ПРАВО НАРОДА НА СОПРОТИВЛЕНИЕ УГНЕТЕНИЮ И ОППОЗИЦИОННУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ В СВЕТЕ ТРАДИЦИЙ РУССКИХ И КАЗАХОВ

Баглан МАЙЛЫБАЕВ


Баглан Майлыбаев, кандидат политических наук, старший научный сотрудник Института государства и права при Казахской государственной юридической академии (Казахстан)


В демократических государствах деятельность оппозиции регулируется на основе сложившейся системы правовых норм, однако эти нормы разбросаны по различным правовым актам. Мировая практика законодательного регулирования оппозиционной деятельности — от Хабеас корпус акта и Билля о правах в Англии до наших дней — свидетельствует, что хотя в этих документах нет понятия "оппозиция", но весь их политический смысл заключается в том, что представители власти и оппозиции равноправны в своем взаимодействии с законом.

Например, в Декларации независимости США, единогласно принятой всеми 13 штатами 4 июля 1776 года, говорится: "Мы считаем самоочевидными истины: что все люди созданы равными и наделены Творцом определенными неотъемлемыми правами, к числу которых относится право на жизнь, на свободу и на стремление к счастью; что для обеспечения этих прав люди создают правительства, справедливая власть которых основывается на согласии управляемых; что если какой-либо государственный строй нарушает эти права, то народ вправе изменить его или упразднить и установить новый строй, основанный на таких принципах и организующий управление в таких формах, которые должны наилучшим образом обеспечить безопасность и благоденствие народа".

Французская Декларация прав человека и гражданина (ст. 2) среди естественных и неотъемлемых прав человека, составляющих цель всякого политического союза, наряду со свободой, собственностью, безопасностью назвала сопротивление угнетению. В германском Основном законе (ст. 20) содержится положение о том, что все немцы имеют право на сопротивление каждому, кто попытается устранить конституционный строй, если для этого невозможно использовать другие средства.

Иными словами, практика юридической и политической защиты прав человека в США, Германии, Франции и ряде других государств свидетельствует, что "право на сопротивление угнетению", "право на оппозиционную деятельность"1 выделяется в отдельную конституционно-правовую норму.

В большинстве конституций современных государств (в том числе и в Основном законе Российской Федерации) такое право не выделено в отдельную норму. А права — на "оппозиционную деятельность" и на "сопротивление угнетению" — потенциально заложены в традиционных конституционных нормах, утверждающих, что народ — единственный источник государственной власти. И никто не может присваивать власть в государстве, ее присвоение преследуется по закону. Сама же государственная власть осуществляется на основе ее разделения на законодательную, исполнительную, судебную ветви и т.д.

Одна из основных идей, характерная почти для всех международных документов о правах человека, заключается в том, что человек интерпретируется как субъект гражданского общества, а гражданин — как субъект государства. Первичными и неотчуждаемыми правами рассматриваются права человека. Иными словами, в юридической форме зафиксирован приоритет гражданского общества. Именно поэтому стержневой линией взаимодействия между государством и гражданским обществом является взаимодействие "власть — оппозиция". В этом проявляется договорный характер государства, при котором управляющие и управляемые заключают согласительный договор о создании государства.

Известный поэт М. Волошин в свое время написал вполне политологические строки: "Мир строится на равновесиях. Две дуги одного свода, падая одна на другую, образуют несокрушимый упор. Две правды, два принципа, две партии, противопоставленные друг другу в устойчивом равновесии, дают точку опоры для всего здания. Полное поражение и гибель одной из партий грозит провалом и разрушением всему зданию".

В продолжение рассуждений русского поэта можно привести высказывание американского мыслителя Р. Эмерсона, который считал, что во всех обществах политический процесс концентрируется в двух партиях — в партии памяти и партии надежды. Партия памяти организует силы тех, кто боится будущего и предпочитает статус-кво. Партия надежды интегрирует усилия тех, кто верит в лучшее будущее. На основе взаимодействия двух основных партий и разворачивается политический процесс.

Действительно, в любом обществе, независимо от типа политического режима, в условиях которого оно существует, всегда есть две партии, постоянно противостоящие друг другу — консерваторы и реформаторы.

На Востоке они фактически не оформлены организационно, а на Западе функционируют в виде политических партий, образующих партийную систему. Это различие объясняется тем, что на Востоке всегда существовал и воспроизводился культ традиции, в то время как Западу был присущ культ конституционно-правовых институтов и норм.

Соответственно, на Востоке государство всегда было персонифицировано личностями государственных деятелей и являлось патриархальным (государство — это семья), а на Западе начиная со второй половины XIX века оно представляет собой обезличенный конституционно-правовой механизм институтов и норм, функционируя как договорное (государство — результат общественного договора). Как следствие — взаимодействие по линии "власть — оппозиция" в восточном государстве всегда носило характер персонального противостояния, а в западном — воспринималось как право граждан на пересмотр условий общественного договора.

Когда в начале 90-х годов в постсоветских странах был провозглашен курс на демократизацию и построение правового государства, то это означало объявление о переходе от восточной модели взаимодействия между властью и оппозицией (персональной по характеру) к западной (носящей организационно-институциональный, конституционно-правовой характер). Иными словами, было заявлено о переходе от патриархального государства к договорному.

Проанализируем историю оппозиции в России и Казахстане, чтобы выявить основные проблемы становления договорного (демократического) государства в условиях постсоветского переходного периода.

С точки зрения исторического развития оппозиции Россия — страна восточная, поскольку ее оппозиция испокон веков существовала на основе традиции и, соответственно, в формах, утверждающих культ личностей, а не конституционно-правовых институтов и норм. Оппозиция, прежде всего, существовала в институте… самодержавного царя. В глазах русского народа он всегда имел двойной облик — авторитарный и оппозиционный. Чтобы соответствовать наивному, патриархальному народному восприятию, царь должен был быть "самому себе оппозиционером". При этом интересно, что народное восприятие предпочитало, чтобы на публике царь представал в облике авторитарного тирана, а в неформальной обстановке демонстрировал сермяжную доброту. Не случайно российский народ всегда боготворил своих тиранов: Ивана Грозного, Петра Первого, Иосифа Сталина — и не любил "добрых царей": Николая II, Никиту Хрущева, Михаила Горбачева.

Традиция амбивалентного характера российского института царя всегда позволяла высшим структурам государственной власти внешне модернизироваться, не меняя своей политической сущности (институт царя, институт генсека, институт президента).

Характерной чертой политического монотеизма российского народа — един Бог, един царь, един генсек, един президент — была патриархальная вера в "доброго в душе царя", которого постоянно подводят "злые бояре да дворяне". Как отмечает известный историк Р.Г. Скрынников, в народной памяти Иван Грозный остался грозным, но справедливым государем: "То, что царь пролил немало крови своих подданных, ничего не меняло. Обездоленные низы винили во всех бедах "лихих" бояр и приказных чиновников — своих притеснителей, но не православного государя, стоявшего на недоступной взору высоте. Государь сам казнил изменников-бояр, всенародно объявлял их вины и даже обращался к народу за одобрением своих действий"2.

Российский народ, который всегда сомневался в доблести царской власти и одновременно верил в нее, то превозносит до небес "доброго батюшку-царя", "царя-избавителя", "земного бога", который принесет ему облегчение, то нещадно костерит его, называя "царем-иродом", с легкостью сам придумывает и верит в мифы о подмене "добрых царей", о воскрешении и явлении народу когда-то "невинно убиенных злыми боярами добрых царей".

Интересно, что в последние годы президентства больного и немощного Б. Ельцина рядовые граждане легко верили публиковавшимся в СМИ слухам о его двойниках, якобы заменяющих главу государства на официальных церемониях.

Амбивалентный характер института российского царя стал источником для зарождения уникальной политической традиции формирования оппозиции — института политического самозванства, который зародился в период Смуты (XV—XVI вв.), когда на Руси институт царя переживал период кризиса в связи со сменой правящей династии. Среди самозванцев были Гришка Отрепьев (Лжедмитрий), Петр, Иван-Август, Клементий, Савелий, Василий, Ерофей, Гаврила, Мартын, Лаврентий. Они выдавали себя за непосредственных потомков (сыновей и внуков) Ивана Грозного. В ту эпоху сформировались две типовые категории самозванцев. Одна — "реформатор", обещающий нововведения, реформы, улучшения. Другая — "истинный" царь, чудом сумевший спастись от всяких интриг и бед, а теперь выступающий за народ3.

Народ, который в большинстве своем никогда царя живого не видел и знал о нем только по слухам, в трудные моменты жизни был готов идти за любым новоявленным поводырем-самозванцем, способным рассказать правдоподобную историю о своем "царском прошлом" и пообещать некую социальную справедливость.

Поэтому не случайно, что с проникновением в Россию капиталистических отношений, а значит, и с обострением социально-классовых противоречий, крестьянские войны, вспыхнувшие в различных регионах страны в XVII—XVIII веках, возглавляли самозванцы, выступавшие от имени царя. Разин называл себя "царевичем Алексеем Алексеевичем"; Болотников — "воеводой царя Дмитрия Ивановича". Еще дальше пошел Пугачев, окрестивший себя не иначе, как "царем Петром III", "третьим императором".

Ф. Энгельс по этому поводу дал очень проницательный комментарий: "Русский народ… устраивал, правда, бесчисленные разрозненные крестьянские восстания против дворянства и против отдельных чиновников, но против царя — никогда, кроме тех случаев, когда во главе народа становился самозванец и требовал себе трона. Последнее крупное крестьянское восстание при Екатерине II было возможно лишь потому, что Емельян Пугачев выдавал себя за ее мужа, Петра III, будто бы не убитого женой, а только лишенного трона и посаженного в тюрьму, из которой он, однако, бежал"4.

В период президентства Горбачева "институт самозванства" ("контр-президентства") представлял Ельцин, а во время путча 1991 года — Янаев. В разные периоды ельцинской эпохи в роли "самозванцев" ("контр-президентов") выступали Руцкой, Хасбулатов, Лебедь.

Не случайно институт вице-президента не прижился в России — дважды (Янаев, Руцкой) он становился основой для развития института самозванства, поскольку способствовал дуализации института всенародного лидера. В самом деле, нелепо звучит "институт… вице-царя (вице-президента)".

Оппозиция в российской политической традиции существовала еще и в институте юродивого — "вечного православного странника", который, являясь выходцем из народа, обрушивается на царскую власть со страшными проклятиями и, таким образом, выражает право народа на сопротивление угнетению. Историческая миссия юродивого — "вечный" оппозиционер, заступник народа.

Царская власть бессильна перед лицом божественно-сакрального ореола юродства. Цель юродства — высшая божественная, православная правда и обличение преступлений деспотичного тирана, совершенных против народа. Но юродивый не зовет к бунту, к восстанию, он призывает царскую власть к покаянию, а народ — к смирению.

В российской истории самым знаменитым юродивым был Василий Блаженный, во всеуслышание осуждавший все преступления Ивана Грозного. Но на Василия Блаженного никто гонений не устраивал: ведь он не свой личный интерес отстаивал, а добросовестно выполнял те функции, которые были издревле возложены на юродивого как на институт оппозиции в традиционном обществе. Для царя было очевидно: можно обижаться на человека, но глупо обижаться на социальный институт.

Вместе с тем юродивый — институт, без которого царю не обойтись. Юродивый — член царской "команды". Объективно он работает на нее. Даже когда критикует. Если критика высказана юродивым, то недоброжелатель царя уже не повторит ее в сокрушительной форме.

На фоне лояльного отношения царя к Василию Блаженному характерно, что в то же время Иван Грозный вынудил Андрея Курбского — выходца из знатного аристократического рода, в известном смысле оппозиционера, сторонника прозападных взглядов — покинуть Россию. А русский народ не удостоил Курбского даже небольшого памятника (его переписку с Иваном Грозным, надо полагать, сберегли из уважения к памяти царя, но отнюдь не "изменника-Курбского"), а Василию Блаженному простой люд посвятил один из самых великих достижений русского зодчества.

Все дело в том, что Василий Блаженный, хотя и поносил Ивана Грозного, но гармонично вписывался в традиционалистскую социально-политическую среду, а Курбский со своими прозападными идеями не мог снискать поддержки ни в народе, ни в кругу царствующей элиты.

В современной России Курбского напоминают такие политики, как, например, Явлинский и Гайдар: при Путине они все меньше и меньше вписываются в традиционалистскую социально-политическую среду, а электоральную поддержку находят исключительно в кругу прозападно настроенной интеллигенции и студенчества. Сегодня институт юродивого трансформировался в фигурах диссидентов: Солженицына, Сахарова, Ковалева.

Еще одним институтом официально разрешенной оппозиции в России всегда был институт шута. В пределах Кремля только ему царь давал право критиковать себя, да и то потому, что критика, исходящая от собственного шута в виде "шуток-прибауток", не столь болезненна и разрушительна, как высказанная реальным оппонентом. Шут тоже всегда является "членом команды", он работает на команду. Если критика высказана шутом, то (как мы отмечали выше относительно юродивого) ее уже невозможно повторить настоящему оппозиционеру в уничтожающей форме. В то же время шутовская оппозиция — это канал, через которую негативная критика находит позитивный и безболезненный выход.

В современной России институт шута был возрожден в лице Жириновского, который всегда публично критикует правящую власть, но безотказно голосует за президентские и правительственные законопроекты, бюджеты и военные кампании. Когда в 1993 году Жириновский имел оглушительный успех на выборах в Думу, многие политики (особенно демократы во главе с Гайдаром) поспешили интерпретировать "феномен Владимира Вольфовича" как результат радикальных националистических выступлений лидера ЛДПР. Через год после сокрушительного поражения на выборах в Думу Гайдар наконец-то понял главный секрет успеха Жириновского.

"Жириновский старается рассмешить, — писал в "Известиях" Егор Гайдар, — зная, что в русское народное сознание легче войти именно так, со смехом. Пусть харизма будет не мрачно-величественной, а окрашенной юмором, иронией, пусть Вольфович станет в один ряд с Василием Ивановичем, Штирлицем, героем анекдотов — это и есть путь к успеху в России 1990-х годов"5.

В СССР "шутами", то есть официально разрешенной, "мягкой" оппозицией были Райкин, Жванецкий, Петросян и другие известные сатирики. Они безболезненно трансформировали негативную социальную энергию советских граждан, преподнося пороки тоталитарной системы в качестве "объекта добрых насмешек". Но уже в годы горбачевской перестройки, когда "шуты" вышли из-под идеологического контроля компартии, они сыграли немаловажную роль в разрушении ценностей тоталитарной идеологии.

Таковы краткая история и современность оппозиции в России.

А сейчас обратимся к опыту Казахстана.

Идея сопротивления угнетению и право на оппозиционную деятельность имеют глубокие корни в политической традиции казахского народа. Право на сопротивление угнетению выражалось в географии кочевок, а также в праве "дат" — право любого человека на выражение собственного мнения. Но и право откочевки, и право "дат" не являются институтом постоянной оппозиции.

В казахской политической истории в качестве такого института выступал жырау, который играл роль многофункционального политического института. Жырау — поэт, представитель всего народа в ставке хана, постоянный член его военного совета, народный трибун, способный в любой момент смело и беспощадно критиковать политику правителя, который, в свою очередь, всегда преклоняется перед сакральным величием жырау. Во имя высшей правды жырау мог смело сказать хану о его прегрешениях перед народом. По своей сущности он воспринимался народом как выражение сочетания божественного и человеческого, небесного и земного, перед которым земное (хан, народ) должно склонять голову. В ситуациях, касавшихся судьбы всего народа, жырау в поэтической форме давал наставления хану и всему народу, предлагал свое решение вопроса, к которому одинаково должны прислушаться как сам хан и аристократическая элита, так и весь народ.

Жырау — выразитель чаяний, надежд и коренных интересов народа. В то же время он — сторонник военно-феодальной аристократии; жырау не может не быть таковым, поскольку аристократия — позвоночник казахского общества. Но он выступает и в роли адвоката хана, защищая его от несправедливых оппонентов из среды агрессивно настроенных батыров и султанов. Его историческая миссия — путеводитель всего народа, политическая функция — "вечный" оппозиционер.

Жырау — институт, без которого не может обойтись хан, он член ханской "команды" и объективно работает на нее, даже когда критикует. Но если критика высказана жырау, то ее уже не сможет повторить в сокрушительной форме недоброжелатель хана.

Одним из самых великих казахских жырау был Бухар-жырау. И не случайно: ведь он был в оппозиции к одному из самых великих казахских ханов — Аблай-хану,

часто осуждал все его прегрешения, но за это не подвергался преследованиям. Известно, например, что однажды, когда Аблай-хан воспротивился мнению военного совета полководцев, Бухар-жырау в стихах-назиданиях, обращенных к хану, публично перед всем народом обозвал его рабом, напрямую намекая на трудную юность Аблая, вынужденного под видом пастуха скрываться от преследования калмыков.

На Бухар-жырау никто не обижался, поскольку он не преследовал свой личный интерес, а добросовестно выполнял те функции, которые были издревле возложены на институт жырау, как институт оппозиции в традиционном обществе. Кочевники понимали, что можно обижаться на человека, но глупо обижаться на социальный институт.

Как ни странно, но в советские годы традиция жырау пережила эпоху определенного расцвета. Писательский труд щедро оплачивало государство, а в каждом, даже самом провинциальном райцентре республики, был свой, пусть хоть и незначительный, но писатель, акын, поэт. Функционировал мощный Союз писателей. Благодаря этому в первые годы независимости традиция жырау возродилась с новой силой в лице таких "политиков-жырау", как известные поэты-писатели О. Сулейменов, М. Шаханов, которые играли роль и оппозиционеров, и сторонников официальной власти.

Но с тех пор, как О. Сулейменов и М. Шаханов интегрировались в стройные ряды государственной власти (первый — посол Казахстана в Ватикане, второй — в Кыргызстане), традиция жырау как "вечной" политической оппозиции быстро девальвировала. Одновременно с этим акынская традиция, культивируемая на республиканских айтысах (публичных соревнованиях поэтов), ограничилась сферой "фольклора", абстрагировавшись от социально-политических функций.

Но современная история казахстанской оппозиции не исчерпывается традицией жырау. Накануне президентских выборов 1998 года политическая элита республики предприняла попытку перенести на местную почву институт шута, использовав для этого предвыборный образ Г. Касымова как мягкого оппозиционера, который и критикует, и поддерживает правящую элиту.

Но поскольку сам Г. Касымов — незаурядная волевая личность, человек, получивший элитарное образование и имеющий большой опыт работы в высших структурах власти, институт шута в период избирательной кампании особо не прижился, он трансформировался. В предвыборном имидже Г. Касымова родился другой институт — "институт самозванства", а в современном прочтении — "контр-президентства". Кстати, не случайно восстание Пугачева, который провозгласил себя законным царем, имело большой успех не только в России, но и в северо-западных районах Казахстана, то есть традиция самозванства уже давно перекочевала из России в Казахстан, а потенциально существовала всегда.

Вот как в канун президентских выборов писал о феномене Г. Касымова известный казахстанский ученый-политолог Е. Ертысбаев: "В президентском штабе решили "раскрутить" Касымова, а потому он быстро и без затруднений прошел всю необходимую регистрацию. Но дальнейшее развитие событий показало, что президентская команда взяла на себя большой риск, ибо Касымов… начал оспаривать у Назарбаева возможность определения характера и поведения власти"6. Кстати, после окончания избирательной кампании Касымов достаточно быстро отошел от модели "контр-президентского поведения".

Если взглянуть на самых известных казахстанских оппозиционеров, то здесь мы видим тех, чьи фигуры субъективируют: институт самозванства (А. Кажегельдин), институт юродивого (П. Своик), институт шута (многие представители внепарламентской, уличной оппозиции, участвующие в несанкционированных митингах и развешивающие плакаты).

Такова история и современность оппозиции в России и Казахстане, которая гласит, что идея сопротивления угнетению, право на оппозиционную деятельность имеют глубокие корни в политической традиции русского и казахского народов в лице институтовцаря, самозванства, юродивого, шута, жырау.

Это позволяет сделать вывод, что и сегодня в России и Казахстане продолжает культивироваться восточная модель взаимодействия власти и оппозиции (государства и общества), которая носит персонифицированный характер. Обе страны еще не перешли к западной модели взаимодействия государства и общества, носящей организационно-институциональный, конституционно-правовой характер.

Отсюда очевидна хроническая слабость российской и казахстанской оппозиции, которая продолжает существовать на основе традиции и соответственно в таких формах, которые утверждают культ личностей, а не культ конституционно-правовых институтов и норм.

Из всех этих наблюдений правомочен вывод: в традиционалистских обществах (к которым можно отнести и современное российское общество) системообразующее социально-политическое взаимодействие регулируется не правом, а традицией, благодаря чему в российском обществе устойчивая оппозиция может существовать преимущественно в виде традиционалистских социальных институтов — институт самозванства, шута и т.д. Именно этим и объясняются трудности формирования демократически организованной оппозиции в Казахстане и России, которая бы функционировала на основе конституционно-правовых норм. Очевидно, что такая оппозиция может родиться только на многопартийно-парламентской почве — демократические страны ничего нового еще не придумали. Парламент в истории государства и права этих стран зародился и функционирует как орган многопартийной власти. А парламент, который формируется "поштучно", на индивидуальной, а не многопартийной основе, не претендует на то, чтобы зваться таковым с точки зрения юридической и политической науки демократических стран Запада.

Поэтому очевидно, что до тех пор, пока в парламенте и России и Казахстана не утвердится партийное политическое представительство, невозможно будет наладить режим постоянного диалога между равноправными, равномощными, равноценными партнерами — обществом и государством.

Вместе с тем справедливости ради заметим, что социальные институты традиционалистского общества, выражающие право граждан на оппозиционную деятельность (самозванство, юродивый, шут, жырау), способствуют, пусть и в карикатурной форме, сохранению демократических элементов в правовой и политической культуре россиян и казахов.


1 Об этом подробнее см.: Андреева И.А. Право на сопротивление угнетению. В кн.: Конституционное (государственное) право зарубежных стран. В 4-х т. Т. 1—2 / Отв. ред. Б.А. Страшун. М., 1995. С. 148—150.

2 Скрынников Р.Г. Самозванцы в России в начале XVII века. Григорий Отрепьев. Новосибирск, 1987. С. 8.

3 Об этом подробнее см.: Скрынников Р.Г. Указ. соч. С. 219; Лимонов Ю.А., Мавродин В.В., Панеях В.М. Пугачев и пугачевцы. Ленинград, 1974. С. 187. и др.

4 Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М. Т. 18. С. 547.

5 Известия, 17 мая 1994.

6 Ертысбаев Е. Некоторые аспекты президентской избирательной кампании в Казахстане (октябрь — декабрь 1998 г.) // Центральная Азия и Кавказ, 1999, №1 (2). С. 50.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL