УЗБЕКИСТАН: ДЕМОКРАТИЯ И ВЛАСТЬ В ПЕРЕХОДНЫЙ ПЕРИОД

Арслан ТУКСОН


Арслан Туксон, кандидат философских наук, бывший старший научный сотрудник Института философии и права им. Муминова Академии наук Республики Узбекистан, в настоящее время — пенсионер (Ташкент, Узбекистан)


Выбор форм демократического развития — одна из актуальных и острых проблем, с которыми республика столкнулись после обретения государственной независимости. Ее не раз ставили и вновь к ней возвращались политики и ученые, разработчики моделей и концепций общественно-политического и государственного устройства Узбекистана. Эта проблема всегда была в центре внимания и президента страны Ислама Каримова, который стоял у истоков создания в республике национальной государственности. Еще в своем докладе на первой сессии Олий Мажлиса (парламента) он определил направления и принципы демократизации республики, обосновал особенности их проявления на национальной почве. Выдвинутые президентом теоретико-методологические положения и выводы позволяют проанализировать протекающие в Узбекистане демократические процессы и с позиций их практической реализации.

Однако при всех положительных достоинствах его характеристика все же в полном объеме не отвечает на поставленные им же самим вопросы, в частности, не отражает соотношение и взаимоотношения демократии и власти, авторитарности и народовластия, государственного аппарата и общественных форм управления и т.д. Возникающие здесь сложности обусловлены трудностями в определении реальных последствий, которые могут проявиться при сочетании западноевропейских и восточных концепций и моделей. Эти трудности также зависят от степени востребованности и приживаемости инородных форм властных и демократических структур в условиях независимых государств, недавно вышедших из тоталитарной системы.

Проблема демократии и власти как основополагающая в государственном строительстве неисчерпаема, и наличие различных взглядов и мнений указывает на многообразие подходов и неоднозначность оценок в их интерпретации. В восточной философской и общественной мысли прошлого власть, как правило, — справедливое правление государей, а демократия — законопослушание подданных. Столь простая на первый взгляд формула обозначала границы возможного для одних и пределы дозволенного для других, чем, в сущности, и достигалась иллюзорная гармония во взаимоотношениях двух субстанций. Утопизм мыслителей Востока усугублялся неверными исходными данными и идеальными представлениями, приведшими их к ограниченному и примитивному пониманию демократии и власти. Но в трудах этих философов заложено немало рационального и достоверного. Они не утрачивают своей ценности и при анализе с позиций современного мышления. У независимого Узбекистана в этом плане появился реальный шанс использовать их опыт в разрабатываемых концепциях государственно-политического устройства общества на демократических основах и принципах.

В настоящее время наиболее важная для республики задача — определить и утвердить свое отношение к демократии и власти. Ведь от того, какую содержательно-смысловую направленность и структурно-организационные формы примет демократизация в переходный период, во многом зависят и последующие мероприятия по преобразованию властных органов и субъектов самоуправления, а также политической системы общества. В этом аспекте переходный период представляется своеобразной исторической полосой в развитии государства и общества, в рамках которых осуществляется поиск, отбор и апробация различных вариантов форм правления и строя на основе глубокого изучения и осмысления мировой практики и собственного опыта. Демократию нельзя импортировать или копировать — она продукт самобытной культуры народа, его исторического и духовного прогресса. В то же время, как справедливо замечает И. Каримов, "демократия не внедряется силой, она прививается, иногда долго. Настоящую демократию не власть учреждает, люди сами ее создают — своей культурой, пониманием общественных нужд"1. Это весьма характерно и для узбекского народа, в исторических корнях которого издревле заложено немало демократических элементов: приоритет коллективизма и общественного мнения, общинная форма самоорганизации, махаллинские сходы, советы аксакалов и народная дипломатия.

Определенные моменты демократизации привносились в уклад жизни государства и общества канонами исламской религии. Большинство из указанных явлений в условиях тоталитарности были загнаны вглубь и не востребованы, и только независимость открыла возможность для их проявления и развития. Естественно, что в современных условиях в них трансформируются иные содержательно-смысловые и функциональные нагрузки, которые, однако, не снижают их потенциальную и реальную значимость. Такие демократические принципы, как свобода волеизъявления, подчинение меньшинства большинству, декларируемое равноправие всех граждан, равные права на участие в управлении обществом и государством и т.д. в полной мере согласуются с историческими традициями народа. Поэтому здесь столь безболезненны процессы перехода от тоталитаризма к демократии.

Особенностью можно считать и то, что становление демократических основ в республике проходит без резких эмоциональных всплесков и бурных общественных демонстраций, серьезных стагнаций и острых конфронтаций. Присущие нации взвешенность и сдержанность, терпимость и неторопливость не могли создать иного демократического пространства и другой среды. Безусловно, что в национальных качествах узбекского народа нет ряда элементов, более всего характерных, например, России или западноевропейским государствам, но и их отсутствие не подтверждает тезис об урезанности или усеченности развивающихся в Узбекистане демократических процессов. Конечно, демократия не может обойтись без общепринятых в мире атрибутов: парламента, многопартийности, рыночной экономики, многообразия форм собственности и т.д. Но не число партий и движений, не количество законов и нормативных актов в конечном счете определяют степень и уровень демократизации. Результаты социологических опросов, проведенных в 1994 году, показывают, что из общего числа респондентов 45,8% были убеждены, что демократия немыслима без существования оппозиции, 83,9% — без свободы выражения каждым своих политических взглядов, 57,8% — без независимых средств массовой информации. Эти мнения с точки зрения репрезентативности не вызывают сомнений2.

Некоторые псевдотеоретики современного развития бывших республик СССР полагают, что Узбекистан (с исторической и традиционной точки зрения) не может обрести элементарных устоев демократии. В своих нездоровых измышлениях они доходят до того, что узбекский народ якобы еще не созрел до демократического сознания и культуры, а его мышление находится под прессом исламского фундаментализма и светского авторитаризма, и в силу этого он не приемлет какие-либо демократические институты, оппозиционные настроения и течения. В их представлении демократия в Узбекистане — это острые социальные конфликтные ситуации, напряженная политическая обстановка, противостояние и столкновение различных партий и движений, разгул стихийности и беспредела. Отсутствие митинговой и уличной демократии они воспринимают и оценивают как инертность и политическую незрелость масс.

Подобного рода искажения имеют ярко выраженную цель — обосновать теорию об отсталых в культурно-правовом отношении народах, принизить интеллектуальные и творческие возможности нации, проигнорировать свободолюбивые и демократические воззрения мыслителей исторического прошлого, национально-традиционные формы демократического самовыражения и самоутверждения народа. В качестве доказательства своих идей они ссылаются на отсутствие в республике оппозиции и многопартийности. Эти две субстанции выдвигались и ставились в качестве узловых практически на всех встречах президента республики с представителями зарубежных средств массовой информации, что уже само по себе свидетельствует о стремлении выявить отношение руководителя независимого государства к демократическим и политическим процессам. Не отрицая необходимость оппозиции в демократическом пространстве, И. Каримов заявляет: "Я понимаю и принимаю конструктивную оппозицию в демократическом и стабильном государстве. Я признаю оппонентов со своей платформой, со своим пониманием будущего общества. Но как же можно считать себя серьезной оппозицией в условиях трудных первых шагов к рынку, демократии, в наэлектризованной нервной обстановке… [оппозицией,] которая все отрицает и строит политику только на негативном восприятии всего, что сегодня делает власть"3. В другом своем выступлении он подчеркнул, что "оппозиция должна быть не вообще к тебе как к человеку власти, а к тому делу, к тем идеям, которые ты исповедуешь, за которые борешься"4.

Именно такая оценка оппозиционных групп объемно и рельефно характеризует сложившийся на начальном этапе переходного периода политический расклад противостоящих всенародно признанным органам государственной власти сил. Не имея четких и приемлемых программ и концепций обновления и преобразования республики, они направляли все свои усилия на ниспровержение нарождающихся демократических институтов, на создание в обществе атмосферы неуверенности, раздора и стихийности. Такое противодействие дало президенту основание утвердиться в идее, что "в переходный период требуется твердость, если хотите — авторитарность в реализации намеченной линии"5.

На наш взгляд, здесь нет никакой подмены демократии. Оппозиция как реальность и объективность важна и нужна лишь тогда, когда общество уже перешагнет рубежи старой системы и утвердится в границах новой общественно-экономической формации. Ее существование как элемента демократической структуры государства будет восприниматься в качестве механизма контроля и стимулирования процессов преобразования, а предлагаемые ею программы как альтернативные пути и методы обновления. В условиях Узбекистана, когда подобный вариант прогнозируется в перспективе, гарантом развития демократических процессов остается государство.

Такой "сценарий" развития политической жизни в республике более чем очевиден, но это не означает свертывания процессов демократизации. В общественном сознании населения на основе собственного опыта и практики первых этапов преобразований сложилось несколько утрированное и искаженное представление об оппозиции как о реакционной и разрушительной силе, одержимой стремлением прийти к власти любыми путями и средствами. На базе этого формируется своеобразный образ врага демократии, нередко ассоциирующийся с партиями и движениями, имеющими противоположные официальной доктрине позиции и взгляды на государственно-политическое устройство общества и социально-экономическое развитие страны. Если на начальных стадиях переходного периода возникали весьма политизированные объединения граждан, то после спада демократической эйфории дает о себе знать их политическая апатия.

Результаты уже упомянутых нами социологических опросов 1994 года показывают, что из общего числа респондентов лишь 13,2% проявляют интерес к политике, 31,9% интересуются ею время от времени, а 51,6% — безразличны к ней. Сами же партии и движения, в силу их собственной инертности, не заявляют о себе и не проявляются в качестве оппозиционных сил, не имеют достаточной социальной базы и непопулярны среди населения. Согласно данным тех же опросов, 65,4% респондентов продемонстрировали полную неосведомленность о существовании Народно-демократической партии Узбекистана (НДПУ), 99,3% не знали о партии конструктивной оппозиции "Ватан тараккиёти" ("Прогресс Отечества"), 93,1% — о демократической партии "Эрк", 93,4% — о движении "Бирлик" ("Единство")6. Не случайно, что на выборах в Олий Мажлис представители НДПУ получили 30,6%, а "Ватан тараккиёти" — всего 9,8% голосов избирателей. При такой ситуации, естественно, в общественном мнении создается не соответствующее действительности впечатление о неразвитости демократического пространства в стране. Недоумение вызывает искаженный характер представлений западных исследователей о реализации в республике конституционных положений о многопартийности. "Не знаю почему, — отмечал И. Каримов, — но за рубежом активно муссируется мнение, что в Узбекистане существует жесткий запрет на открытие партий и движений"7. Факты же говорят об обратном: еще в 1991 году в республике было зарегистрировано 77 различных объединений, в 1995 году создана третья по счету политическая партия — социал-демократическая партия "Адолат", представители которой избраны в состав Олий Мажлиса. Что касается демократической партии "Эрк" и народного движения "Бирлик", то их деятельность была приостановлена решением суда, так как их практические действия вступили в противоречие с Конституцией РУ и с законом "Об общественных объединениях".

Выборы в Олий Мажлис, состоявшиеся в декабре 1999 года, свидетельствуют, что партии все больше вовлекаются в политическую жизнь страны. Перед парламентским марафоном в центральной прессе появились результаты экспресс-опроса, проведенного Центром изучения общественного мнения "Ижтимой фикр"8. Согласно этим данным, 89,3% респондентов желали принять участие в выборах главы государства и депутатов парламента. Лишь небольшая часть еще не была готова или затруднялась ответить на этот вопрос. Причем наибольшая активность отмечена в сельской местности: там 92,2% опрошенных проявили интерес к этим мероприятиям. Мужчины, согласно данным, проявили большую политическую активность, чем женщины: 90,5% и 88% соответственно сказали, что пойдут на выборы.

Этот же опрос выявил информированность граждан о специфике политических партий республики. Самой известной оказалась НДПУ — о ней знали 38,6%, с национально-демократической партией "Фидокорлар" были знакомы 17,8%, с социал-демократической партией "Адолат" ("Справедливость") — 13,4%, с "Ватан тараккиёти"— 9,6%, с "Миллий тикланиш" ("Национальное возрождение") — 4,3%. Эксперты свидетельствуют, что это не просто информированность о наличии той или иной партии. Так, 45,5% опрошенных четко разграничили политические течения и партии по их целям и программным задачам. С другой стороны, 30,2% респондентов не могли назвать существенные различия между ними, а 21,6% не заметили никакой разницы между всеми пятью партиями.

Эти показатели свидетельствуют, что у оппонентов Узбекистана нет веских оснований утверждать обратное. Однако были и другие мнения. Так, на слушаниях в ОБСЕ, которые проходили 18 октября 1999 года, представитель Государственного департамента США высказал свою точку зрения на предстоящие тогда парламентские выборы в Узбекистане. В частности, он отметил: "Наш успех непостоянен. Правительство Узбекистана неохотно идет на конструктивное сотрудничество по основным вопросам демократизации, прав человека и экономических реформ".

Самоопределение республики в качестве независимого государства — мощный толчок для возрождения демократических начал на национальной основе. В работе "Средняя Азия: история, политика, экономика", справедливо отмечается, что узбеки сохранили черты восточного типа мышления, несмотря на попытки российских правителей — от Александра II до Генерального секретаря ЦК КПСС М. Горбачева — привнести сюда элементы западной цивилизации, в том числе и в области государственности и демократии9. Но в то же время нельзя согласиться с суждением о том, что Узбекистан, равно как и другие государства Центральной Азии, в силу якобы своего консерватизма, привязанности к союзу, влияния ислама оказывает сопротивление демократизации. Об этом, в частности, говорилось на международном семинаре "Постсоветские отношения: конфликты и сотрудничество". По нашему мнению, мирный процесс демократизации здесь обусловлен, прежде всего, тем, что собственная модель никоим образом не совмещает в себе вариант советской модернизации с чисто исламскими формами, что исключает возможность появления националистических и сепаратистских движений и т.д., возникновение институтов тоталитарного толка.

Это также находит отражение в выборе и организации системы властных органов, которые по форме, характеру и содержанию далеко не советские, но и не схожие с моделями стран Востока. Восстановление в структуре государственной власти института хокимиятов, на уровне самоуправления — института махалли можно считать одним из самых существенных шагов на пути укрепления демократических процессов. Их отличия от советов и исполкомов в том, что они концентрируют всю полноту власти, а в своей деятельности автономны и независимы от политической и идеологической конъюнктуры, от партийных пристрастий и приверженностей. Иначе говоря, в переходный период порождение сильной власти диктуется не в меньшей степени и потребностями защиты самой демократии. В то же время демократизация должна создавать и поддерживать сильную государственную власть. Эта взаимосвязь и взаимообусловленность демократии и власти, степень их соотношения, дозирование того и другого в конечном счете может сказаться на форме государства. Ведь беспредел власти объективно ведет к свертыванию демократических процессов, а чрезмерность демократии — к ослаблению и девальвации власти. Исходной точкой в определении границ между ними служит выбор формы правления, формы государственного устройства и государственного режима. Оценивая их с точки зрения истории, можно сказать, что мировой практике известно несколько вариантов форм государства: монархия и республика, унитарное и федеративное, демократическое и антидемократическое. В рамках этого опыта мы имеем выбор самоопределения в том или ином качестве.

Узбекистан декларировал себя как демократическую, унитарную республику со всеми вытекающими отсюда функциями, полномочиями, правами, обязательствами. Сочетание в ней этих важнейших форм государства дает основание утверждать, что для переходного периода более всего приемлема именно такая модель. Во-первых, сильная власть позволяет проводить реформы и способна держать под контролем процессы преобразований. Во-вторых, она дает возможность централизованно регулировать эволюционный, поэтапный переход из одной стадии в другую, не допуская при этом резких скачков. В-третьих, благодаря ей увеличивается возможность сохранять общественную дисциплину и порядок, гражданский мир и межнациональное согласие. В-четвертых, сильная власть — единственная надежная опора в борьбе с деструктивными, мафиозными и другими формированиями, которые пытаются создать в обществе политическую нестабильность и социальную напряженность. В-пятых, она выступает гарантом конституционных прав и свобод человека, сдерживает процессы резкого расслоения общества на чрезмерно богатых и очень бедных. В-шестых, сильная власть необходима для управления развитием культурно-духовного пространства, профессионально-образовательным и медицинско-оздоровительным комплексами.

Но сильная власть лишь тогда обретает эти качества, когда она зиждется на доверии народа, опирается на законы, развивает демократические принципы своего строения и управления, быстро и оперативно реагирует на любые изменения в обществе, разрабатывает и использует механизмы и методы, направленные в первую очередь на сохранение и повышение социального тонуса населения. Исследования показывают, что созданные на всех уровнях институты хокимиятов и махалли на переходном этапе в той или иной мере оправдывают себя. Как показали результаты опросов, проведенных в 1994 году, полное доверие к областным хокимиятам высказали 46,1% респондентов, городским и районным — 47,6%, махаллинским комитетам — 48,0%10. Столь высокие оценки обусловлены тем, что уже на начальных стадиях своего становления эти органы власти выполняют делегированные им функции и полномочия, в своей практической деятельности опираются на законодательство.

Однако рейтинг этих структур может значительно понизиться по мере бюрократизации и формализации их аппаратов, а коррупция и взяточничество государственных чиновников способны вывести из строя управление и скомпрометировать власть. Социологические исследования 1993 года свидетельствуют: 61% опрошенных считают, что в мафиозную деятельность вовлечены высокопоставленные государственные служащие, 61% — чиновники местных государственных органов, 51% — работники милиции, 44% — прокуратуры, 36% — судебных органов11. При таких симптомах даже сильную власть может поразить коррозия и в конце концов она утратит свою демократическую сущность. В то же время демократическим принципам власти грозит опасность подвергнуться забвению или игнорированию при условии ее концентрации в руках отдельных личностей или родо-клановых групп.

Суть в том, что смена номенклатурной системы методами формирования "команд" не может стать панацеей от негативов и рецидивов в подборе кадрового состава властных структур. Распределение должностей по принципу знакомства, родства и кумовства, личной преданности и верности хокиму, создающее замкнутую систему властного беспредела, диктата, произвола, активно проникает и в новые государственные органы, и в другие управленческие структуры, подрывает идею их трансформации. Ссылки же на пережитки прежнего мышления здесь крайне неуместны и не вполне корректны. Поэтому перед Олий Мажлисом поставлена задача: выработать и принять законодательные акты, регулирующие отношения в сфере кадровой политики и направленные на преодоление негативных традиций и тенденций, методов и подходов в подборе, расстановке госслужащих, на искоренение принципов их отбора по личной преданности, родственным связям и т.д. Наличие сильной власти зависит и от того, насколько ее органам, особенно на местах, предоставлены условия и возможности для самостоятельной работы.

При тоталитарной централизованной системе четко прослеживалась полная и жесткая зависимость каждого звена государственной власти и управления от субординационных связей и отношений, а микроструктуры в той или иной мере копировали вышестоящие органы. Таким образом, создавалась глубоко догматизированная и законсервированная, мало эффективная и недееспособная система, которая механически дублировала решения и постановления, принятые "наверху". В целом же все уровни управления были закрепощены партийной властью, которая присвоила право руководить обществом, сосредоточила в своих руках практически все административные функции и полномочия. Ныне государственные органы — единственный полноправный субъект власти по всей территории республики. Узурпация их полномочий, деятельность в не предусмотренном конституцией порядке, создание параллельных властных структур классифицируются как антиконституционные и пресекаются в установленном законом порядке. В новой системе общественно-политического устройства государственная власть отличается высокой мобильностью и гибкостью, что обеспечивается некоторым ослаблением централизации отношений и расширением самостоятельности ее местных органов.

Иначе говоря, делегирование Центром ряда своих функций и полномочий можно оценивать как демократизацию субординационных связей и отношений по вертикали, что неизбежно раскрепощает государственную власть на местах и предоставляет больше прав органам общественного самоуправления. Последние, получив отдельные функции хокимиятов, приобретают черты учреждений народовластия, численность которых в республике достигла 12,5 тыс., что уже само по себе говорит об их массовом распространении не только в традиционных, но и в новых административно-территориальных структурах. Такое перераспределение не умаляет и не снижает значимость высших и средних звеньев власти, а перемещение центра тяжести на места делает ее доступной и контролируемой народом.

В общественных науках сложился своего рода догматический стереотип, согласно которому субстанции демократия и власть как предмет и объект исследований — прерогативы юриспруденции и права, а посему и с позиций нормативно-законодательной базы рассматриваются в связке "человек и государство". При этом зачастую не учитываются социально-философские и морально-этические аспекты. Между тем и демократия, и власть содержат в себе достаточно определенный нравственный заряд и духовный потенциал, игнорирование которых может привести к серьезным последствиям. Наши исследования показывают наличие глубокой и многосторонней взаимосвязи и взаимообусловленности "нравственности и духовности" с "демократией и властью". Если говорить, например, о власти как о реальном и конкретном элементе государства, то предлагается оценивать и характеризовать ее не только с позиций функций и полномочий, сферы применения и действия и т.д. Необходимо оценивать власть и с точки зрения справедливости, гуманности, соответствия интересам и потребностями людей, доверия к ней населения, а также учитывать ее социальную политику, отношение к плюрализму, к многообразию форм собственности и т.д. Здесь наряду с правовыми и нормативными критериями имеется и иная шкала демократических ценностей, например вклад в воспитание личности, в установление равновесия и согласия между нациями и народностями, в развитие культурного и информационного пространства и т.д. Деидеологизация и департизация власти укрепляет ее независимость от идейных и политических течений и движений. Но это не означает, что государственные органы полностью отчуждаются от реальных процессов и отмежевываются от коммерциализации культурной и духовной сфер. Наоборот, допуская участие коммерческих структур в финансировании проектов в сфере просвещения и культуры, власть сохраняет за собой право создавать преграды на пути наполнения духовного пространства малохудожественной и низкопробной интеллектуальной продукцией, которая извращает нравственную сущность человека, пробуждает в нем самые низменные инстинкты и страсти. В то же время, признавая в рамках демократии право на личное мнение, на личные идеалы и вкусы, а также проявляя терпимость к их многообразию, власть должна повышать свою роль в духовной защите человека, его нравственной и культурной устойчивости, ограждать людей от чисто меркантильного подхода и произвола рыночной стихии.

Рассматривая в совокупности проблемы взаимоотношений демократии и власти, необходимо подчеркнуть, что демократия не может развиваться без опоры на сильную власть. Но вместе с тем следует иметь в виду, что и сильные государственные институты еще не являются гарантией демократии: в авторитарном государстве они могут разрушать и подтачивать демократический строй и общество, а слабые органы государственной власти объективно приведут к неэффективности действующей демократической системы.

Выше уже отмечалось, что в условиях демократии сильная власть не создает громоздкие (многочисленные и многозвенные) структуры государственных институтов и механизмов, а в основном повышает мобильность и гибкость аппаратов власти и управления, чем и подтверждает свои позитивные качества. Прежняя тоталитарная система создала громоздкую многоступенчатую систему государственных органов с достаточно мощным штатом профессиональных работников. Например, в 1990 году в сфере государственной власти и управления Узбекистана было занято свыше 275 тыс. человек, в том числе 44,2 тыс. госаппаратчиков и 34,0 тыс. партаппаратчиков. В центральных аппаратах 58 министерств, ведомств, госкомитетов работало 11 тыс. человек12. Однако, имея в своем распоряжении столь многочисленный кадровый корпус, партийно-государственная власть так и не сумела преодолеть кризисные явления, интенсифицировать общественное производство, предотвратить острые социальные противоречия, активизировать человеческий фактор и т.д.

После обретения независимости республика разработала собственную концепцию властных и управленческих структур. Значительную часть государственных органов в центре и на местах, организационно, идеологически и политически привязанных к командно-административной системе, ликвидировали, другую — реорганизовали в соответствии с новыми требованиями общества. В 1993 году в государственном, хозяйственном, общественном управлении работало 98,6 тыс. человек. В штатном расписании аппаратов всех областных хокимиятов число занятых не превышало 900 человек, что касается центральных аппаратов, то, например, в Министерстве иностранных дел — 230, в Министерстве по делам культуры — 70, в Госкомпрогнозстате — 260 человек и т.д.13 Такая трансформация связана, прежде всего, с потребностями освободить органы государственной власти от контрольно-распорядительных функций, в частности от вмешательства в экономическую и хозяйственную деятельность предприятий и организаций. Госорганы должны выполнять свои непосредственные обязанности, регламентированные конституционными положениями и соответствующими законами.

Наряду с перестройкой структурно-субординационных отношений и фиксацией основных функций государства в системе власти и управления появляются новые государственные образования. Так, с усилением роли государства в регулировании развития экономики возникла необходимость создать налоговые и финансовые органы. В настоящее время в налоговой службе занято 12,5, а в финансовой — около 30 тыс. человек14. Возрастание значимости природоохранных мероприятий обусловило появление экологических служб с соответствующими властными, исполнительными и распорядительными полномочиями. Кроме того, повышаются функции государственной власти в сфере охраны правопорядка, в надзоре за соблюдением конституции и принятых законов, в борьбе с коррупцией и взяточничеством, мафиозными и другими преступными группами.

Уровень гармонизации демократии и власти более всего проявляется при оценке и анализе состояния гласности, развития независимых средств массовой коммуникации, доступности для населения источников информации. Кстати, этот вопрос — один из самых острых и болезненных: демократизация общества оценивается наличием в нем плюрализма мнений, многообразия партий и движений, идеологий и течений, мировоззренческих и политических взглядов. В цивилизованном демократическом государстве сильная власть, основанная на верховенстве законов, открыта для населения не только с точки зрения его права выбора и участия в управлении. В своей непосредственной деятельности она опирается на общественное мнение, в соответствии с интересами населения реагирует на все нюансы политического настроения и социального самочувствия народа, стремится к равновесию и согласию в обществе. Более того, сильная власть становится механизмом в преодолении общественных противоречий не путем насилия и подавления, а поиска общественного компромисса и примирения.

Однако следует заметить, что в определенных ситуациях демократическая среда может оказаться заложником сильной власти, а демократическое пространство — ловушкой для плюрализма. Прежняя государственная система выработала комплекс средств и способов ограничения гласности. Безусловно, в демократическом обществе государственная власть полностью отмежевывается от подобных методов. Согласно Конституции Республики Узбекистан, "каждый имеет право на свободу мысли, слова и убеждений, искать, получать и распространять любую информацию, за исключением направленной против существующего строя и других ограничений, предусмотренных законом, цензура не допускается". В идеале каждый гражданин может запросить или затребовать от властных структур информацию об их деятельности, принимаемых решениях, реализуемых мероприятиях. Однако в реальной действительности государственная власть предоставляет информацию в выгодном для себя свете, не всегда доводит до общественности фактическое положение дел в тех или иных сферах жизни регионов, искажает и нивелирует события.

В этих случаях может иметь место закрепощение демократического пространства, что вызывает дефицит информации и неосведомленность населения, запрет на критику власти и проявления недовольства ею, умалчивание и лакировку острых противоречий, которые, по нашему мнению, не укрепляют а, наоборот, ослабляют сильную власть, делают ее уязвимой от нападок справа и слева. Главное, теряется доверие и уважение к ней населения, которое в такой ситуации вынуждено пользоваться ненадежными слухами, черпать информацию из других источников, в результате чего уменьшается число лояльных и сочувствующих власти, растет напряженность, конфликтность, тревога и неуверенность. Опыт показывает, что та власть, которая стремится сохранить свой авторитет любыми средствами, проявляет нетерпимость к оппонентам.

Нельзя забывать и того, что новое общество уходит от тоталитаризма и в этом движении неизбежны проявления пережитков прошлого в сознании и психологии людей, в стиле и методах их работы. Поэтому переход власти от партократии к демократии сопровождается серьезными издержками и во взаимоотношениях государственных органов и негосударственных средств массовой информации. Противоречия, возникающие между ними, можно преодолеть, если власть сумеет эффективно использовать обнародованные критическо-аналитические материалы прессы для исправления ситуации и найти путь к компромиссу. При таком подходе развитие гласности и многообразия информационного пространства — доказательство становления в республике демократически сильной государственной власти.

В демократическом обществе власть утверждает себя в качестве сильной не популистскими декларациями, несбыточными обещаниями, намечаемыми на перспективу программами, а реальными действиями и практическими шагами к достижению в регионах мира, порядка и спокойствия, действенностью и эффективностью мер по защите и охране жизни, здоровья, имущества людей. Статистические материалы аналитического характера свидетельствуют, что установившаяся в республике власть демократической ориентации пока что не может эффективно бороться с криминальными элементами и нейтрализовать преступную среду. Так, в 1992 году в Узбекистане было зарегистрировано 96,6 тыс. преступлений, или 436 на 100 тыс. жителей. В 1993 году усилились криминогенные процессы в экономической сфере, более чем в пять раз увеличилось число выявленных хищений в крупных и особо крупных размерах, почти в три раза — фактов взяточничества15. По сравнению с 1985 годом, в 1992-м число краж возросло на 12,5 тыс., грабежей и разбоев — на 1,4 тыс., умышленных убийств и покушений на убийство — на 0,5 тыс. и т.д. Только в 1993 году милиция разоблачила более 900 организованных преступных групп, которые совершили свыше 5 тыс. преступлений, в том числе 70 умышленных убийств и более 400 разбоев и грабежей16.

Очевидно и то, что власть не была готова к борьбе против беспредела и произвола, к упреждению лавины противоправных деяний, вызванных демократизацией. Безусловно, неправомерно судить и оценивать цивилизованность государства, только исходя из уровня криминогенности в обществе. Но вместе с тем нельзя не учитывать того, что репутация государственной власти как сильной может оказаться под сомнением, если она на деле не обеспечит защиту и охрану человека от посягательств на его права и свободы.

В своей книге "Узбекистан на пороге XXI века. Угрозы безопасности, условия и гарантии прогресса", вышедшей в свет в 1997 году, президент республики И. Каримов признал, что коррупция и теневая экономика существуют в стране и оказывают реальное воздействие на общество17.

Некоторые зарубежные исследователи отмечают, что Узбекистан — государство с развитой теневой экономикой. Так, по данным международной организации "Транспэренси интернэшнл", специализирующейся на борьбе с коррупцией, в 1999 году наша республика вошла в пятерку самых коррумпированных стран мира. Впереди нее только Камерун, Нигерия, Индонезия и Азербайджан18. Более того, в докладе, опубликованном международной консультативной группы "Контрол рискс групп", отмечается, что "западный бизнес теряется перед вспышкой коррупции, отмечаемой в республиках бывшего СССР". Другой список, составленный на основе опроса мнений руководителей крупнейших компаний Великобритании, США, Германии и скандинавских стран, возглавила Россия. Вслед за ней идут Нигерия, Украина, Азербайджан, Узбекистан, Гана и Казахстан. Замыкают десятку Болгария, Иран и Югославия. По материалам "Контрол рискс групп", каждые два из трех зарубежных проектов не реализуются в этих странах из-за того, что западные фирмы отказываются давать взятки19.

Суммируя вышеизложенное, автор приходит к убеждению, что в своем движении к правовому обществу, к гармонизации отношений между личностью и государством Узбекистан пытается использовать потенциальные возможности демократии и власти, преимущества собственных исторических традиций государственного строительства. В переходный период руководство страны концентрирует усилия на создании законодательной базы для формирования демократизированной властной структуры, с одной стороны, а с другой — предоставляет государственным органам полномочия по защите демократии. Эти процессы, как правило, протекают остро и противоречиво, так как при смене властных систем неизбежно привнесение и протаскивание в новые образования прежних методов и стиля, а в процесс демократизации — командно-административного подхода.

Преодолеть эти догмы и стереотипы можно в результате перестройки структурно-субординационных связей и отношений, реконструкции профессионально-образовательного комплекса, его ориентации на подготовку и воспитание кадров новой формации. Главное в переходный период — не допустить противостояния властных структур общественным институтам и организациям самоуправления, пресекать попытки политизировать и идеологизировать государственные органы, превратить их в оружие отдельной партии или какого-либо движения.


1 Пресс-бюллетень Президента Республики Узбекистан. Ташкент, 1992, № 3. С. 61.

2 Общественное мнение населения Узбекистана до выборов в Олий Мажлис. Данные Института стратегических и межрегиональных исследований, 1994.

3 Молодежь Узбекистана, 13 февраля 1993.

4 Молодежь Узбекистана, 28 мая 1993.

5 Там же.

6 Материалы социологических исследований Института стратегических и межрегиональных исследований за 1994 год.

7 Ватанпарвар, 16 марта 1993.

8 См.: Народное слово, 26 октября 1999.

9 См.: Постсоветские отношения: конфликты и сотрудничество. Материалы международного семинара. Киев, 1994.

10 Материалы социологических исследований Института стратегических и межрегиональных исследований за 1994 год.

11 Материалы социологических исследований Центра "Эксперт" за 1993 год.

12 См.: Итоги Всесоюзной переписи населения 1989 года. Ч. 4. Ташкент, 1991. С. 44, 55, 51.

13 См.: Статбюллетень по труду за 1993 год. Ташкент: Госкомпрогнозстат РУ, 1993. С. 4.

14 См.: Народное слово, 30 апреля 1994.

15 См.: Социальное развитие и уровень жизни населения. Статсборник. Ташкент, 1994. С. 273.

16 См.: Экономика и статистика, 1993, № 9. С. 67.

17 См.: Каримов И. Узбекистан на пороге XXI века. Угрозы безопасности, условия и гарантии прогресса. Ташкент: Узбекистон, 1997. С. 84.

18 См.: Коммерсантъ-власть, ноябрь 1999.

19 См.: Экономические новости России и Содружества, январь 1998, № 2. С. 12.


SCImago Journal & Country Rank
  •  Профнастил  Весь профнастил со склада! Выгодные условия, смотреть цены! Казань zmk-rant.ru
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL