установление теократии) парадоксальным образом совпадает на уровне "программы минимум".

Это, во-первых, попытка объяснить возникновение вооруженных формирований религиозной оппозиции исключительно порочными действиями самих центральноазиатских режимов — данный тезис активно подхвачен исламистами для обоснования справедливости борьбы против светских правительств. Так, в материале Абу Джунаида "Кто нарушил "покой"?", помещенном на Интернет-сайте исламистов ummah.net, объяснение вторжения вооруженной оппозиции в Узбекистан совпадает с содержащимся в резолюции Конгресса США: "Известно, что после "победы" над демократической оппозицией узбекское правительство направило свои основные силы против исламского сообщества... Сегодня правительство Каримова начинает пожинать первые плоды своей политики подавления, проводимой на протяжении девяти лет" (http://www.ummah.net/uzbekistan/peace.html). Характерно также, что автор материала, стоящий на ярко выраженных исламистских позициях, ссылается (хотя и не точно) в качестве аргумента на Доклад Государственного Департамента США по правам человека, а также отчеты международных правозащитных организаций и документы ОБСЕ (там же).

Во-вторых, требование освободить из тюрем членов различных оппозиционных исламских организаций, присутствующее как в ультиматуме лидеров ИДУ, выдвинутом в августе 1999 года после вторжения в Кыргызстан, так и в документах "Международной амнистии" — источника, на котором основывается большинство американских политиков в своей оценке ситуации в области прав человека в той или иной части мира.

В-третьих, требование смены руководства Центральноазиатских государств, варьирующееся от признания нелегитимности действующих президентов (в силу того что они "продлевают" свое пребывание у власти в нарушение демократических электоральных процедур), которое содержится в резолюции Конгресса и предшествующем ее принятию обсуждении, до прямого требования смещения главы государства в призывах ИДУ.

Следует еще раз подчеркнуть, что долгосрочные цели и методы их реализации у США и исламистов, естественно, диаметрально противоположны. Однако история знает немало примеров, когда такое различие переставало играть существенную роль, а на первый план выходили именно краткосрочные задачи, которые и сближали и даже объединяли во временном альянсе самые полярные силы. Так было в случае поддержки в годы Первой мировой войны кайзеровской Германией большевистской оппозиции в России; так было в случае оказания помощи Советским Союзом ряду экстремистских группировок в странах "третьего мира"; так было и при поддержке Соединенными Штатами моджахедов в годы советской оккупации Афганистана. В случае с исламской оппозицией в Центральной Азии США, не поддерживая исламистов и даже внеся ИДУ в свой "черный список", тем не менее объективно оказывают им мощную идеологическую поддержку в виде перманентной критики светских центральноазиатских режимов.

Правда, двойственность политики в отношении Центральной Азии свойственна не одним лишь Штатам. Россия, выступив инициатором и архитектором межтаджикского примирения, также исходила не столько из соображений установления мира в регионе, сколько сохранения своего военного присутствия. Локальное умиротворение, наступившее в Таджикистане, хронологически и причинно-следственно сопряжено с возрастанием региональной напряженности в последние два-три года. Дело не только в том, что далеко не все вооруженные группировки захотели "влиться" в новые коалиционные структуры власти и образовали некую диффузную отрицательно заряженную массу, готовую сегодня воевать на стороне тех, кто против Рахмонова, завтра — против Каримова, послезавтра — Путина или еще кого-нибудь. Главное, что усилиями России создан прецедент политического признания исламской оппозиции в Центральной Азии, что дало основание узбекским и прочим религиозно-оппозиционным движениям рассчитывать на аналогичное признание в будущем.

Однако если в отношении России, с ее продолжающейся неустойчивостью политического курса и аморфностью внешнеполитических приоритетов, такая двойственность в отношении ее бывших центральноазиатских владений достаточно понятна, то в случае с США можно было бы ожидать большей политической определенности. Пока же можно наблюдать, как Соединенные Штаты военно-стратегически помогают центральноазиатским режимам бороться с исламской оппозицией, а идеологически — исламистам бороться с этими самыми режимами. Пока неясно, изменится ли ситуация при новой вашингтонской администрации, или же останется прежней.

Причина третья: "промосковские элементы"

Если в отношении озабоченности Конгресса нарушением Центральноазиатскими государствами обязательств ОБСЕ текст резолюции достаточно ясен, а в случае исламской оппозиции в нем содержались, по крайней мере, в преамбуле, определенные формулировки, то в отношении России — главного конкурента Соединенных Штатов в Центральной Азии, в резолюции не сказано ни слова. Однако в политической герменевтике несказанное порою гораздо важнее сказанного и записанного: следует лишь обратить больше внимания на контекст. Здесь он достаточно красноречив. Документ, получивший название "Резолюция № 397", готовился как раз на фоне активизации российской политики в Центральной Азии, с одной стороны, а с другой — первого, за время после отделения Центральноазиатских государств от России, сближения позиций США и России в отношении Центральной Азии.

Как отмечается в докладе, подготовленном Исследовательской службой Конгресса, "администрация Клинтона обычно рассматривала демократизирующуюся Россию как государство, способное играть стабилизирующую роль в Центральной Азии, хотя со все возрастающей силой подчеркивалось, что России не следует стремиться доминировать в регионе или исключать западное и иное влияние"15 (курсив наш. — Е.А.). Однако поскольку любое усиление России в регионе неминуемо ведет к уменьшению западного, и, прежде всего, американского влияния, то последние шаги администрации Путина вряд ли могли быть восприняты американскими экспертами с большим энтузиазмом, не говоря уже о том, что война в Чечне и постепенное наступление на оппозиционные СМИ в России довольно сильно поколебали ее имидж "демократизирующейся" страны. Сближение американо-российских позиций по урегулированию афганского конфликта также могло породить основательные опасения у части американских политиков, что оно приведет к дополнительному усилению России в приграничных с Афганистаном Центральноазиатских государствах; по крайней мере, американские аналитики сразу отметили такую перспективу16. Наконец, вплоть до недавних заявлений И. Каримова и Н. Назарбаева относительно целесообразности сотрудничества с талибами (сделанных уже после того, как Резолюция № 397 была подготовлена и обсуждена), у экспертов могло сложиться впечатление, что все Центральноазиатские государства, включая даже наиболее независимый от России Узбекистан, полностью приветствуют "возвращение" прежнего "Старшего брата".

Поэтому появление "центральноазиатской" резолюции выглядит в этом контексте вполне закономерным. Почти все ее создатели начали свой путь в большой политике в одно время, в начале 80-х, в пик наивысшей идеологической мобилизации администрации Р. Рейгана против "империи Зла"17, а один из них, Д. Рорбахер, был в течение семи лет одним из главных спичрайтеров этого президента18. Кстати, в своем эмоциональном выступлении Д. Рорбахер напрямую противопоставил политику администрации Рейгана в отношении Советского Союза как образец международной защиты прав человека — администрации Клинтона, которая, как никакая другая в истории США, "принизила приоритет защиты прав человека как цели международной политики". Хотя Советский Союз уже почти десять лет, как канул в небытие, антисоветизм как политическая программа не мог уйти бесследно, сохранившись в виде определенного антироссийского сентимента. В этом контексте любое усиление активности России в Центральной Азии или где-либо на постсоветском пространстве могло быть истолковано как попытка возрождения "империи Зла".

Кстати, в выступлении Д. Берейтера при обсуждении резолюции эти антироссийские обертоны все же прозвучали. Первый раз, когда он заявил, что в Центральной Азии происходят "раздоры между крупными этническими группами, в основном между русскими, узбеками и таджиками"19; появление русских в этом странном перечне вполне соответствует идеологическим представлениям о них эпохи "холодной войны" (как о многочисленных, вездесущих и агрессивных). Поэтому неудивительно и второе заявление Д. Берейтера, которое мы оставим без комментариев: "В Казахстане промосковские элементы предприняли попытку государственного переворота"20.

Безусловно, Россия, даже политически и экономически ослабленная, все же остается серьезной политической силой в Центральной Азии, ведущей свою собственную игру. Другое дело, на наш взгляд, американские конгрессмены не видят, что та ситуация в области демократии, которая критикуется в Резолюции № 397, во многом возникла вследствие самой политики США в регионе в начале 90-х, направленной на максимальное уменьшение в нем роли России.

Действительно, американские политики и исследователи часто ссылаются как на своего рода "образец" на ту ситуацию политического плюрализма, которая сложилась в Центральной Азии в конце 80-х21. Однако при этом забывается, что источником этого плюрализма и политического либертинажа были процессы, исходившие из Москвы, а именно провозглашенный Горбачевым курс реформ, который все республиканские партийные органы, в том числе и центральноазиатские, были обязаны проводить в жизнь. С другой стороны, основной движущей силой центральноазиатских "бархатных революций" конца 80-х была, в основном, русскоязычная и так или иначе ориентированная на Россию городская интеллигенция. (Это парадоксальным образом сочеталось с деятельностью таких националистических движений, как "Бирлик" и "Эрк", лидеры которых тем не менее именно через московскую прессу предпочитали вести полемику с правящим режимом.)

Что касается США, то, признав новые независимые государства Центральной Азии, они затем всячески стремились ослабить в них российское влияние в любой его форме22. Однако такая позиция, в числе прочего, привела и к значительному угасанию импульсов тех демократических процессов, которые продолжались в России в 90-е годы, уже после распада Союза. Заменить Москву в качестве равноценного детонатора демократизации официальный Вашингтон и даже все западноевропейские страны, вместе взятые, просто физически не могли — как в силу своей удаленности, так и отсутствия прямых рычагов влияния, равно как и косвенных — в качестве такой же "пятой колонны" в Центральной Азии, какой обладала Россия. Узкая прослойка "грантополучателей", выращенная за последние годы в Центральной Азии Агентством США по международному развитию (USAID) и связанными с ним организациями (Каунтерпарт-Консорциумом, Фондом "Евразия" и т.д.), обладает пока крайне незначительным потенциалом политического влияния.

Конечно, близость к России отнюдь не является гарантией демократизации, и пример Беларуси в этом смысле достаточно красноречив. Однако белорусское руководство все же вынуждено действовать со значительной оглядкой на реакцию прессы и общественного мнения России. А в Центральной Азии правящие элиты перед такой необходимостью не поставлены. Более того, продолжающийся отток интеллигенции как "европейской", так и коренной за рубеж, окончательно "размывает" ту социальную базу, на которой могла бы формироваться серьезная политическая оппозиция центральноазиатским режимам.

Последнее стоит подчеркнуть особо, поскольку демократия — это не только идеалы и институты, но еще и люди, приверженные этим идеалам, прежде всего, демократически мыслящие интеллектуалы. Иначе говоря, демократия возможна не там, где есть демос, а там, где есть демократы. При всей тавтологичности и банальности этого утверждения, о нем, как правило, забывают, когда речь идет о развитии демократии в Центральной Азии. Насколько нам известно, никто из западных, и в том числе американских, наблюдателей не рассматривал эмиграцию из государств региона значительной части образованных городских жителей как угрозу его демократическому развитию, хотя связь эта очевидна. Более того, сами США, прежде всего через систему "Грин-кард", внесли значительный вклад в этот процесс оттока молодых, неиндоктринированных прежней советской идеологией и достаточно либерально мыслящих людей. То есть тех, кто реально мог бы вносить вклад в процесс демократизации.

Таким образом, политическая интерпретация Резолюции № 397 Конгресса США выявила три основных интенции ее авторов. Во-первых, готовность "пожертвовать" вполне лояльными к США правящими президентами региона (поскольку именно их неизбрание было бы, следуя логике резолюции, признаком демократии). Во-вторых, готовность "пожертвовать" светской государственностью в Центральной Азии ради иллюзорного умиротворения исламского мира. Наконец, желание видеть Россию как можно более изолированной от политики в регионе — без альтернативной и адекватной вовлеченности самих США.

Каждый из этих пунктов, как было показано, содержит определенное внутреннее противоречие. Так, стремление исключить государства Центральной Азии из ОБСЕ может способствовать только изоляции региона и консервации недемократической политики; солидаризация авторов резолюции по ряду пунктов с исламской оппозицией может только усилить позиции последней и поставить тем самым под вопрос светскую демократизацию в регионе как таковую; наконец, сохранение политических фобий в отношении России без предложения адекватной замены может сделать проблематичной саму региональную стабильность и устойчивость, в том числе и развитие демократии вообще. (Кстати, администрация Клинтона, раскритикованная при обсуждении резолюции, гораздо более реалистично подходила к региональным проблемам, занимая гибкую позицию и в отношении правящих региональных элит, и в отношении их борьбы с исламской оппозицией, и — роли России в регионе.)

Предпринятая нами политико-правовая интерпретация Резолюции № 397 вряд ли дает повод для значительного оптимизма. Документ, безусловно, важный, поскольку отражает растущее внимание американской политической элиты к Центральной Азии — региону, традиционно находившемуся на периферии внешней политики Штатов. Однако его эффективность — как в плане содействия демократическим процессам в Центральной Азии, так и при определении стратегии американской политики в регионе, вызывает значительные сомнения. Поэтому, возможно, основная польза документа — в той мобилизующей дискуссии (о путях построения демократии в Центральной Азии, о демократии в контексте реисламизации, о роли СМИ и т.д.), вкладом в которую и мыслился данный материал.


1 Текст оригинала см.: [http://thomas.loc.gov/cgi-bin/query/D?c106:2./temp/~c106sqXVS3::].

2 Орлов А. Центральноазиатским государствам грозит исключение из ОБСЕ за "преступления против демократии" // GazetaSNG.ru, 2 ноября 2000 г.

3 См.: Абдуллаев Е.В. Процедуры ОБСЕ по наблюдению за выборами // Демократизация и права человека, 1999, № 2.

4 Например, У. Фиерман в своем анализе развития демократии в Узбекистане отметил: "В досоветский период в Узбекистане не было единой политической традиции (в западном понимании. — Е.А.), не говоря уже о демократической. Вплоть до большевистской революции и Бухара, и Хива подчинялись автократическим правителям, за которыми стояло консервативное духовенство. Демократические процессы имели мизерные шансы на развитие и в русском Туркестане, отдаленной окраине царской империи" (Fierman W. Political Development in Uzbekistan: Democratization? Conflict, Cleavage, and Change in Central Asia and Caucasus / Ed. by Karen Davisha and Bruce Parrott. Cambridge: University Press, 1997. P. 362). Можно добавить, что и в советский период, при однопартийной системе, избирательный процесс также носил чисто декоративный характер.

5 Р. Бичел в работе "Deconstructing Constitutionalism: The Case of Central Asia and Uzbekistan" ("Деконструируя конституциализм: случай Центральной Азии и Узбекистана") критикует "внешнеполитических гуру из Соединенных Штатов" за то, что они "побуждали клонировать Конституцию США в Узбекистане", и отмечает: "Западные политики поставлены в Узбекистане перед нелегкой задачей пожинать то, что они сами посеяли" [http://www.icarp.org/publications/pub-deconstruct.html].

6 См.: Саидов А.Х. Узбекистан — ОБСЕ: Грани сотрудничества. Ташкент, 1998.

7 Как заметил в частной беседе с автором один из сотрудников ОБСЕ, в Закавказье, если говорить о политических процессах, все же "чувствуется Европа". Схожую мысль выразил приблизительно в то же время и представитель посольства США в Узбекистане (в неофициальной беседе, касавшейся либерализации законодательства о выборах): "Дело не столько в законодательстве; у вас не чувствуется атмосфера выборов". Иными словами, оба зарубежных наблюдателя отметили именно характерное отличие социокультурного контекста политического процесса в Центральной Азии от западного политического дискурса. Можно изменить законодательство — сложнее изменить атмосферу политического процесса и тем более приблизить ее к Европе.

8 В частности, в материале Ю. Егорова говорится, что "представительство ОБСЕ в Ташкенте считает такое развитие событий (т.е. исключение Центральноазиатских государств из ОБСЕ. — Е.А.) маловероятным" (Егоров Ю. Узбекистан привержен общечеловеческим ценностям // Независимая газета, 10 декабря 2000).

9 Источник: [http://63.249.236.114/cgi-bin/rnews?id=uznews&act=read&rmsg=2018&pg=2].

10 Так, С. Дуванов в заметке "The Counter Is Taken for Seconds: The Role of OSCE and Nation-wide Dialog" ("Счет идет на секунды: Роль ОБСЕ и общенациональный диалог") обвинил ОБСЕ в нежелании "помогать демократической общественности Казахстана строить демократию" и в безрезультатном стремлении содействовать "демократии сверху" [http://iicas.org/english/Krsten_29_06_00.htm].

11 С января 2000 года переименовано в Центр ОБСЕ в Ташкенте.

12 Тем более, что пример такого комплексного подхода был следующий: буквально за десять дней до окончательного принятия Конгрессом "центральноазиатской" резолюции ОБСЕ провела в Ташкенте двухдневную международную конференцию "Повышение безопасности и стабильности в Центральной Азии: комплексный подход к борьбе с наркотиками, организованной преступностью и терроризмом".

13 Этот абзац стоит процитировать полностью: "Действия центральноазиатских правительств имеют тенденцию к усилению этой внутренней и внешней угрозы вследствие применяемых ими репрессий внутри страны, что оставляет немного возможностей отдельным гражданам и группам лиц выражать свое недовольство или иначе принимать участие в политическом процессе на законных основаниях".

14 См.: Абдуллаев Е. К вопросу о научности в центральноазиатских исследованиях // Центральная Азия и Кавказ, 2000, № 3 (9).

15 Источник: [http://www.cnie.org/nle/inter-26.html]. Сложно понять, что подразумевается здесь под иным — не российским и не западным — влиянием, которое России не следует исключать: влияние Китая? Ирана? талибов? Похоже, что это "другое влияние" — исключительно дипломатическая "добавка", риторическое излишество, призванное закамуфлировать достаточно прозрачный смысл этого предложения: сохранение влияния России в регионе может быть приемлемо лишь в случае, если (а) это будет "демократизирующаяся" (по западному, т.е. американскому образцу) Россия, и (б) если она не будет пытаться противостоять в регионе влиянию Запада, т.е. опять-таки США, если учесть, что остальные западные страны никакого заметного влияния в Центральной Азии не имеют.

16 См. интересную статью П. Джонс Луонг "Опасное балансирование: Каримов, Путин и Талибан" (Jones Luong P. A Dangerous Balancing Act: Karimov, Putin, and Taliban // PONARS Memo No. 166, Yale University, 2000).

17 К. Смит является депутатом с 1980 г., Д. Берейтер — с 1978 г., С. Хойер — с 1981 г.

18 См. биографию Д. Рорбахера, помещенную на сайте: [http://www.house.gov/rohrbacher/bio.html].

19 [http://thomas.loc.gov/cgi-bin/query/D?r106:2:./temp/~r106o106o1BbeJ:e3326:]

20 [http://thomas.loc.gov/cgi-bin/query/D?r106:2:./temp/~r106o106o1BbeJ:e23351:].

21 При обсуждении Резолюции № 397 этот тезис озвучил конгрессмен Рорбахер, отметив, что в отношении демократии Центральная Азия "подавала такие надежды, такие надежды еще 10 лет назад", а конгрессмен Смит в этой же связи заявил, что с начала 90-х в отношении выполнения обязательств ОБСЕ по соблюдению демократических норм "в некоторых из этих стран ситуация только ухудшилась" [http://thomas.loc.gov/cgi-bin/query/D?r106:2:./temp/~r106o106o1BbeJ:e0:].

22 Можно, например, вспомнить, как С. Эскудеро, бывший послом США в Узбекистане в середине 90-х, не скрывал своего возмущения, когда кто-либо из узбеков начинал при нем говорить по-русски.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL