ТАДЖИКИСТАН: К ВОПРОСУ О ПОЛИТИЧЕСКИХ ИТОГАХ ДЕСЯТИЛЕТИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ

Рашид АБДУЛЛО


Рашид Абдулло, кандидат исторических наук, независимый исследователь (Душанбе, Таджикистан)


Десять лет, прошедшие с момента обретения Таджикистаном независимости, были для него далеко не легкими. За это время он пережил коллапс прежней государственности, гражданскую войну, экономическую разруху 1991—1996 годов. И сегодня, по официальным данным, до 83% населения республики живет за чертой бедности.

Вместе с тем в стране развивались и другие процессы, позволяющие говорить о достижениях республики в различных сферах жизни. Для определения и оценки основных благоприятных сдвигов, наблюдавшихся, в частности, в политической жизни страны, можно использовать разные методы, однако целесообразно выделить два основных, но принципиально отличающихся друг от друга подхода.

Для первого варианта характерна оценка политических перемен с точки зрения развития процессов демократизации, строительства гражданского общества, появления в политической жизни норм и ценностей, присущих развитым западным демократиям, стимулирования интеграционных процессов в Центральной Азии в контексте актуальной сегодня экономической и политической глобализации и т.д. И, естественно, чем интенсивнее развиваются эти процессы, тем выше оцениваются политические достижения. Судя по тому, что многие наблюдатели сходятся в негативной оценке развития в Таджикистане демократических и интеграционных процессов за постсоветские годы, говорить о каких либо заметных политических достижениях республики вроде бы и не приходится.

Подобный подход и соответствующая интерпретация политических процессов, наблюдавшихся в стране, да и в других государствах Центральной Азии, характерны прежде всего для зарубежных исследователей и наблюдателей. Это в первую очередь обусловлено политическими, геополитическими, идеологическими мотивами, пристрастиями и клише, присущими самим иностранным экспертам, но мало соотносящимися с интересами республик Центральной Азии и с реальными тенденциями развития политических процессов в этих государствах. В последнее время эти эксперты активно инициируют дискуссии о том, что региональную интеграцию необходимо стимулировать в контексте более общего процесса глобализации политических, экономических и других процессов. При этом как бы за скобки выносятся весьма важные (и первоочередные) для стран Центральной Азии проблемы — формирование их новой государственности и укрепление национальной независимости. В заявлениях представителей западных стран о необходимости скорейшей интеграции республик региона весьма часто и явно прослеживается стремление помешать, естественно в собственных интересах, восстановлению и повышению военно-политического и экономического влияния России в Центральной Азии. Точно таким же образом, но уже с противоположной мотивировкой, к развитию интеграционных процессов подходят многие представители России, пытающиеся воспрепятствовать, насколько это возможно, чрезмерному, с их точки зрения, укреплению позиций и интересов иных стран в зоне традиционного влияния Москвы.

Другой подход в оценке развивающихся в стране процессов используют в самом Таджикистане. Конечно, когда речь идет о демократизации, построении гражданского общества, о необходимости по мере возможности стимулировать эти процессы, то вряд ли точка зрения таджикистанцев серьезно расходится с взглядами представителей западных демократий. Проблема в ином — в некоторой неактуальности и даже утопичности попыток решить вопрос о безусловной приоритетности этих задач на нынешнем этапе становления и развития таджикского государства. Для таджикистанцев, реально оценивающих тенденции развития политических и других процессов в стране, очевидно, что решить задачи, о приоритетности которых заявляют представители западных демократий, можно на ином, нежели сегодня, уровне экономического, политического, социального, культурного и т.п. состояния общества. А для того чтобы выйти на этот уровень, необходимо пройти абсолютно неизбежные предварительные этапы, в частности укрепить исполнительную, причем прежде всего президентскую власть и ее институты.

Последствия развала СССР подтвердили непродуктивность развития "в обход", другими словами — минуя тот или иной этап естественной эволюции общества. В недавнем прошлом в Таджикистане создавали социалистическое общество, минуя капиталистическую стадию развития, а основным условием успеха в реализации этой модели было само существование советского государства. С его исчезновением Таджикистан вновь оказался почти на тех же исходных позициях, с которых он начинал движение к социализму. На точно такой же результат будут обречены и все другие попытки построения развитых современных демократических государств, минуя естественные этапы общественной эволюции.

Известные беловежские решения руководителей трех славянских республик бывшего Советского Союза поставили таджиков перед жестким выбором — или строить и крепить свое новое независимое таджикское государство, в перспективе способное обеспечить своим гражданам условия для достойной жизни, или же быть обреченными на исчезновение. История XX века очень наглядно показала, что вне рамок собственного государственного образования таджики имеют мало шансов на выживание в качестве этноса. Во всяком случае, на протяжении всего минувшего столетия среда обитания и самореализации таджикского этноса за пределами собственного государственного образования (Таджикской АССР — с 1924-го, Таджикской ССР — с 1929-го и Республики Таджикистан — с 1991 г.) сжималась, как шагреневая кожа. Эта истина и предопределила основную политическую задачу, вставшую перед таджиками после развала СССР, — строительство постсоветского национального государства в качестве необходимого условия собственного выживания как этноса. Следовательно, и об основных политических достижениях периода независимости целесообразно судить прежде всего по тому, насколько успешно эту задачу Таджикистан решал на протяжении последних десяти лет. В этом контексте к основным политическим успехам страны можно отнести такие общие для всех республик региона достижения, как выбор оптимальной модели построения постсоветского государства и формирование основных его структурных элементов. К ним же следует отнести и сугубо таджикский фактор — выход страны из гражданской войны, а также и достаточно успешное решение фундаментальной для всех стран Центральной Азии проблемы — взаимоотношения властей и оппозиции.

* * *

Конечно, если рассматривать проблему чисто в теоретическом плане, то после фактического развала СССР и обретения независимости республика могла развиваться и возводить здание своей новой государственности, реализуя одну из нескольких моделей: прежнюю советскую или альтернативные ей религиозно-возрожденческую, либерально-демократическую и, наконец, национально-возрожденческую.

Что касается первого варианта, то достаточно сказать, что за все годы существования советской власти он реализовывался таким образом, что без соответствующей внешней, то есть российской, идеологической, политической и экономической поддержки оказался попросту неосуществимым. После августа 1991 года, со сменой в России социально-экономического строя, полярным изменением ее политического курса и идеологической ориентации, говорить о подобной поддержке Россией процессов становления нового таджикского государства в рамках данной модели уже не приходилось. Более того, сразу же после августовских событий 1991 года в Москве и на протяжении последующих нескольких месяцев отношение новой российской властной элиты к самой возможности дальнейшей реализации этой модели в Таджикистане было откровенно нетерпимым.

Для Таджикистана, традиционно мусульманской страны, более органичной казалась религиозно-возрожденческая модель становления новой государственности. Во многом благодаря этому обстоятельству политические деятели республики, декларировавшие необходимость реализации именно этой модели, к моменту обретения независимости сумели заручиться поддержкой значительной части общества. Однако военно-политическое противостояние 1992—1997 годов показало, что по различных причинам, в том числе и потому, что за годы советской власти республика ушла далеко вперед по пути светского развития, сегодня основная часть таджикского общества все же не воспринимает идею развития страны в рамках этой модели и создания в республике исламского государства.

Зыбкими выглядят и перспективы либерально-демократической модели развития страны, становления на ее основе новой государственности, прежде всего потому, что сегодня в республике для ее реализации нет ни объективных экономических, социальных и политических, ни субъективных предпосылок. Условия, способствующие их формированию, находятся пока лишь в зачаточном состоянии, и нужно время, вероятно немалое, прежде чем они станут благоприятными.

Опыт прошедшего столетия со всей очевидностью свидетельствует, что независимые государства, возникшие в результате распада больших многонациональных образований, могут состояться как таковые лишь в том случае, когда их становление будет происходить в рамках этно-возрожденческих моделей и соответствующих им принципов, идей и ценностей. Бывшему руководству Таджикистана не удалось, хотя бы на какой-то период, удержать страну в рамках советской модели, а его оппонентам — реализовать комбинацию религиозно-возрожденческих и либерально-демократических моделей (в сентябре 1991-го — ноябре 1992 г.). Последний вариант предпочло (с момента утверждения у власти в конце 1992-го — начале 1993 года) нынешнее руководство республики, расширившее свою социальную базу в ходе реализации положений Общего соглашения о мире, подписанного президентом страны Эмомали Рахмоновым и лидером Объединенной таджикской оппозиции (ОТО) Абдулло Нури 27 июня 1997 года в Москве.

Суть этой модели — создание условий для выживания и укрепления таджикского этноса, а также равных условий для развития проживающих в стране национальных меньшинств на основе построения самостоятельного государства, возрождения, хотя бы в области культуры, былого величия таджиков. Соответствующее идеологическое обеспечение пока остается аморфным, однако некоторые его приоритеты уже обрели определенную завершенность. Это, прежде всего, приоритет национального перед всем наднациональным — мы сначала таджики, а уж потом приверженцы и последователи коммунистической, исламистской, либерально-демократических и прочих наднациональных универсалистских идей и идеологий. Это и последовательное утверждение идеи об исторической связи (и преемственности) нынешнего Таджикистана с государством Саманидов. Это также и подчеркивание идеи предпочтительности построения светского, демократического и правого государства.

* * *

Одно из самых значительных политических достижений периода независимости — формирование новой по своему характеру исполнительной власти, важнейшим элементом которой является институт президентского правления. Начало его формированию было положено еще в советское время: после отмены статьи 6 Конституции СССР политическая роль и значение должности первого секретаря Компартии республики как фактического руководителя Таджикистана стали резко сходить на нет. Одновременно быстрыми темпами повышалась политическая значимость руководителя Верховного Совета как высшего государственного должностного лица. В этих условиях руководитель республиканской компартии Каххор Махкамов стал совмещать высшие партийные и государственные посты, а в декабре 1990 года его избрали на впервые учрежденную высшую государственную должность президента тогда еще Таджикской Советской Социалистической Республики.

После августовских событий 1991 года, под давлением митингующих площадей и улиц, Каххор Махкамов был вынужден уйти с поста президента уже продекларировавшей свою независимость Республики Таджикистан. Вслед за его отставкой было принято решение о новых президентских выборах, в ходе которых таджикистанцам впервые в истории своей страны предстояло определить главу государства прямым и всеобщим голосованием.

Президентская кампания 1991 года изобиловала драматическими перипетиями. Развернувшиеся в ее ходе митинги и контрмитинги, шествия, демонстрации, острейшие парламентские баталии были проявлениями ничем не ограниченной открытой схватки различных общественно-политических сил республики за верховную власть. Однако эта свободная игра политических сил свидетельствовала не столько о высоком уровне развития демократических процессов, сколько о стремительном ослаблении унаследованной от советских времен таджикской государственности. На фоне кризиса и деградации центральной исполнительной власти быстрыми темпами повышалась значимость регионов, различных партий и движений, которые становились альтернативными центрами политической власти.

Нет ничего удивительного в том, что в политических условиях, сложившихся в республике к началу предвыборной кампании 1991 года, с десяток претендентов заявили о своем намерении бороться за президентское кресло. Однако практически сразу эта кампания вылилась в противостояние двух главных претендентов на высший государственный пост — Рахмона Набиева и Давлата Худоназарова — и стоящих за ними общественно-политических сил, преимущественно регионалистских по своей сути. Победу на выборах одержал Рахмон Набиев. Но их результаты не стали переломными в развитии постсоветской государственности таджиков, да и не могли резко изменить этот процесс, остановить (или хотя бы приостановить) ее деградацию, что объективно предопределялось рядом факторов.

Во-первых, к тому времени выяснилось, что республика абсолютно не готова к самостоятельному развитию. Во-вторых, не была решена проблема неравного доступа к верховной власти, а следовательно, и к достаточно ограниченным ресурсам различных региональных политических элит. В-третьих, продолжал набирать силу двуединый процесс эрозии центральной власти и появления новых центров власти. В-четвертых, республика испытывала мощное политическое и информационное давление внешних сил, для которых победа Рахмона Набиева и стоявших за ним политиков и структур была неприемлема — как по политическим, так и по идеологическим мотивам. В-пятых, бросались в глаза негибкость правящей политической элиты и ее "аллергия" на оппонентов, аналогичное отношение к официальной власти самой оппозиции, которая к тому же стремилась слишком быстро решить поставленные задачи, переоценивала свои возможности и не желала (не формально, а на деле) признать результаты выборов легитимными.

Совместное воздействие этих и других факторов взорвало ситуацию. Вспыхнувшая гражданская война привела к окончательной деградации таджикской государственности и фактическому территориально-политическому разделу республики. Логическим завершением этих процессов стало принятое 16 сессией Верховного совета РТ, состоявшейся в конце 1992 года в Худжанде, решение об отказе от президентской формы правления в РТ и переходу к парламентской республике. Руководитель парламента, а им на этой сессии был избран Эмомали Рахмонов, одновременно становился и главой государства.

Двухлетний парламентский период оказался переходным этапом к новому президентскому правлению, вновь восстановленному в ходе выборов, проходивших 6 ноября 1994 года. В борьбе с бывшим премьер-министром страны Абдумаликом Абдуллоджоновым, также претендовавшим на этот пост, победил Эмомали Рахмонов. Главный итог этих выборов в том, что в отличие от кампании 1991 года, они стали мощным ускорителем становления основ таджикской государственности, развития ее властных институтов, определенной консолидации таджикского общества. Однако следует отметить, что оппозиционные политические партии, входившие в самый мощный противостоящий официальным органам блок — Объединенную таджикскую оппозицию, которая вела вооруженную борьбу с правительством страны, в голосовании не участвовали. Это дало повод всем несогласным с официальными властями говорить о недостаточной легитимности избранного президента.

На основе предложений и рекомендаций Комиссии по национальному примирению (КНП) в сентябре 1999 года в Конституцию РТ был внесен ряд изменений и дополнений, в частности, предусматривалось, что глава государства избирается на семь лет. В ноябре того же года Э. Рахмонов был переизбран на новый срок, причем не частью, как это было в 1994 году, а всем населением страны. Таким образом, были окончательно сняты все сомнения относительно легитимности Э. Рахмонова и в еще большей степени укрепился институт президентской власти в качестве доминирующего института политической системы Таджикистана. Параллельно с укреплением президентской власти восстанавливались и структуры исполнительной власти страны. Сегодня это достаточно четкая конструкция из назначаемых президентом председателей (раисов) районных, городских и областных хукуматов (органов исполнительной власти). Эти руководители — представители главы государства на местах и подотчетны лично ему.

* * *

Еще одним важным политическим достижением в рамках формирования элементов новой таджикской государственности следует считать становление постсоветского парламента страны — Маджлиси Оли (Национального собрания) Таджикистана. В этом качестве он сменил функционировавший еще с советских времен и до февральских выборов в 1995 года Шурои Оли — Верховный совет республики. Следует отметить, что Верховный совет РТ последнего созыва, избранный в феврале 1990 года, в отличие от всех предыдущих созывов, был ярок, энергичен, чрезвычайно идеологизирован и политизирован. В 1990—1992 годах, на фоне кризиса центральной исполнительной власти, а затем и таджикской государственности в целом, при повышении политической роли регионов и негосударственных структур он превратился в значительную политическую силу и самостоятельный центр власти.

Кульминацией роста влияния парламента стали упразднение института президентской власти в ноябре 1992 года и переход страны к парламентскому правлению с передачей ему всей полноты верховной власти и подотчетностью (ему же) всех ее структур. Его председатель становился главой государства, а руководители профильных парламентских комитетов фактическими кураторами соответствующих министерств и ведомств.

Однако парламент изначально был непостоянно действующим и непрофессиональным. После политических и военных потрясений 1991—1992 годов, на основе принятых вышеупомянутой худжандской сессией Верховного совета республики, из высшего законодательного собрания, работающего в связке с другими ветвями власти, он превратился в некий законодательно-исполнительный гибрид. Понятно, что такой парламент не мог быть эффективным органом исполнительной власти. В условиях же продолжавшегося вооруженного межтаджикского конфликта и, соответственно, сужения реального регионально-политического представительства в этом органе власти, а также выхода из него (по разным причинам) многих депутатов, не самых последних по своему интеллектуальному потенциалу, жизненному и политическому опыту, он становился все менее репрезентативным и эффективным законодательным органом.

Вместе с тем в его структуре все более явно повышалось влияние руководителя парламента и приданного ему аппарата. Это было обусловлено тем, что в отличие от депутатов они вплотную занимались практически всеми вопросами, связанными с повседневным управлением страной. В 1993—1994 годах аппарат главы государства фактически превратился в высший исполнительный орган власти, в ядро и инструмент постепенного восстановления исполнительной вертикали в масштабах всей республики, за исключением районов, контролировавшихся вооруженной оппозицией. Вполне естественно, что усиление акцента на выполнение исполнительных функций "гибридного" парламента противоречило его исконно законодательному характеру, в рамках парламентских структур нарушался баланс, необходимый между сосуществованием громоздкой ветвью власти, задача которой — законотворческий процесс, и более динамичной исполнительской активностью главы государства и его аппарата.

В складывавшихся обстоятельствах актуальной становилась проблема разделения исполнительной и законодательной ветвей власти, с одной стороны, и трансформации советского по своей сути и форме Верховного совета республики в национальный парламент независимого Таджикистана — с другой. С восстановлением института президентской власти и созданием нового парламента — Маджлиси Оли, выборы в который (как мы упоминали выше) состоялись в феврале 1995 года, эта проблема была решена.

Важная особенность нового парламента заключалась в том, что его работа базировалась на идеологии построения национального таджикского государства. Вместе с тем он не был по настоящему представительным, ибо в него не вошли отказавшиеся от предложения правительства участвовать в выборах политические силы ОТО, которая контролировала значительную часть территории страны. Проблема легитимности парламента и всех других ветвей власти была частично решена тогда, когда ОТО условно признала эти структуры и в апреле 1994 года начала переговоры с правительством, в результате которых в июне 1997 года было подписано соглашение и на паритетной основе создана уже упоминаемая нами Комиссия по национальному примирению. Эта комиссия получила серьезные полномочия на разработку мер по реформированию всех ветвей власти. В частности, по ее инициативе представители ОТО вошли в правительство страны, в органы исполнительной власти на местах и т.д., причем во всех этих структурах им было предоставлено 30% мест.

Один из самых существенных результатов деятельности КНП — выдвинутое ею предложение о преобразовании Маджлиси Оли в двухпалатный, постоянно действующий профессиональный парламент, которое было реализовано в ходе парламентских выборов 2000 года. Они прошли на многопартийной основе и в два этапа: в феврале была избрана нижняя палата — Маджлиси намояндагон (Собрание представителей), а в марте — верхняя — Маджлиси милли (Национальное собрание). В выборах в нижнюю палату по партийным спискам и в индивидуальном порядке приняли участие Народно-демократическая партия (НДПТ), Коммунистическая партия (КПТ), Партия исламского возрождения (ПИВТ), Демократическая партия (ДПТ), Социалистическая партия (СПТ) и "Адолат" (Партия справедливости). Это позволило снять проблему неполного представительства и устранить все сомнения в легитимности выборов. Однако своих представителей в нижнюю палату парламента — Маджлиси намояндагон сумели провести лишь НДПТ, КПТ и ПИВТ.

Через некоторое время после ее формирования в нижней палате начали создавать парламентские фракции. Уже завершили процесс становления и прошли регистрацию две фракции — коммунистов и НДПТ. Причем технократичность нового парламента достаточно высока, так как сравнительно большое число депутатов имеет юридическое или экономическое образование, а ряд народных избранников — бывшие высокопоставленные служащие госучреждений и предприниматели. Что же касается его политического значения, веса и влияния, (особенно нижней палаты), то в этом плане таджикский парламент немногим отличается от парламентов других Центральноазиатских государств. Работающая по созыву верхняя палата — Маджлиси милли, в силу того что она по сути является собранием руководителей исполнительной власти регионов и, несомненно, обладает большим реальным политическим весом. Следует отметить, что создание (напомним, на основе рекомендаций и предложений КНП) верхней палаты обосновывалось необходимостью соблюдать баланс региональных интересов путем делегирования в нее равного числа представителей от всех регионов страны. Региональный принцип ее формирования как нельзя лучше отражает таджикскую реальность. Это, в частности, еще до конца не преодоленная региональная разобщенность, определенное противоречие между декларируемым конституцией унитарным характером государства и фактическим наличием в его структуре элементов федерализма. Кстати, одним из проявлений федерализма в какой-то степени является и сама верхняя палата парламента.

* * *

Становление постсоветского национального государства было возможно лишь при наличии хотя бы минимального уровня национального согласия и национальной консолидации. К сожалению, таджикская реальность была иной. Сразу же после декларирования своей независимости в ходе развернувшейся после вынужденной отставки президента страны Каххора Махкамова кампании по выборам нового главы государства, республика раскололась на два жестко противостоящих друг другу лагеря. В одном оказались сторонники кандидата в президенты Рахмона Набиева, бывшего первого секретаря республиканской компартии, попавшего в опалу во времена Горбачева. Это, в основном, члены Компартии РТ, политические элиты, а также население северных, западных и большей части южных районов страны. В другом — единомышленники Давлата Худоназарова, известного в республике кинорежиссера, председателя Союза кинематографистов и депутата Верховного Совета СССР. За его победу боролись Демпартия, Партия исламского возрождения Таджикистана, политические элиты и население регионов, расположенных к востоку и частично к югу от столицы республики города Душанбе.

Большинство голосов получил Рахмон Набиев. Однако в связи с тем что его оппоненты не хотели признать результаты выборов, еще больше усугубились раскол страны и перманентный кризис государственности. В конечном счете негативные тенденции в общественно-политическом развитии республики привели к трансформации политического кризиса и противостояния в полномасштабную гражданскую войну (май 1992 г.), в результате которой уже к ноябрю того же года страна фактически распалась на самостоятельные регионы, лишь номинально связанные с центром. Выше мы уже отмечали, что прекращение войны и преодоление национального раскола стали важнейшим условием выживания Таджикистана в качестве самостоятельного государства, а таджиков — как этноса.

Осознание этой простой и жесткой истины — один из основных побудительных мотивов инициирования сторонами вооруженного конфликта мирных переговоров, начавшихся под эгидой ООН. В июне 1997 года эти переговоры завершились подписанием Общего соглашения об установлении мира и достижении национального согласия, подведшим черту под пятилетней гражданской войной. Этот документ по праву можно отнести к числу самых значительных политических достижений независимого Таджикистана: его реализация создала необходимые политические условия для прекращения боевых действий и выхода страны из гражданской войны, упрочения основ новой таджикской государственности, постепенного преодоления национального раскола.

Другое не менее значительное и уникальное для Центральной Азии достижение Таджикистана — положительное решение такой фундаментальной проблемы, как отношения между властью и оппозицией. Ее решению способствовало осознание противоборствовавшими сторонами того, что продолжение конфронтации может привести к утрате республикой самостоятельности и даже к ее распаду, а реализовать свои программные цели вооруженным путем абсолютно невозможно, и лишь в условиях мира и стабильности каждая сторона обретет шанс на успех.

Поиск точек соприкосновения, определение общих значимых целей и задач позволили официальной власти и ее оппонентам прекратить войну и найти надежный вариант совместного укрепления государственности, восстановления в стране верховенства закона, подавления инспирированных извне мятежей, преодоления экономических трудностей, развития внешних политических и экономических связей.

Таджикский опыт показывает, что нет таких проблем, которые власти Центральноазиатских государств и их оппоненты не могли бы решить путем переговоров. Диалог с оппозицией не только не ослабляет правящие режимы, но в еще большей степени укрепляет их социальную базу. Привлечение оппозиционных сил к решению общенациональных задач позволяет добиться более значимых результатов и, что самое главное, способствует существенному укреплению независимости страны.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL