ПОСТСОВЕТСКИЕ ГРАНИЦЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ В КОНТЕКСТЕ БЕЗОПАСНОСТИ И СОТРУДНИЧЕСТВА

Сергей ГОЛУНОВ


Сергей Голунов, кандидат исторических наук, директор Центра евразийских исследований Волгоградского государственного университета (Российская Федерация)


Политические события конца ХХ века принципиально изменили ситуацию в постсоветской Центральной Азии. Эта часть бывшего однородного в политическом, идеологическом и отчасти в экономическом и культурном планах пространства огромного государства, отгороженного от внешнего мира "железным занавесом", стала самостоятельным субъектом геополитики. Причина тому — ключевое стратегическое положение и огромные запасы сырьевых ресурсов, привлекающие пристальное внимание внешних сил: России, США, европейских государств, стран мусульманского мира, Китая и ряда других. Сочетание возникших в Центральной Азии внутренних и внешних проблем требует новых подходов к обеспечению ее безопасности, от которой, в свою очередь, зависит стабильность ситуации далеко за пределами региона.

Прозрачные границы Центральной Азии как феномен постсоветского периода

Государственные границы — один из ключевых факторов новой системы региональной безопасности Центральной Азии. Из номинальных административных линий, разделявших советские республики, они трансформировались в важнейший атрибут государственного суверенитета и должны стать барьером на пути внешних угроз не только военного, но и невоенного характера. Вместе с тем создание эффективной системы региональной безопасности в постсоветской Центральной Азии в нынешних условиях побуждает соответствующие государства к тесной кооперации, что подразумевает, в числе прочего, развитие приграничного сотрудничества в обеспечении правопорядка, в экономике, культуре, экологии и в других сферах. Решение ряда проблем приграничной зоны предполагает взаимодействие на государственном, региональном и локальном уровнях.

Феномен прозрачных границ достаточно сложен и требует серьезного теоретического анализа. Этот феномен довольно типичен для переходного периода, которому свойственен процесс либо ликвидации внутренних рубежей интеграционного образования (например, ЕС) с одновременным укреплением его внешних границ, либо, напротив, дезинтеграция такого образования с постепенным оформлением границ внутренних и ослаблением внешних (СНГ). В любом случае такого рода пограничным зонам присущи фрагментарность пограничного контроля; достаточно либеральный правовой режим, регламентирующий пребывание граждан одной страны на территории соседнего государства; социокультурный фон (язык, общее культурное наследие и т.д.), благодаря которому представители сопредельной стороны в какой-то мере воспринимаются как "свои", и т.п.

В то же время для становления новой государственности крайне необходимо определить территориальные рамки действия суверенитета и создания режима, обеспечивающего достаточный уровень безопасности территории страны. Однако такое становление в ряде случаев вступает в противоречие с интересами сопредельного государства, что порой чревато возникновением пограничных конфликтов.

Государственный суверенитет и территориальные проблемы

Одна из распространенных причин такого рода конфликтов — территориальные проблемы между сопредельными государствами, возникшие в той или иной форме практически на всех границах между новыми Центральноазиатскими странами. Установленные в те времена, когда территории ныне независимых государств находились под властью царской России, а затем — СССР, эти рубежи определялись административными решениями сверху.

Последнее относится, в частности, к установленным в 20—30-х годах административным границам между образованными советскими республиками Центральной Азии. Новое административное устройство знаменовало собой переход от территориального к этническому принципу формирования государственных образований в регионе. Ввиду сложности задачи разграничения, сжатых сроков ее реализации и, далеко не в последнюю очередь, исходя из политических соображений, воплощенное в жизнь решение оказалось далеким от оптимального с точки зрения учета ландшафтных, исторических и этнокультурных особенностей региона.

Размежевание, проведенное в те годы, и последовавшие за ним административно-командные решения относительно развития приграничных территорий, оставили в наследство многочисленные узлы противоречий, угрожающие сегодня перерасти в ожесточенные конфликты. Пример Ферганской долины, разделенной между Киргизской, Узбекской и Таджикской советскими республиками, особенно наглядно иллюстрирует то, как причудливые линии границ обозначили территории, из-за особенностей ландшафта или структуры путей сообщения фактически оказавшиеся в анклавном или полуанклавном положении. Сегодня некоторые из таких анклавов (например, окруженные территорией Кыргызстана узбекистанские Сох и Шахимардан, таджикистанский Ворух) нередко фигурируют в контексте боевых действий между правительственными силами и исламистами, а также становятся причиной межгосударственных коллизий.

Главная мина замедленного действия — этнотерриториальные проблемы. Конечно, опыт создания государственных образований на основе во многом искусственных титульных наций при всех издержках (подобных таджикскому конфликту и латентным кланово-территориальным противоречиям в других республиках) можно было бы признать относительно успешным. Ведь даже трудно представить, сколь острые этносоциальные проблемы могли бы возникнуть в современных условиях перед такими полиэтничными структурами, как бывшие среднеазиатские ханства. Но считать этот опыт положительным не позволяет ирредентистский потенциал нынешних приграничных зон с их многочисленными этническими меньшинствами, которые в результате проведенного разграничения остались за бортом "своего" государственного образования.

Еще в советское время, начиная с 1920-х годов, территориальные проблемы между Среднеазиатскими республиками приводили к довольно серьезным, хотя и латентным конфликтам. Речь, в частности, идет о решении в пользу Узбекистана вопроса о принадлежности таких важнейших центров таджикской культуры, как Бухара и Самарканд. Здесь же можно вспомнить о передаче (которая, по некоторым данным, происходила четыре (!) раза1) территорий в десятки тысяч квадратных километров от Узбекистана к Казахстану и обратно, о неофициальных или полуофициальных территориальных претензиях в Туркмении по отношению к Узбекистану, в Таджикистане и Узбекистане — по отношению к Киргизии и наоборот. В советские годы эти противоречия не перерастали в открытое противостояние, ибо верховным арбитром был союзный Центр. Он регулировал и продолжавшиеся после 20—30-х годов незначительные территориальные изменения, мотивировавшиеся, как правило, необходимостью оптимизировать использование приграничных территорий для государственных, республиканских или местных хозяйственных нужд. На локальном же уровне линии разграничения могли устанавливаться и уточняться по договоренности между сопредельными субъектами хозяйствования.

Однако в период ослабления единого Центра, а затем — возникновения новых государств прежде скрытые территориальные проблемы, нередко имевшие этническую окраску, серьезно обострились. Так, в настоящее время эксперты насчитывают от 60 до 130 спорных участков в узбекско-кыргызском приграничье2, немало таких участков есть на узбекско-казахской, таджикско-кыргызской, узбекско-туркменской и других границах. Довольно распространенным явлением стали взаимные обвинения в незаконном использовании чужой территории, в нарушении государственного суверенитета.

Чаще других мишенью таких обвинений становится Узбекистан, резко ускоривший делимитацию и демаркацию своих границ после вторжения исламистов на территорию соседнего Кыргызстана в 1999 и 2000 годах. Если на основе подписанного президентами двух государств договора в сентябре 2000 года отношения с Туркменистаном удалось урегулировать3, то проблемы в определении рубежей с другими соседями Ташкент порою склонен решать в одностороннем порядке.

Таким образом, после распада Советского Союза границы приобретают для новых независимых республик региона все большее значение, с одной стороны, как атрибут государственности, территориального суверенитета, а с другой — как важнейший фактор отношений с соседними странами. Характеристикой, во многом определяющей значимость упомянутого фактора для сопредельных сторон, является протяженность рассматриваемого участка границы в соотношении с общей протяженностью рубежей государств. Соответствующие данные отражены в таблице.

Протяженность сухопутных границ новых государств Центральной Азии4

Сопреде-льные Государства Афганистан Иран Казах-стан Китай Кыр-гызстан Россия Узбекистан Таджикистан Туркменистан
протяженность участка границы (км) и ее процентное соотношение с общей протяженностью сухопутных границ государства (первое число в скобках соответствует значению (%) строки, второе — столбца)
Казах Стан       1 533 (12,8/6,9) 1 051 (8,7/27,1) 6 846 (57/34,4) 2 203 (18,3/35,4)   379 (3,2/10)
Кыргызстан     1 051 (27,1/8,7) 858 (22,1/3,9)     1 099 (17,7/28,3) 870 (17,7/23,8)  
Узбекистан 137 (2/2,5)   2 203 (35,4/18,3)   1 099 (28,3/17,7)     1 161 (18,7/31,8) 1 621 (26/43,4)
Таджикистан 1 206 (33/20,4)     414 (11,3/1,9) 870 (23,8/17,7)   1 161 (31,8/18,7)    
Туркменистан 744 (20/13,5) 992 (26,6/18,2) 379 (10/3,2)       1 621 (43,4/26)    

Учет этих характеристик весьма важен в контексте формирования политики обеспечения пограничной безопасности и трансграничного взаимодействия с сопредельными государствами. Значимость других факторов, определяющих пограничную политику Центральноазиатских государств, заслуживает отдельного обсуждения.

Барьеры естественные и рукотворные

Становление независимых государств, дезинтеграция старых и развитие новых экономических связей, возникновение новых угроз безопасности, имеющих транснациональный характер, — все это повышает значение рубежей в качестве "фильтра", регулирующего трансграничные потоки. Сам факт существования новых границ все меньше воспринимается лишь как условность, а положительные либо отрицательные стороны как их прозрачности, так и ужесточения пограничного режима серьезно сказываются на внутренней ситуации в странах Центральной Азии и на международных отношениях в регионе. Новые границы в идеале должны стать эффективным барьером на пути нелегальной активности, но оставаться прозрачными для трансграничного сотрудничества в экономической и других сферах.

В реальности же ситуация нередко оказывается противоположной. Большинству участков центральноазиатских границ присущи достаточно сильные ландшафтные или демографические барьеры5. Рубежи проходят либо по малонаселенной пустынной, либо полупустынной зоне, либо горной местности. Это усложняет создание полноценной системы охраны границы и развитие трансграничного сотрудничества, зато играет на руку знающим местность нарушителям, облегчая им возможность обойти пограничный контроль.

Коммуникационные барьеры — еще более серьезное препятствие для развития трансграничного сотрудничества. Ввиду сложных ландшафтных условий количество пересекающих новые центральноазиатские границы железных и автомобильных дорог в целом невелико. Как и в предыдущем случае, наименее барьерна в рассматриваемом отношении казахстанско-российская граница, а проходящие через нее коммуникационные пути соединяют важные промышленные центры двух стран, служат основными коридорами из Центральной Азии в Россию и другие европейские страны. Не случайно именно эти маршруты пользуются все увеличивающейся популярностью у нелегальных мигрантов и контрабандистов.

В ряде случаев коммуникационные барьеры на центральноазиатских границах в сочетании с барьерами административными затрудняют и сообщение между территориями одного государства. Созданная в советский период транспортная система порою вынуждает дважды пересекать границу, чтобы добраться до населенного пункта той же страны. Такая ситуация сложилась на западном и северо-западном участках российско-казахстанской границы, северной границе Туркменистана и Узбекистана и опять-таки в Ферганской долине и прилегающих к ней районах. В организационном плане дополнительные сложности создают такие проблемы, как несовпадение ведомственной принадлежности и территориально-государственного статуса пересекающих границу участков железной дороги6 или резко контрастирующее состояние принадлежащих различным государствам отрезков трансграничных путей.

Частичным выходом из создавшегося положения заинтересованные стороны считают строительство новых магистралей, использование второстепенных грунтовых дорог, что позволит исключить пересечение государственных границ. Стремясь избежать обременительной процедуры контроля и других административных проблем, обходными маршрутами активно пользуется и население приграничья. При этом даже Узбекистан, наиболее последовательно ужесточающий пограничный режим, может обеспечить таможенный контроль лишь на автотрассах: по некоторым сведениям, из 277 автомобильных степных дорог под постоянный контроль взято только 297.

Административные барьеры связаны, главным образом, со становлением пограничного режима. После распада СССР новые государства положили начало этому процессу, приняв нормативные акты, регламентирующие статус государственных границ, а затем и приступив к созданию сил, обеспечивающих соблюдение упомянутого режима.

Оборудование границ между бывшими советскими республиками реально началось в конце 90-х годов, хотя национальные пограничные службы были созданы еще в 1993—1994 годах. В 1997—1998 годах Россия, мотивируя свои действия необходимостью борьбы с контрабандой и нелегальной миграцией, приступила к созданию пограничных отрядов и укреплению пунктов таможенного досмотра на границе с Казахстаном. Несколько позже Узбекистан приступил к оборудованию контрольно-пропускных и таможенных пунктов на границах с другими государствами Центральной Азии, которые, в свою очередь, предприняли аналогичные меры. Дальше других пошел Туркменистан, в 1999 году распространивший визовый режим на страны СНГ, включая Россию.

Серьезным импульсом для возведения административных барьеров на границах стал выход талибов к южным рубежам СНГ и резко повысившаяся в 1999—2000 годах активность центральноазиатских экстремистов, совершавших вылазки на территории Кыргызстана и Узбекистана. Стало очевидным, что такие акции, проведенные в условиях прозрачности границ и выхода территорий четырех из пяти государств Центральной Азии к Афганистану и Ферганской долине — наиболее серьезным очагам радикального исламизма, — создают угрозу быстрого распространения вооруженных конфликтов на весь регион.

Одна из форм ответной реакции — стремление отгородиться от нестабильных соседей, ужесточив паспортный контроль и таможенный досмотр грузов, форсировав процессы делимитации и (порою в одностороннем порядке) демаркации. Такое стремление прослеживается в первую очередь в действиях Ташкента, перекрывающего инженерными сооружениями переходы на границе с Кыргызстаном и Таджикистаном, а также использующего для защиты своих рубежей минирование — способ дешевый и эффективный, но антигуманный. Заодно Узбекистан решил укрепить и границу с Казахстаном, перекрывая переходы инженерными сооружениями и даже, по некоторым сообщениям, планируя перегородить всю границу колючей проволокой8.

Аналогичные меры предпринимают и соседи, встревоженные перспективой распространения исламского экстремизма на свою территорию. В частности, границу с Таджикистаном минирует и кыргызская сторона, что также влечет за собой человеческие жертвы. Объектом пристального внимания Казахстана и Кыргызстана стали все те же границы с Узбекистаном, что не замедлило отразиться на контрольно-пропускном режиме. Сложившаяся в связи с исламистской угрозой ситуация не осталась без внимания и самого закрытого государства СНГ — Туркменистана. Так, летом 2000 года, после начала вторжения исламистов на юг Узбекистана Туркменистан, который, по некоторым прогнозам, может стать транзитным направлением одной из будущих экстремистских акций9, передислоцировал к узбекской границе значительную часть своих вооруженных сил, оснащенных станциями слежения и зенитными батареями10. В свою очередь, перспективы превращения территории Туркменистана в часть транзитного маршрута экстремистов и наркокурьеров встревожили Казахстан. В 2001 году он обратил пристальное внимание на проходящую по пустынной местности 379-километровую границу и начал ускоренными темпами создавать пограничные и таможенные посты11.

При достаточно серьезной мотивации таких действий, они вряд ли могут стать панацеей от угрозы проникновения экстремистов на сопредельные территории. Ни одно Центральноазиатское государство как с технической, так и с финансовой стороны не в состоянии обеспечить пограничный режим, позволяющий создать реальный барьер на пути нарушителей, которые при желании могут легко обойти контрольные пункты. По сути, открытыми остаются не только новые границы, но даже многие участки таджикско-афганской и туркмено-афганской границ.

К сожалению, возведение административных барьеров зачастую оказывается куда более эффективным инструментом политического или экономического давления на сопредельную сторону. Наиболее ярким примером в этом отношении снова может служить Узбекистан. Наряду со стремлением отгородиться от религиозных экстремистов и ярко выраженным протекционизмом в сфере экономики, свою роль играют и экологические проблемы, включая определение статуса приграничных рек. Суть в том, что страна сильно зависит от водных ресурсов соседних Кыргызстана и Таджикистана, а недостаток воды для орошения чреват для Узбекистана серьезными экономическими последствиями. Поэтому неудивительно, что в ответ на увеличение забора кыргызской стороной воды из приграничных рек Ташкент порою реагировал военными демонстрациями в приграничной зоне.

Ужесточение режима трансграничного сообщения нередко оказывается довольно чувствительной мерой экономического или политического давления на сопредельную сторону. Казахстан, например, в ответ на "газовый шантаж" со стороны Узбекистана, в 2000 году приостанавливал транзит узбекских поездов через свою территорию, мотивируя эти действия задолженностью Ташкента, который, в свою очередь, неоднократно приостанавливал в зимний период поставки газа в Кыргызстан. Как полагают некоторые эксперты, в подобных акциях, усиливающих давление на соседей, "кроется самая большая угроза безопасности региона"12.

Наряду с угрозой распространения экстремизма, экономические причины, пожалуй, главные побудительные мотивы административной барьеризации границ. К этому подталкивают различия в подходах к реформированию экономики (жесткий государственный протекционизм в Узбекистане и Туркменистане, курс на либерализацию в Казахстане и особенно Кыргызстане) при общей экономической слабости. Поэтому в ответ на ухудшение экономической конъюнктуры или "вызывающие" шаги соседей традиционной реакцией, порою в нарушение уже существующих дву- или многосторонних соглашений, остается ужесточение таможенных барьеров. Подобные меры нередко направлены даже против традиционных партнеров. Яркой тому иллюстрацией могут служить резкие действия, предпринятые в 1999 году Казахстаном по отношению к вступившему в ВТО Кыргызстану, названные президентом этой республики А. Акаевым "экономической блокадой и торговой войной внутри Таможенного союза"13. В этих условиях довольно трудно наладить эффективное трансграничное сотрудничество.

Весьма болезненные проблемы в трансграничных отношениях между новыми Центральноазиатскими государствами создают этнокультурные барьеры. С одной стороны, традиции межэтнических контактов складывались на протяжении весьма длительного исторического периода, а население приграничных районов зачастую смешанное. Причем клановая или территориальная принадлежность нередко оказывается важнее национально-этнической. Однако лингвистические и культурные барьеры играют серьезную роль, довольно часто не совпадая с политико-административными границами. Ситуация усугубляется тем, что официальной идеологической основой строительства новой государственности является национализм, фактически предполагающий самоопределение титульной этнической группы, приоритет государственного языка, ряд норм, традиций и т.п. на всей территории страны. Но легитимизировать таким образом суверенитет государства над приграничными территориями, населенными преимущественно другими этническими группами, порою крайне сложно, и это затрудняет решение вопроса о делимитации границ.

В такой ситуации стремление некоторых республик, в первую очередь Узбекистана, создать эффективную систему пограничной безопасности, четко определив рамки своего территориального суверенитета, может повлечь за собой весьма взрывоопасные последствия. Существование в приграничных зонах многочисленных диаспор, представляющих титульные для сопредельной стороны этнические группы, создает почву для ирредентистских конфликтов (в первую очередь на границах Узбекистана с Казахстаном, Таджикистаном и Кыргызстаном, а также Казахстана с Россией), в ряде случаев способных перерасти в столкновения между государствами.

В довершение ко всему серьезный потенциал для трансграничных конфликтов создают последствия миграционных процессов советского и постсоветского времени. Так, еще до распада СССР в зоне казахстанско-российской границы северные районы Казахстана заселяли, с одной стороны, русскими и представителями других славянских этнических групп, а с другой — имела место "диффузная" миграция казахов в сопредельные российские районы с традиционно более высоким уровнем жизни. Как следствие, обе стороны опасаются усиления ирредентистских настроений, что порою используется в качестве повода для барьеризации границы. Значительно более напряженную ситуацию создала вызванная последствиями гражданской войны в Таджикистане миграция местного населения в соседний Узбекистан, некоторые приграничные территории которого, включая такие крупные культурные центры, как Бухара и Самарканд, — объект притязаний таджикских националистов.

Главным ответом на этот и другие трансграничные вызовы остается административная барьеризация границы. Однако эти меры, учитывая большую протяженность рубежей и дороговизну их обустройства, как правило, имеют ограниченную эффективность. Даже специально оборудованные таможенные и пограничные посты далеко не всегда служат серьезной преградой на пути нелегальных трансграничных потоков. На этих постах зачастую не хватает не только соответствующего оборудования и горючего для служебного транспорта, но и оружия. Подобное положение вызывает тревогу не только в странах Центральной Азии, но и у других государств, имеющих в регионе серьезные геополитические интересы. Однако оказываемая заинтересованными странами помощь явно недостаточна, для того чтобы взять ситуацию под контроль, и в лучшем случае способствует кратковременному решению экстренных проблем, которые в последние годы все больше обостряются.

Экстремизм без границ

Наиболее заметное место в ряду таких проблем последние два с лишним года занимает религиозный экстремизм. Его угроза стала явной с конца июля 1999-го, когда боевики из Исламского движения Узбекистана (ИДУ) с оружием в руках вторглись на территорию Кыргызстана и захватили заложников в Баткенском районе, а в качестве плацдарма использовали соседний Таджикистан. Боевые действия продолжались два месяца, и в конце концов, при технической и организационной поддержке со стороны России, правительственным силам удалось вытеснить боевиков. В следующем году экстремисты предприняли новое наступление (также закончившееся их вытеснением в октябре), причем театр боевых действий расширился за счет граничащей с Афганистаном Сурхандарьинской области и ряда других территорий Узбекистана.

Подобные вылазки следует, по-видимому, считать лишь отвлекающим маневром. Так, вряд ли новое вторжение в Сурхандарьинскую область позволит исламистам создать существенную угрозу ташкентскому режиму: слишком уж эта область отдалена от важнейших центров страны, а перспективы получить в этих районах широкую поддержку выглядят для ИДУ сомнительными.

Не случайно, что мишенью для своих акций исламисты выбрали Ферганскую долину. Она — наиболее мощный в Центральной Азии очаг радикального ислама и оплот самого ИДУ (лидеры организации Джума Намангани и Тахир Юлдаш — уроженцы этой долины). Контроль над ее узбекской частью создал бы реальную угрозу самому Ташкенту, открывая, в то же время, экстремистам возможность объединить усилия со своими потенциальными единомышленниками из сопредельных районов Таджикистана и Кыргызстана, а также не столь далекого Южного Казахстана.

Закономерным можно считать и выбор места вторжения. Оно расположено между контролируемым исламской оппозицией районом Хатлонской области Таджикистана и узбекской частью долины. Это наиболее узкий участок кыргызстанской территории, который входил в малонаселенный и имеющий плохое сообщение с основными центрами страны Баткенский район. Боевики к тому же использовали сложный рельеф местности и наличие в этой зоне принадлежащих Узбекистану (Сох, Шахимардан) и Таджикистану (Ворух) анклавов, где можно было найти временное укрытие. Все эти факторы затрудняли правительственным силам организацию и проведение антитеррористической операции.

События 1999 года, создавшие реальную угрозу безопасности Кыргызстана, повлекли за собой реформы, связанные, помимо всего прочего, с укреплением пограничного режима. Для повышения эффективности управления отдаленным приграничным районом была создана Баткенская область, что позволило более оперативно задействовать имеющиеся ресурсы при отражении подобных нападений. После инцидента пограничные войска Кыргызстана, до того только начинавшие формироваться, стали главным приоритетом национальной военной политики. Как следствие, к лету 2000 года в зоне границы с Таджикистаном уже было 28 (!) погранзастав14.

К повторному вторжению боевиков, начавшемуся летом 2000 года, вооруженные силы Кыргызстана оказались более подготовленными. Хотя исламисты значительно расширили зону вторжения, наносили отвлекающие удары, а на главных направлениях пытались избежать крупных столкновений с правительственными войсками, обходя населенные пункты и используя высокогорные перевалы, крупным отрядам экстремистов дальше таджикско-кыргызского приграничья пройти уже не удавалось. Значительные силы на границе с Кыргызстаном сосредоточил Узбекистан. Таким образом, район оказался под особым контролем вооруженных сил сразу двух государств, имевших к тому же возможность более оперативно, чем в 1999 году, получать техническую и иную поддержку из России.

При повторении прежней тактики, боевикам ИДУ довольно проблематично рассчитывать на значительный успех. Новый сценарий, возможно, будет предусматривать еще большую диверсификацию направлений атаки в сочетании с одновременной активизацией экстремистов в самой Ферганской долине. Согласно официальным кыргызским источникам, в событиях 2000 года участвовало около 7 тыс. боевиков (до 1 тыс. из них, как предполагается, действовали в Узбекистане, от 700 — до 1 000 чел. — в Кыргызстане, до 5 тыс. находились на выявленных базах в сопредельных районах Таджикистана15). Таким образом, если эти данные соответствуют действительности, то у хорошо вооруженных и подготовленных экстремистов есть неплохие возможности вести крупномасштабные операции сразу на нескольких направлениях, а столкновения 1999 и 2000 годов могут, в этом случае, оказаться скорее предварительной проверкой боеготовности правительственных сил Кыргызстана и Узбекистана.

Открытость для боевиков границ Таджикистана — фактор, порождающий значительную часть рассматриваемых проблем. После достигнутых с Объединенной таджикской оппозицией (ОТО) соглашений о нормализации ситуации в республике под контроль оппозиционеров фактически перешла обширная территория, прилегающая к Узбекистану и особенно к Кыргызстану. Хотя еще в июне 1999 года президент Таджикистана Эмомали Рахмонов и лидер оппозиции Абдулло Нури договорились о выдворении из республики помогавших ОТО узбекских исламистов, это соглашение не удалось эффективно реализовать и к лету 2000 года. У активистов ИДУ, по-видимому, и по сей день сохраняется возможность перемещаться по стране без значительных затруднений и при необходимости перебазироваться в соседний Афганистан. А контролировать ситуацию в оппозиционных районах не в состоянии ни Душанбе, ни руководство ОТО. Между тем, по многочисленным свидетельствам, в таджикско-кыргызском и таджикско-узбекском приграничье боевики продолжают оборудовать склады и заниматься боевой подготовкой. Вхождение таджикских оппозиционеров в правительственные структуры в ряде случаев помогает им задействовать государственные средства на поддержку узбекских исламистов — прежних соратников по борьбе с душанбинским режимом16.

Следует отметить, что Таджикистан активно участвует в большинстве мероприятий по обеспечению коллективной безопасности в регионе, предпринимая и определенные меры по пресечению деятельности наиболее досаждающих соседним странам активистов узбекской и таджикской оппозиции. Однако эти меры не кажутся соседям эффективными, и в сопредельных государствах дискутируется вопрос о создании пояса безопасности вдоль таджикской границы. Конкретные шаги по ужесточению пограничного режима, как уже упоминалось ранее, не заставили себя долго ждать.

Ни в Бишкеке, ни в Ташкенте, впрочем, не питают иллюзий относительно того, что укрепление границы с Таджикистаном позволит отгородиться от исламского экстремизма. Проблема приобретает все более транснациональный характер, и возводимые пограничные барьеры, не давая никакой гарантии от нападения в каком-либо неожиданном и уязвимом месте, создают трудности во взаимодействии стран региона по вопросам обеспечения коллективной безопасности. В какой-то мере борьбу с противником облегчает его разобщенность: отношения между различными группировками исламской оппозиции порою не более дружественны, чем между этими группировками и правящим режимом.

Положение осложняется и тем, что в последнее время экстремисты получают все более мощную финансовую подпитку, втягиваясь в орбиту влияния сил, которые уже сейчас представляют, возможно, самую серьезную угрозу безопасности не только самой Центральной Азии, но и далеко за ее пределами.

Тень "наркотистана"

Вскоре после распада СССР выяснилось, что нестабильная ситуация в регионе вполне может быть весьма благоприятным фоном для такого сверхприбыльного бизнеса, как наркоторговля. Дезинтеграция существовавшей в рамках СССР системы административно-силового контроля создала все условия для расширения этой деятельности, в достаточно крупных масштабах осуществлявшейся и ранее. При тяжелой социально-экономической ситуации в охваченном вооруженным конфликтом Таджикистане производство и распространение этого смертоносного зелья стало главным источником существования целых районов. Новые наркобароны приобрели здесь мощную социальную базу. В то же время они наладили взаимодействие как с формировавшимися официальными структурами новых государств и даже с представителями российской погранслужбы, так и с исламской оппозицией, которая использует наркоторговлю в качестве важного источника финансирования своей деятельности. Как нельзя более благоприятным фоном стал межтаджикский конфликт: благодаря ему наркотрафик долгое время считался чуть ли не второстепенной проблемой, а наркодельцов порою даже рассматривали в качестве тактических союзников в борьбе против исламистов.

По известным закономерностям столь прибыльный бизнес должен был сплотиться организационно, обзавестись "крышей", способной эффективно контролировать ситуацию, включая и меры силового принуждения.

В этих условиях режим талибов оказался для наркобизнеса настоящей находкой. Довольно быстро движение "Талибан" от декларативных заявлений о готовности вести борьбу с этим злом фактически перешло к его поддержке, благодаря чему с 1999 года Афганистан стал мировым лидером по производству героина (более 70%). Выручка от урожая наркосырья облагается государственным налогом, который направляют на ведение боевых действий. Не следует, кстати, исключать, что наличие очага сопротивления Кабулу (использующего тот же источник финансирования) вполне совпадает с интересами наркобаронов. Их же интересам объективно отвечает и "твердокаменность" талибского режима, запретившего телевидение и крайне жестко регламентирующего деятельность других СМИ. В этих условиях менее вероятна утечка нежелательной информации.

Одна из самых важных проблем для наркобизнeса, действующего под покровительством талибов, — надежность маршрутов транспортировки. По формальным критериям оптимальным направлением должна была бы стать афгано-иранская граница, "в пользу" которой говорят как ее протяженность (936 км), так и расположение на кратчайшем маршруте в Европу. Однако Иран, как известно, принадлежит к числу государств, предпринимающих наиболее решительные усилия по борьбе с наркотиками; такого рода меры ужесточает и Турция — еще одна страна на соответствующем пути в Европу. Тем не менее даже столь опасный маршрут по-прежнему притягателен, о чем свидетельствует то, что за последние 10 лет в столкновениях с афганскими контрабандистами убито более 2 800 иранцев.

На этом фоне прозрачность центральноазиатских постсоветских границ делает северный маршрут весьма привлекательным. Основные пути транспортировки переправляемых через регион наркотиков проходят через границы Афганистана с Таджикистаном и Туркменистаном. Оценки важности этих направлений достаточно противоречивы. Одни эксперты выделяют, в первую очередь, идущие через Горно-Бадахшанскую область дороги в Кыргызстан (в частности, причудливый 750-километровый маршрут Хорог — Ош) и Узбекистан, другие полагают, что главную роль играют Курган-Тюбинское и Кулябское направления Хатлонской области17, а некоторые отдают приоритет Туркменистану18. Такая путаница в оценках может говорить как о грамотной диверсификации наркобизнесменами маршрутов доставки товара и достаточно оперативном регулировании направления и интенсивности его потоков, так и о довольно тесном взаимодействии (коррупция, вызванные тактическими соображениями неофициальные договоренности) теневых дельцов с официальными структурами. Благодаря этому главные направления наркотрафика остаются, возможно, в тени. Известны случаи, когда для перевоза наркотиков использовали транспорт (включая военный), принадлежавший государственным структурам.

В этом контексте порою довольно неоднозначно выглядит официальная политика новых государств. Туркменистан, например, в 1997 году ввел смертную казнь за преступления, связанные с распространением наркотиков, и уже в 1998-м соответствующий приговор вынесен более 600 нарушителям. Однако, отказавшись от услуг российских пограничников, Ашгабад (как полагают некоторые наблюдатели, по негласной договоренности с талибами) оставил рубежи с Афганистаном фактически открытыми, при том что в приграничных районах 60—80% туркменской молодежи употребляют наркотики. Еще более яркая иллюстрация упомянутой противоречивости — судьба проекта "Ошский узел", курируемого Международной программой ООН по контролю над наркотическими средствами. Этот проект, подготовленный для мониторинга на трассе Хорог — Ош и для создания региональной трансграничной системы радиосвязи, в 1999 году был неожиданно свернут, причем известная автору этих строк информация о том, какая именно сторона выступила инициатором прекращения данного проекта, довольно неоднозначна.

Куда более определенно интересы наркобизнеса соотносятся с повышением трансграничной активности исламских экстремистов. Давно уже стал расхожим тезис о том, что главным источником финансирования и даже основным мотивом активности боевиков является торговля наркотиками, а выбор направления атаки на Баткенскую область, фигурирующую в качестве ключевого отрезка важнейшей наркотрассы, видится вполне закономерным. Идейные исламисты считают такой бизнес средством достижения цели (создание в Центральной Азии исламского халифата), полагая, что наркотики — своего рода оружие для уничтожения "неверных". Однако фактически "заказывают музыку" наркобароны, использующие экстремистов (многие из которых сами употребляют наркотики) для решения своих тактических задач по прокладке маршрутов наркотрафика.

Трансграничный наркобизнес стал серьезнейшей угрозой для национальной безопасности Центральноазиатских стран и ряда государств за пределами региона. Вполне вероятно, что степень организованности региональной наркомафии на настоящем этапе недооценивается. В определенном смысле речь может идти о формировании четко структурированной системы, располагающей подобием собственного аппарата насилия и широкими возможностями манипулирования действиями как государственных структур, так и других сил, включая радикальную оппозицию. О потенциале региональной наркомафии красноречиво свидетельствуют экспертные оценки, согласно которым в одном Афганистане ежегодно производится наркотиков на сумму более 40 млрд. долл. в год, что сопоставимо со всем бюджетом России или с оборонным бюджетом США. Если наркобоссы определенно решат, что их интересам отвечает дестабилизация ситуации в каком-либо из государств региона или даже в самой РФ, то этой стране в одиночку будет очень сложно противостоять силе, столь могущественной в финансовом отношении.

Как представляется, центральноазиатская наркомафия заинтересована в том, чтобы наркоторговля не рассматривалась главной на фоне других проблем, таких как исламский экстремизм. Однако даже самое широкое его распространение не грозит столь печальными последствиями: по некоторым прогнозам, при существующей тенденции уже через 10 лет каждый пятый гражданин России не сможет обходиться без наркотиков. Повышение эффективности пограничного режима, который сможет противостоять контрабанде наркотиков из Центральной Азии, приобретает особую важность не только для самой России, но и для других европейских стран.

Перспективы региональной трансграничной кооперации и международного сотрудничества в сфере обеспечения безопасности границ

Ввиду слабости экономического и военного потенциала, тесной взаимосвязанности транспортной и экономической инфраструктуры, этнической чересполосицы вряд ли возможно усилиями отдельных стран региона решить проблемы военной угрозы извне, оборота наркотиков и т.д. Необходимость региональной кооперации осознают государства постсоветской Центральной Азии и заинтересованные в сохранении стабильности ситуации в регионе третьи страны: государства ЕС, Иран, Китай, Россия, США, Турция. Этим вопросам отводится значительное место в рамках как двусторонних соглашений, так и в деятельности международных организаций: СНГ, Центральноазиатского экономического сообщества, Таможенного союза, ГУУАМ, ОБСЕ, Организации экономического сотрудничества, "Шанхайской пятерки" (с июня 2001 года — Шанхайская организация сотрудничества), программе НАТО "Партнерство ради мира" и других.

Особое место в этом ряду отводится Центральноазиатскому экономическому сообществу. Акцент на обеспечение региональной безопасности становится все более заметным как в работе этой организации, так и в рамках двустороннего сотрудничества Центральноазиатских государств. В ряде соглашений особо подчеркивается нерушимость государственных границ, стремление оказывать другим сторонам помощь в защите суверенитета и территориальной целостности, в борьбе с терроризмом и контрабандой19.

В связи с военными успехами талибов, а затем и акциями исламистов в Кыргызстане и Узбекистане активизировалось военное сотрудничество с Россией, которая связана с государствами региона договором о коллективной безопасности. Создание в короткий срок достаточно эффективной системы охраны границы стало возможным благодаря поддержке Москвы, оказавшей Бишкеку эффективную помощь: техническое оснащение границы, подготовка кадров и, наконец, поставки оружия.

Демонстрацией серьезности стратегических интересов РФ в регионе можно считать высокую активность, проявленную Москвой в организации совместных военных учений, таких как прошедшие весной 2000 года в Таджикистане маневры "Южный щит" с участием всех государств региона, кроме Туркменистана. Важными шагами, направленными на противодействие воинствующему экстремизму, стало создание в 2000 году Антитеррористического центра СНГ со штаб-квартирой в Москве и достигнутая в мае 2001 договоренность о формировании коллективных сил для Центральной Азии.

Помимо России значительными военными и политическими возможностями для содействия Центральноазиатским странам в решении проблем региональной безопасности располагает НАТО. С 1994 года все государства региона, за исключением Таджикистана, — участники программы "Партнерство ради мира". С целью подготовки миротворческих сил для разрешения межэтнических конфликтов в рамках этой программы регулярно проводят международные учения "Центразбат", в которых участвуют подразделения Казахстана, Кыргызстана и Узбекистана. Увеличивается и техническая помощь вооруженным силам стран региона. Так, в 2000 году по программе пограничной безопасности США выделили Кыргызстану оборудование и организовали учебную подготовку пограничников. На эти цели израсходовано 3 млн. долл. А в 2001 году на эти же цели планируется затратить еще 2,5 млн. долл.20

Полноценное обустройство границ Центральноазиатских республик обойдется в десятки миллиардов долларов. Однако иностранная военная помощь не может полностью профинансировать эти потребности. Взаимодействие же России и НАТО — сил, на сегодняшний день способных сыграть наиболее реальную роль в укреплении системы безопасности в регионе, осложняется тем, что усиление военно-политического присутствия одной из сторон нередко воспринимается сквозь призму геополитического соперничества.

В связи с этим при нарастающей угрозе дестабилизации ситуации, наступления религиозного экстремизма и распространения этнических конфликтов призывы к вытеснению из Центральной Азии России, США, Турции либо других противостоящих радикальному исламу и наркоторговле сил представляются не вполне дальновидными. Напротив, серьезность и масштабность стоящих перед региональной безопасностью вызовов, игнорирование которых грозит привести к крайне негативным последствиям далеко за пределами региона, требуют тесной кооперации всех заинтересованных сторон. Геополитическая конкуренция за влияние в регионе должна проходить в системных рамках при исключении шагов, способных привести к дестабилизации. Необходимо учитывать, что именно безопасность региона — главный приоритет, значимость которого выше всех остальных интересов, вместе взятых.

Как представляется, прочный фундамент новой системы региональной трансграничной безопасности можно создать лишь на экономической основе. При ограниченном производственном потенциале стран Центральной Азии и достаточно мрачных перспективах развития экологической ситуации наиболее реальный для региона шанс на экономическое возрождение — развитие системы транспортных коридоров. Вскоре после распада Советского Союза выяснилось, что одним из главных ресурсов южных государств СНГ является их территория, которая, при развитии путей сообщения, могла бы стать частью кратчайшего маршрута между Европой и Восточной Азией. Альтернативные направления позволили бы странам региона освоить новые рынки сбыта сырьевых ресурсов, преодолев вместе с тем одностороннюю зависимость от уже используемых коммуникаций.

Главная проблема на пути осуществления этих планов — почти полное отсутствие путей сообщения между новыми государствами и соседними странами "дальнего зарубежья". Заинтересованные в экономическом сотрудничестве с постсоветскими государствами Центральной Азии, в освоении и транспортировке их сырьевых ресурсов, прилегающие к региону страны, в первую очередь Иран, Китай, Пакистан и Турция, активные сторонники создания новых коммуникаций. Они заключили со своими центральноазиатскими партнерами соответствующие соглашения и принимают участие в разработке проектов строительства новых магистралей. Наибольшую же известность получил разработанный под эгидой ЕС проект ТРАСЕКА, предусматривающий создание транспортного коридора между Восточной Азией и Европой через Кыргызстан, Узбекистан, Туркменистан и страны Закавказья. Активно обсуждаются и проекты строительства новых трубопроводов для перекачки нефти и газа из Центральной Азии на европейские и восточноазиатские рынки.

Реализация широкомасштабных проектов межрегиональных транспортных путей могла бы в корне изменить геополитическую ситуацию в регионе. А привлечение к этим проектам крупного иностранного капитала позволило бы создать мощный противовес интересам региональных наркокартелей, резко сократить их влияние на политическую ситуацию. Проект ТРАСЕКА, даже реализованный без использования российской территории, объективно отвечал бы интересам безопасности РФ, позволяя рассчитывать на стабилизацию ситуации в Центральной Азии и переориентацию значительной части нелегальных потоков (к которым в этом случае могут добавиться и мощные потоки китайского происхождения) по более короткому пути в обход России. В то же время реализация проекта может создать и ряд дополнительных проблем безопасности, таких как резкое усиление демографического и экономического присутствия Китая в Центральной Азии.

Но для выполнения столь масштабных планов необходимы огромные инвестиции, которые можно привлечь в основном совместными усилиями стран Центральной Азии. Именно эти государства должны играть главную роль и в решении проблем региональной безопасности, включая безопасность границ. Достичь серьезного эффекта в этой области можно, по-видимому, лишь на основе развития трансграничного сотрудничества, включая такие сферы, как торговля, энергетика, транспортные коммуникации, контроль над водными ресурсами и сельскохозяйственной деятельностью, движением рабочей силы и т.д. Это сотрудничество способствовало бы созданию благоприятного социального и политического фона в решении заинтересованными сторонами пограничных проблем, а также серьезных экономических стимулов для оптимизации трансграничного режима безопасности, урегулирования назревающих в регионе межгосударственных и межэтнических конфликтов.


1 См.: Нарымбай Е. Задачи внешней политики Казахского государства в Средней Азии (в разрезе казахско-узбекского пограничного вопроса) на сайте [http://www.navigator.kz/articles/together110400a.shtml].

2 См.: Мамбеталиев К. Проблемы киргизско-узбекской границы в освещении СМИ Киргизии. В кн.: Многомерные границы Центральной Азии. М.: Гендальф, 1999 [http://pubs.carnegie.ru/books/2000/04am/toc.asp]; Ротарь И. Узбекские исламисты не собираются ограничиваться свержением Каримова? // Независимая газета, 28 сентября 2000.

3 См.: [http://jahon.mfa.uz/News/2000/09/prs2309.htm]. Следует отметить, что договор стал первым соглашением такого рода между государствами Центральной Азии.

4 При составлении таблицы использованы данные сайта World Wide Geography — Всемирная география [http://www.wwg.ru/asia].

5 Такая барьерность нехарактерна, правда, для большей части российско-казахстанской границы, границ в Ферганской долине, некоторых других участков.

6 Так, довольно протяженный участок железной дороги, проходящий по территории Оренбургской области, принадлежит казахстанской компании "Темiр жолы", тогда как ряд аналогичных ее участков, пересекающих казахстанскую границу, в свою очередь подведомственны России.

7 См.: XXI век, 4 марта 1999 [http://ftp.eurasia.org.ru/99/archives/march/analitic/Vnp0188.htm].

8 См.: Азиатский меридиан [http://www.kyrgpress.newmail.ru/azia/2000/2/28.html].

9 См.: Николаев Д. Ферганская долина под угрозой // Независимая газета, 3 марта 2001.

10 См.: Информационное агентство "Славянский мир", 8 июля 2000 [http://www.slavmir.ru].

11 См.: Журнал теории и практики Евразийства, 2001, № 13 [http://www.e-journal.ru/n10043523.html].

12 См., например: Раджабов Махмадали. Проблемы обеспечения региональной безопасности в Центральной Азии на пороге XXI века [http://www.navigator.kz/index.shtml].

13 XXI век, 4 марта 1999 [http://ftp.eurasia.org.ru/99/archives/march/analitic/Vnp0188.htm].

14 См.: Независимая газета, 11 октября 2000. С. 5.

15 См.: Анализ баткенских событий [http://www.eawarn.ras.ru/centr/eawarn/news/dec8.html].

16 Так, широкую известность получил инцидент, имевший место 15 августа 2000 г., когда вертолет МЧС Таджикистана нарушил границу с Кыргызстаном, совершив облет района боевых действий и доставив, по-видимому, боевикам ИДУ продукты питания и боеприпасы. См.: Анализ баткенских событий…

17 См.: Собянин А.Д. Раз, два, три, четыре, пять, ваххабит идет искать [http://www.rusglobus.net/rg_ru/investigations/comments/vahhabit.htm].

18 См.: Информационное агентство "Славянский мир", 8 июля 2000 [http://www.slavmir.ru/arhiv00/smil021.htm].

19 См., например: Договор о вечной дружбе между Республикой Казахстан и Республикой Узбекистан от 31октября 1998 г. В кн.: Государственная граница: сборник нормативно-правовых актов. Алматы, 2000. С. 113—115.

20 Агентство "Кабар" (Кыргызстан) [http://www.icb.kg/december/7_december/centrasia.htm].


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL