ПРАВОВАЯ КУЛЬТУРА И ПОЛИТИЧЕСКИЕ РЕФОРМЫ В СТРАНАХ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

Пауль Георг ГЕЙСС


Пауль Геогр Гейсс, доктор философии, политолог, научный сотрудник Института Ближнего Востока (Гамбург, Германия)


Введение

Правовая культура политических систем основана на определенных моделях (образцах), которые формируют порядок правового регулирования споров между членами общества и оказывают влияние на результаты, скажем так, на вынесение вердикта. Принятый в обществе правовой порядок позволяет функционировать соответствующим институтам и обеспечивает устойчивость правовых интеграционных моделей в политической сфере. Без таких моделей политика как сфера деятельности не могла бы существовать на основе нормативного порядка1. Властные отношения, не регулируемые подобными моделями, создают возможности для развития лишь выгодного темпорального, то есть принятого на данном этапе общественного порядка, при котором абсолютно отсутствует политическая стабильность и который условен, так же как и постоянно меняющиеся в обществе властные отношения и интересы2. Таким образом, отсутствие или наличие правовой культуры, ее использование в прежней или трансформированной форме оказывает исключительное воздействие на политику и предлагает своего рода схему, которой руководствуются политические деятели, разрабатывая свои планы, принимая решения и отвечая на внутренние и внешние вызовы. Правовая культура обеспечивает действие устойчивых принципов регулирования. Они и направляют политическую деятельность в быстро меняющемся мире. В этом смысле правовая культура снижает политическую условность и делает политические ожидания заинтересованных игроков обоснованными3.

В правовых сообществах правовая культура передается из поколения в поколение, и таким образом сохраняются общие для всех правила урегулирования конфликтов и решения споров. В зависимости от степени дифференциации и рационализации этой культуры правовые сообщества могут придерживаться неписаных традиций обычного права, позволяющих мировым судьям решать споры. Эти традиции священны и поэтому весьма устойчивы к любым экономическим и политическим трансформациям. С другой стороны, правовая культура может, как, например, в западноевропейских странах, быть вполне открытой к изменениям норм и правил. Это происходит в том случае, когда процедуры принятия и исполнения закона, а также решения споров институционализированы4. Во всяком случае, установившиеся правовые сообщества обеспечивают внутреннюю потребность граждан уважать общие юридические нормы и подчиняться принятым судебным решениям.

Четкий правовой порядок имеет огромное значение для сохранения стабильности в политической сфере. Формируя политическую культуру общества, он оказывает влияние на политические структуры, которые устанавливают определенные обязательства, касающиеся соблюдения общих правил в политической сфере. Таким образом, обеспечение политической интеграции обществ в условном и меняющемся мире — одна из важнейших функций правовой культуры. Все это верно и для Центральной Азии.

С распада Советского Союза и обретения государствами Центральной Азии независимости прошло 10 лет, а результаты их демократических преобразований, мягко говоря, довольно скромны. Президентские и парламентские выборы 1999 и 2001 годов еще раз показали: Центральная Азия демократии сопротивляется. Даже Казахстан и Кыргызстан, а они, по мнению многих экспертов, наиболее демократические страны региона, на этих выборах не подтвердили свою репутацию поборников демократических реформ. Некоторые западные аналитики, многие дипломаты и политики склонны объяснять медленный ход реформ в Центральной Азии отсутствием у правящей элиты должной политической воли. Кроме того, президентов этих республик обвиняют в том, что они преследуют исключительно личные цели. А это, по мнению упомянутых экспертов, задерживает процесс демократических преобразований5. С этой точки зрения озабоченность глав Центральноазиатских государств сохранением порядка и стабильности интерпретируется не иначе, как политическая идеология легитимизации своих авторитарных режимов. И прямо скажем, небольшой энтузиазм лидеров стран региона в отношении демократизации вызывает суровую критику.

Однако часто не принимают во внимание тот факт, что вряд ли в основе политической деятельности в странах Центральной Азии лежат правовая культура и правовой порядок. Вследствие этого политические споры решаются главным образом политическими средствами, а не правовыми. То же самое можно сказать и в отношении государственного единства: оно не поддерживается приверженностью к соблюдению конституции6 и не может быть защищено военными, которые вмешиваются в политику только тогда, когда сами политики не могут сохранить общественный порядок (так происходило в Турции в 1960—1961, 1971—1972 и 1980 гг.)7. Именно поэтому вопрос о политическом реформировании в регионе неразрывно связан с проблемой установления, изменения или укрепления там правового порядка. Подобные реформы могли бы способствовать правовому регулированию политического плюрализма.

Прежде чем говорить о возможности (или невозможности) преобразовать правовую сферу с помощью политических реформ, хотелось бы кратко проанализировать правовые традиции в странах Центральной Азии, а также влияние на них норм и правил, принятых в царской, а затем и в советской России8. Кроме того, мы рассмотрим вопросы, связанные со строительством и деятельностью правовых структур в новых независимых государствах региона. Проанализировав традиционный правовой порядок, мы расскажем, как стабильный правовой порядок был установлен в европейских странах, а сравнивая предпосылки реформирования в правовой сфере стран Европы и Центральноазиатских государств, приведем свои доводы в пользу того, что именно государство является создателем правовой культуры. И, наконец, выскажем некоторые сомнения по поводу успешного становления правового порядка в государствах Центральной Азии, в случае если они пойдут по пути прямого заимствования западных моделей правовой культуры.

Местные традиции

До завоевания Средней Азии царской Россией в регионе существовало два типа правовой системы. Они, несомненно, оказывали друг на друга определенное влияние, но в их основе лежали совершенно разные принципы. С одной стороны, речь идет об обычном праве, принятом внутри различных племен и передаваемом устно от поколения к поколению. Это зан, торе, нарк, дап или адат9. С другой стороны, оседлое население подчинялось исламскому закону (шариату)10. Если племенные общины принимали ислам, то обычное право внутри таких общин могло включать и некоторые предписания шариата, поскольку мусульманское право может признавать (в определенной степени) и адат. Тем не менее такое взаимовлияние двух типов правовой культуры отнюдь не меняло их основополагающих принципов.

Поскольку племена и племенные союзы являлись правовыми сообществами, их члены разделяли общие взгляды на то, кто будет решать правовые споры и какова процедура урегулирования этих вопросов в соответствии с традициями предков. В зависимости от обстоятельств участвующие в спорах члены племенных общин возмещали ущерб за нанесение телесных повреждений, получали материальную компенсацию или возмещали убытки — например, за кровную месть выплачивали "кровные" деньги (кун или хун) ближайшему родственнику убитого. Таким образом, если представитель племенной общины совершал какой-либо проступок, то община была обязана платить штраф. С одной стороны, между племенами существовала кровная вражда, а с другой — они получали компенсацию. У разных этносов были свои нормы и правила: у туркмен, например, члены племенного союза подчинялись решениям совета старейшин (яшули маслахату), которые принимались на основе обычного права11. А казахи, киргизы и каракалпаки назначали на должности судей глав местных общин (аксакалов) или вождей племен (биев)12.

Шариат же основан на канонических письменных правовых предписаниях, традиционных нормах в толковании улемов — богословов исламского права ханафитской школы. Судебные решения принимали кади (судьи), которых назначали эмиры или ханы. А исполняли эти решения приближенные правителя (правительственные чиновники). В отличие от обычного исламское право основано на идее личной ответственности перед человечеством и перед Богом, при этом делаются различия между правами Аллаха (haqq Allah) и правами человека (haqq adami). Так, четыре из пяти нарушений, влекущих за собой жесткие неотвратимые наказания, посягают на права Аллаха и не могут быть смягчены выплатой "кровных" денег. А в случае прелюбодеяния или грабежа вердикт "смертная казнь" предусматривался только мусульманским процессуальным правом13.

Эти два типа правовой культуры определяли взаимоотношения людей в обществе и семейно-брачные отношения, регулировали доступ к природным ресурсам. Правовые нормы передавались от поколения к поколению. Например, у племенных земледельцев были в общем пользовании колодцы и арыки, что определяло доступ к землям и пастбищам. Каждый год эти права пересматривались. У оседлого же населения, жившего в деревнях, существовала частная собственность (мулк), которую можно было продавать, покупать, дарить и завещать. Поскольку мусульманское наследственное право в отличие от адата предусматривало раздел имущества после смерти его хозяина между женой и детьми умершего, то и крупные и небольшие поместья делились на части, что вело к парцеллярному хозяйству14.

Правовые традиции оказывали влияние не только на общественные отношения, но и на политическую сферу. У туркменских племен йомудов и теке обычное право не предусматривало жесткого распределения политического лидерства. Во время набегов (аламан) на Хорасан, Хиву и Бухару члены племени могли временно подчиняться военному предводителю (сердару) или объединиться под началом избранного хана. Однако соблюдение всей общиной установленных правовых норм отнюдь не означало, что сердары или потенциальные суфийские шейхи (ишаны) могли рассчитывать на прочное главенствующее политическое положение. Традиции были незыблемы, а того, кто пытался что-либо изменить, считали преступником, заставляли подчиниться или же изгоняли из племенной общины15.

В отличие от туркмен казахские племена признавали политическими лидерами лишь прямых потомков Чингисхана — чингисидов, которые наделялись полномочиями управлять казахскими ордами, после того как, в соответствии с политическими традициями ясы, их избирали советом кочевой знати (племенных вождей). Причем в знак избрания совершали обряд поднятия нового руководителя на белой кошме, символизирующий вступление на царство, а затем кусочки этой кошмы вожди уносили с собой как знак общего согласия16. Правопорядок у казахов предусматривал верховное правление чингисидов как легитимное и обеспечивающее подчинение в политической сфере. У киргизов, каракалпаков и кипчаков члены племени подчинялись его вождям, наделенным полномочиями принимать решения по вопросам, связанным с проблемами отдельных племен и племенных союзов. Чингисидов как политических лидеров эти племена не признавали.

До конца XVIII — начала XIX века властные отношения у оседлого населения также строились в соответствии с положениями ясы. Правящие узбекские династии — Мангыты, Минги, Конграты — традиционно избирали чингисидов на высшие посты в Бухаре, Коканде и Хиве. Известный российский востоковед, академик В.В. Бартольд называл эту процедуру избрания верховной власти "игрой в ханов", поскольку те, кого избирали, были по существу политическими импотентами и целиком зависели от поддержки правящих династий17. Однако узбекские правящие династии грубо нарушили эту традицию и стали избирать ханов из членов самой династии. Так, Шах Мурад, представитель династии Мангытов (правил в 1785—1800 гг.), сверг с престола хана Абу-Гази из династии Джанидов, который в 1785 году унаследовал пост правителя Бухары от своего отца. Ильтузар (1804—1806) первым из династии Конгратов принял титул хана в Хиве, при этом он не был прямым потомком Чингисхана. И когда Алим-хан (1798—1810) первым из династии Мингов принял ханский титул и основал Кокандское ханство, это также было нарушением закона политического наследования чингисидов18.

Однако эти новоявленные ханы скоро почувствовали последствия своего неуважительного отношения к установленному правопорядку. Власть хана перестала считаться священной, престол превратился в предмет политических споров. Причем, если ханов из династий Шейбанидов или Джанидов верховными правителями избирали на пожизненный срок, то представители династий Мингов и Конгратов становились ханами лишь на несколько лет19.

В Бухаре правящая династия Мингов ясно сознавала, что наследственная власть чингисидов подходит к концу. Притязания нечингисидов на престол со всей очевидностью показали, что механизм его политического наследования сломался. Следуя предписаниям исламских правителей, укрепляя патримониальные структуры власти и поощряя приверженность мусульманскому праву, Шах Мурад приложил массу усилий, для того чтобы в основу властных отношений положить мусульманскую политическую и правовую культуру20. Как бы то ни было, но и эмир Насрулла-хан (1826—1860) продолжал проводить ту же централизованную политику, то есть распространял нормы шариата на территориях, которые ранее занимали племена. Точно такую же политику проводили и правители из династии Мингов в Кокандском ханстве: Умар-хан (1810—1822) и Худаяр-хан (1845—1858, 1862—1863, 1866—1875). Однако все их старания абсолютного успеха не принесли.

Разнообразие правовых порядков в Средней Азии после ее завоевания царской Россией

Для того чтобы установить в Средней Азии новый политический строй (после ее завоевания царской Россией), необходимо было решить и другие задачи — ввести местное население в рамки единого административного порядка и создать правовые институты, которые смогли бы справиться с возникающими гражданскими и политическими конфликтами. Новая военно-гражданская администрация пыталась решать эти проблемы, призвав на помощь местную власть: деревенских старейшин и волостных начальников, избираемых на три года. Ожидалось, что они будут действовать в рамках местного обычного права или шариата, соблюдать законы Российской империи, а также подчиняться административным указаниям вышестоящих (уездных и областных) властей.

Однако царским чиновникам не удалось установить общий правовой порядок, при котором можно было бы решать юридические споры. Отсутствие единых правовых обязательств и единого права привело к тому, что порядок поддерживался в основном военными средствами. Таким образом, в регионе сложилось пять различных правовых укладов. Обычно сарты жили в деревнях и махалля, все их споры решали кади в соответствии с нормами шариата. Кочевые и полукочевые племена, а также оседлые жители деревень подчинялись обычному праву. Споры решали судьи (бии) или сельские советы (маслахаты). А крестьяне, переехавшие в регион из России, приходили со своими проблемами к сельскому старосте или в волостной суд, а также могли обращаться и в высший сельский суд. Юрисдикция была основана как на имперском законодательстве, так и на российском обычном праве. Казаки, например, создавали самоуправляющиеся общины, так называемые казачьи войска, члены которых жили в станицах и деревнях. И, наконец, последнее (по перечислению, но не по значению): прямое подчинение имперским законам существовало только лишь среди приехавших в регион европейцев, живших в городах, и споры между ними решал мировой судья.

Единственным связующим звеном между коренным населением и европейцами были областные и уездные органы власти. Они занимались урегулированием конфликтов между членами этих двух групп населения. Вопреки мнению некоторых исследователей, считающих, что царские власти не вмешивались в вопросы, которые находились в ведении местных властей21, мы можем привести несколько примеров, подтверждающих обратное22. Что же касается правовых структур, то царская администрация вмешивалась в местные проблемы исключительно в случаях совершения нарушений, которые имперский закон рассматривал как наиболее тяжкие. Так, лишь имперским судам разрешалось вести дела, связанные с самыми серьезными преступлениями: разбой, грабеж, убийство. Царское законодательство отменяло такие суровые (в соответствии с нормами шариата) наказания, как удары хлыстом, отсечение кистей рук или ступней ног, а также смертную казнь. Вместо этого царские суды налагали штрафы, приговаривали к тюремному заключению или за совершение особо тяжких преступлений к ссылке в Сибирь23. В этом плане имперское законодательство вмешивалось, и довольно настойчиво, в работу местных правовых структур.

С другой стороны, царские власти пытались интегрировать местные правовые уклады в правовую систему империи: публиковали сборники законов местного обычного права, систематизировали и классифицировали их для более действенного использования местными судебными органами, для обеспечения гарантий соблюдения законов в местных судах, а также для более действенного контроля со стороны государевых чиновников над принятием судебных решений на местах. Имперское законодательство, как и временное и постоянное законодательство Туркестана, учитывало местные традиции и адаптировало их к своим нормам и правилам.

Однако интеграция традиционных местных порядков в правовую систему империи оказалась делом довольно проблематичным, поскольку традиционные нормы и правила часто абсолютно не совмещались с российскими законами: казахи и киргизы подавали прошения о рассмотрении дел исключительно в гражданские суды, члены которых избирались на основе свободных выборов. Царское же законодательство создавало местные суды по территориальному принципу. Например, сарты имели право подавать дело на рассмотрение назначенному на эту должность кади только в своем административном районе. Если племенные суды решали споры путем определения суммы компенсаций пострадавшим, то имперские суды за совершение аналогичных нарушений предусматривали более жесткие меры, то есть относились к подобным деяниям как к уголовно наказуемым преступлениям и выносили соответствующие приговоры.

С другой стороны, племенные арбитражные суды, назначая при решении споров выплату материальной компенсации, не были знакомы с принципами вынесения наказания, предусмотренными имперским законодательством. Например, туркмены подчинялись только решениям своих родовых маслахатов. Таким образом, решения местных царских судов были для них менее авторитетными, поскольку судьи, назначаемые по правилам царского законодательства, принимали решения также и по делам, не связанным с их родовой принадлежностью. И таким образом, того, кого за убийство уже приговорили к выплате компенсации, по решению имперского суда могли сослать в Сибирь. И вот это несовпадение правовых концепций ставило племенных судей перед дилеммой: потерять доверие местного населения или царских чиновников. В подобных случаях "свои" (племенные) судьи часто старались решать вопросы без ведома царских властей24.

Власть Советов: приоритеты отдаются политике

Советская Россия устанавливала свои порядки: большевики, охваченные идеей быстрых перемен, начали реформировать административную и правовую сферы, ликвидировали шариатские суды, национализировали систему вакф (передача движимого или недвижимого имущества государством или отдельным лицом на религиозные или благотворительные цели). Однако очень скоро стало ясно, что классовая борьба, навязанная большевиками в Средней Азии, отнюдь не противопоставила крестьян хозяевам, а наоборот, вызвала растущее противодействие новому режиму. В результате с введением НЭПа для улучшения тяжелого экономического положения, вызванного голодом и гражданской войной, а также во имя укрепления советской власти в 1921 году в регионе были восстановлены шариатские суды и реанимирована система вакф. Лишь в 1926 году большевики начали активное наступление на местную правовую систему — перераспределяли пахотные земли и луга, то есть отнимали их у элиты и местных богачей (баев) и раздавали беднякам. Дальше больше: началась коллективизация, вся элита попала в разряд "кулаков-реакционеров" и пошла в Сибирь или на смертную казнь. Не избежали этой участи и оставшиеся кади. Таким образом, стержень традиционной правовой культуры был физически уничтожен. Впоследствии положения мусульманского и местного обычного права заменили положениями советского законодательства25.

Советские законы, не подкрепляемые местным традиционным правом, которое повсюду заменяли советским Уголовным кодексом и семейно-брачным законодательством, исполняли политическими средствами и культурно-пропагандистскими методами (введение обязательного обучения, создание литературных языков, разъяснительная работа в молодежных организациях и т.д.). В юрисдикции положения традиционного права были полностью заменены положениями советского уголовного и брачного права. Так, советская власть ликвидировала многоженство и левират, объявила противозаконным ношение чадры и изоляцию женщин от общества, приняла закон, разрешающий вступление в брак только по достижении 18 лет, запретила сватовство и предпринимала все меры к тому, чтобы в корне изменить патриархальные семейные отношения. Уголовное преследование так называемых "традиционных преступлений" должно было навсегда покончить с "реакционными" обычаями и содействовать распространению "прогрессивного" советского образа жизни в бесклассовом обществе будущего.

Рамки статьи не позволяют дать подробную характеристику этой программы "советизации" и показать, что удалось сделать, а что нет. Однако можно сказать, что обычное право и положения мусульманского права продолжали играть в регионе значительную роль. Так, несмотря на все усилия советского режима искоренить местные обычаи, аксакалы, например, еще оставались авторитетной инстанцией при рассмотрении семейно-брачных споров: женитьбы, разводов, похорон. Существовали и махалля, которые принимали немалое участие в общественной жизни (обряд обрезания, свадьбы, похороны, дни памяти и т.д.). Так, на местах обычное право сохранялось и в какой-то степени адаптировалось к новым советским порядкам. Тем не менее, положения как обычного, так и мусульманского права перестали играть какую-либо роль в политической сфере и применяться при решении правовых споров между членами разных общин.

Таким образом, советизация Средней Азии практически покончила с традиционной правовой культурой региона. В отличие от царского режима, который старался интегрировать местный правовой порядок в имперскую судебную систему, Советы делали все возможное, чтобы разрушить правовую культуру коренного населения, свести на нет его уважение к местным правовым нормам и поставить политику над принятыми на местах общими правовыми обязательствами.

Правда, советское правительство создало судебную систему (прокуроры, судьи и т.д.) по западному образцу. Однако подобная институционализация была лишь проформой. Благодаря "авангардной" роли коммунистической партии все назначения на должности в судебные органы проходили через ее структуры, а партийные боссы имели неограниченные возможности влиять на решение суда в пользу "своих людей". И таким образом советская власть лишила правовую культуру, присущую большинству населения, какого-либо политического влияния.

Итак, разрушение правовой системы — самое тяжелое наследие советского режима, которое все еще лежит в основе формирования властных отношений в Центральной Азии, связывает по рукам прозападно ориентированных политиков на местах и не дает им возможности в так называемый переходный период26 действительно сделать шаг к демократии. Кстати сказать, М. Горбачев, пытаясь провести политическую реформу, тогда уже почувствовал отсутствие правового порядка в Советском Союзе. С мая 1988 года установление правопорядка стало главной целью перестройки. Тем не менее ни законы, касающиеся этой сферы, принятые Верховным Советом СССР, ни президентские указы ничего не дали. Чтобы соблюдение политиками, чиновниками, гражданами страны конституционного порядка действительно стало фактором политической и общественной жизни, такой порядок, как основной принцип управления, надо в течение долгого времени вводить в жизнь или с помощью юристов, или же его необходимо установить административно-волевым решением. При попытке демократизировать политическую систему, изначально не связанную с правовой культурой, стало ясно, что горбачевская платформа реформирования весьма непродуктивна. Проводя политические реформы, в основу которых были заложены элементы западной правовой и политической культуры, чуждой советскому обществу, М. Горбачев подрывал целостность государственных структур и ликвидировал базовые предпосылки, необходимые для реализации его программы кардинального изменения страны27.

Поскольку установление правового порядка и укрепление правовых структур общества являются непременным условием организации прочного политического устройства, то вопрос о политических реформах нужно поставить по-другому. Важно выяснить не каким способом демократические реформы в Центральной Азии могут быть проведены и какие препятствия существуют на пути демократизации, а что является двигателем становления правовой системы в новых независимых странах региона и как можно укрепить их правовые структуры. Во главу угла поставлен вопрос не просто об улучшении правовых рамок на местах или о принятии конституционных поправок, позволяющих приблизиться к западным стандартам. И речь отнюдь не о том, какие западные гражданские и уголовные законодательные акты или какой гражданский и уголовный процессуальный кодекс взять за основу новых программ в правовой сфере этих государств. Скорее здесь речь о том, идет ли вперед (и если да, то каким образом) процесс становления правового сознания и соблюдения гражданами и государственными чиновниками общего правового порядка или, наоборот, этот процесс тормозится.

Поскольку правовая культура — синтез правовых и культурных установок граждан, чиновников, политиков, а также экспертов в области права, согласие (или несогласие) всех членов общества соблюдать правовой порядок будет зависеть и от того, каким образом этот порядок соответствует их культурной ориентации и насколько интегрирует граждан страны. Так, с помощью политических реформ, направленных на укрепление правовых институтов, нельзя привнести в общество правовую систему извне, поскольку эти реформы должны брать за основу существующую в обществе культурную и правовую ориентацию. Тем не менее при трансформации этой сферы можно в какой-то степени учитывать политический опыт западных стран.

С официальной точки зрения установление западной правовой культуры, основанной на соблюдении законности, шло по двум направлениям. Таким образом, в западных странах сформировались различные отношения между обществом и государством: с одной стороны, англо-американская правовая культура, созданная в ходе эволюционного развития общего права (Common Law) — системы права, сложившейся в Великобритании в XIII—XIV веках (еще до организации государственных структур) и постепенно ограничивавшей власть короля и нарождающейся бюрократии. Во время "Славной революции" в Англии (1688—1689) йоменам (свободным крестьянам) и мелкопоместному дворянству удалось добиться главенствующего положения парламента и восстановления Общего права как уважаемого всеми гражданами страны правопорядка, стоящего над королем и парламентом. Основой такого правового устройства стали независимые суды и монопольное право независимых профессиональных адвокатов (солиситоров и барристеров).

На европейском же континенте правовой порядок был установлен в рамках абсолютной монархии, когда в союзе с нарождающимся гражданским капитализмом и госслужащими, воспитанными на универсальном римском праве, обществу удалось аннулировать деятельность органов сословного представительства, а также искоренить местные правовые нормы и традиции. И в обоих случаях универсальные правовые нормы вытекали из конституционной формы правления28.

Если соотнести эти два типа правовой культуры с положением в правовой сфере стран Центральной Азии, то следует признать, что эволюционное развитие обычного права в направлении правовой интеграции властных отношений и ограничение государственной власти никак нельзя назвать политическим выбором государств региона. Как уже упоминалось, при царском режиме влияние обычного права было довольно ограничено, а в советское время нормы обычного права совсем потеряли свое политическое значение. По этой причине, а также в связи с попытками внедрить западные правовые понятия и концепции, совершенно не совместимые с устоявшимися местными обычаями, вряд ли окажется успешным создание в странах региона гражданского общества по западным меркам или по англо-американскому образцу. Так, многочисленные неправительственные организации могли бы более или менее эффективно решать социальные, экономические и экологические проблемы обнищавшего населения. Однако таким неправительственным структурам не удастся преодолеть партикуляристские принципы и взгляды как тех, кто обращается за помощью в правовые сферы, так и тех, кто в этих сферах работает29. Таким образом, есть все основания предположить, что в странах региона именно государственная власть (причем сильная, а не слабая), но отнюдь не государственные чиновники, способна создать правовой порядок, и только она в состоянии решить вопрос о принятии чиновниками и населением в целом общих для всех обязательств соблюдать правовые нормы.

С этой точки зрения мы бы хотели рассмотреть следующий вопрос: с обретением республиками независимости содействовала ли политика их правительств укреплению правовых структур этих государств и если да, то каким образом?

Правовая культура и политические реформы в новых независимых республиках

После того как страны региона объявили о своем суверенитете, их правящие политические элиты фактически не поставили во главу угла борьбу за национальную самостоятельность, поскольку практически целиком зависели от союзной экономики и финансовых вливаний из Центра. Так же, как и в 1924 году, судьбу Центральноазиатских республик в декабре 1991 года решали (только на сей раз в Минске) внешние политические силы. Тем не менее (за исключением Таджикистана30) их политические лидеры ясно осознали, что коммунистический строй больше не может обеспечивать нормативную базу в государствах региона, и стали разрабатывать свои программы национального устройства.

Стремясь получить международное признание в различных международных организациях и участвовать в их работе, политические элиты Центральноазиатсих государств также понимали, что для легитимизации своей власти как внутри страны, так и во внешнеполитической сфере необходимо разработать конституцию государства. Ведь процесс ее создания, широкое обсуждение конституционных основ и типа государственности, а также перспектив развития каждой из этих стран могли бы обеспечить некоторую связь с досоветскими и даже с существовавшими до завоевания Средней Азии Россией местными политическими традициями и сократить разрыв между местными правовыми сообществами и государственными структурами. Однако ни в одном из независимых Центральноазиатских государств такого широкого обсуждения не проводили. В большинстве стран конституции представляли собой не что иное, как компиляции различных западных моделей, подготовленные при участии западных экспертов в области права и принятые в кулуарах политической властной элиты. Благодаря сильной президентской власти нишу подготовки проекта основного закона заполнили именно американская и французская конституции.

Таким образом, практически даже места не осталось для политического экскурса в политический опыт самого региона, не было и полемики о том, как лучше встретить политические вызовы, которые еще ожидают Центральноазиатские страны. Вместо этого политические лидеры продолжают соизмерять свой опыт с худшими в этой сфере концепциями Запада, с которыми их познакомил марксизм-ленинизм, представив в лучшем свете не самые оптимальные варианты развития, и которые средства массовой информации в эпоху гласности широко распространили в правдоподобном виде31.

Напряженные этнические отношения, страх перед исламистскими группировками и ярко выраженный региональный антагонизм вынудили правящие элиты отказаться от организации широких конституционных дебатов. Таким образом, новые независимые государства упустили шанс принять менее декларативные, по сравнению с советскими, конституции, которые хотя бы как-то отражали правовое сознание граждан, а также их политические обязательства перед законом.

Местные традиции присутствуют в конституциях лишь символически. В преамбуле к Конституции Казахстана (1995 г.) речь идет о "народе Казахстана, объединенном общей исторической судьбой… на исконной казахской земле", ценности казахского народа определяются как "свобода, равенство и согласие", а "народ Казахстана" именуется именно как "гражданское общество". Но на казахский язык этот термин перевести довольно трудно32.

В преамбуле к Конституции Туркменистана (1997 г.) говорится: "народ Туркменистана" выражает "верность заветам предков", высший представительный орган по конституции (ст. 45) — Халк маслахаты (так назывались советы старейшин в доцарское время). В отличие от Конституции Республики Таджикистан, в которой нет, кроме самого названия титульной нации, никакого упоминания о местных традициях (эту конституцию вообще можно отнести к любому народу), Конституция Кыргызстана (1998 г.) содержит много положений, касающихся местных обычаев. Например, в преамбуле говорится, что "народ Кыргызстана стремится к обеспечению национального возрождения кыргызов", которые "по заветам предков должны жить в единстве, мире и дружбе" и которые "выражают свою приверженность всеобщим правам человека и национальным нравственным ценностям". В статье 26 (1) зафиксировано, что семья — "основная ячейка общества", которая является "главным предметом заботы общества и основным предметом защиты закона". Положение Основного закона, гласящее, что "забота о детях и их обучение — обязанность и гражданский долг родителей", свидетельствует о том, что характер принимаемых в странах региона конституций уже меняется, они становятся не такими декларативными. В Конституции Кыргызстана говорится о правовых обязательствах, выполнение которых — гражданский долг населения республики. Таким образом, здесь уже осязаемым стало всеобщее понятие гражданства, основанное на культурной ориентации народа и способное сплотить общество. То же подтверждается и в пункте 3 ст. 26, который провозглашает святым долгом народа Кыргызстана уважать старших и помогать близким.

Если в государстве правовые структуры работают и все общество согласно выполнять правовые нормы, то такие установки, как уважение к старшим, использование их жизненного опыта, забота о семье, станут частью правовой культуры. В этом отношении восстановление на местном и общегосударственном уровне, скажем в Туркменистане, традиционных институтов, например, маслахатов, которые когда-то решали вопросы местных этнических общностей, совершенно не достаточно, поскольку маслахаты не получили от С. Ниязова мандата, четко определяющего их возможности и рамки участия в политической и правовой деятельности. Им лишь позволено обсуждать вопросы национального возрождения и будущего развития страны33. Обязательства перед государством получат свое оформление, скорее всего, в том случае, если традиционные правовые институты будут функционировать в рамках государственного правления.

В отличие от маслахатов генгеши (собрания) выступают в качестве органов местного самоуправления в селах и городах. Возглавляемые арчинами (старейшинами), которые занимают эту должность на выборной основе, а курируются генгеши районными и городскими хакимами, назначенными на эти посты, эти собрания занимаются сбором налогов на местах, утверждают местные бюджеты и принимают решения по экономическим вопросам, а также по проблемам, связанным с экологией данного ареала. Кроме того, они стоят на страже местных обычаев и принятых нравственных норм, а также вправе исключать из местных общин злостных нарушителей. При этом они могут выполнять некоторые функции госучреждений34.

Еще один интересный пример интеграции местных обычаев в государственные структуры — узбекские махалля как единица местного управления35. С 1993 года их начали открывать во всех сельских населенных пунктах и в городских кварталах Узбекистана. Возглавляют эти структуры председатели и секретари (и те и другие получают за это зарплату). Круг их обязанностей: распределение социальных пособий малооплачиваемым гражданам, которые живут на территории махалля, а также вопросы, связанные с жизнью на местах (свадьбы, школы, строительство дорог, судоустройство, финансы и т.д.). До того времени махалля руководили неофициально признанные аксакалы, уважаемые всеми жителями данной территории. Они решали возникающие вопросы и были своего рода посредниками между конфликтующими сторонами.

Но создание махалля не следует понимать лишь как распространение единого государственного контроля над жизнью на местах. Во всяком случае, это пытаются доказать Массикар и Тревизани. Они оперируют понятием "командное государство, основанное на обязательном подчинении и контроле и концептуально противостоящее общественным структурам"36. Этот узбекский проект мог бы сократить разрыв, который существовал между государственными организациями и общественными структурами еще в Бухарском ханстве, сохранился при царском режиме и уцелел даже в советское время. Успех подобной административной реформы зависит от того, как сложатся отношения между аксакалами и махалля. Если они найдут общий язык и научатся вместе работать, а махалля будет защищать интересы своей общины в хокимиятах, то пропасть между государством и местными общинами уменьшится и у всего общества постепенно будет формироваться уважение к правовому и политическому порядку.

Тем не менее при проведении действительно серьезной судебной реформы в правовую систему необходимо интегрировать опыт и общественную значимость старейшин. Мнение старейшин уважают все члены общины, и если аксакалы будут играть значительную роль в правовой системе, то отношение к ним можно будет перенести и на всю эту систему. Например, аксакалов целесообразно назначить консультантами при гражданских и уголовных судах. У туркмен подобная реформа могла бы сохранить традиции яшули маслахатов (советов старейшин).

Заключение

Мы использовали достаточно яркие примеры того, как в странах Центральной Азии можно провести политические реформы, направленные на укрепление их правовой культуры и правовых структур. Полезными здесь могут оказаться и западные модели. Однако ни в коем случае нельзя следовать им слепо, целесообразно использовать их лишь в контексте местных культурных традиций.

В Узбекистане и Таджикистане интеграция мусульманских традиций — дело для светских политических элит трудное, поскольку исламистские группировки выдвигают на первый план мусульманское право в качестве исторического опыта и точки отсчета социальных и политических реформ. Тем не менее политический порядок вряд ли будет прочным, если политическим элитам не удастся интегрировать в государственный правовой порядок убеждения и взгляды мусульман, а также элементы мусульманской правовой культуры. Делать это нужно избирательно, но вместе с тем необходимо добиться того, чтобы интересы народа отождествлялись с правовыми нормами.

И если в ближайшей перспективе правовая культура будет развиваться, то это, скорее всего, произойдет благодаря сильному государству, которое способно обеспечить подчинение закону и установить на всей территории страны всеобщие правовые нормы. Сформированные таким образом процессуальные нормы могли бы стать важными предпосылками для предоставления относительной политической свободы.

С другой стороны, сильные государственные структуры не могут автоматически гарантировать успешное установление прочного политического порядка. Часто такой порядок сводится в основном к ужесточению контроля над населением страны, укреплению силовых структур и наступлению на права человека. Сегодня такие тенденции наблюдаются и в странах Центральной Азии.

Учитывая прочность патриархальных общинных структур, нельзя рассчитывать на то, что успешное проведение реформ в правовой сфере позволит создать конституционное государство европейского типа, основанное на всеобщем правовом порядке и индивидуализации правовых структур. Опыт японцев наглядно демонстрирует, что ныне действующая единая государственная правовая система никак не подразумевает ни индивидуализации общества, ни преодоления существующей системы клиентелы. Именно из-за слабого правового регулирования и сильно выраженных условностей такие структуры, как, например, японское сообщество деловых людей, решают спорные вопросы, касающиеся прав наемных работников, неофициально, избегая обращений в государственные правовые организации37. Прочность социально-культурных традиций и установок позволяет с полным основанием говорить о том, что институт клиентелы останется одним из составных элементов политической культуры стран Центральной Азии, даже если реформы в правовой сфере республик региона пройдут успешно и сформируется более ясная и четкая правовая система.


1 Нормативный порядок — основа любого общества. И это не только аргумент, связанный с утверждением сторонников "теории социального действия", что для нормального существования и развития социальной системы ей необходимо выполнять инвариантный набор функций, известный как структурно-функциональная сетка "эйджил" (см.: Parsons T., Bales R.F., Shils E.A. Working Papers in the Theory of Action. Glencoe (Ill.), 1957), но и теоретическая выкладка, которая стара, как и сама научная дисциплина социология. Основатель французской социологической школы Эмиль Дюркгейм в своей классической работе "О разделении общественного труда" (см.: Durkheim E. De la division du travail social: Étude sur l’organisation des sociétés supérieures Paris, 1893; английское издание: Durkheim E. The Division of Labour in Society. New York, 1933) акцентировал внимание на нормативном характере как сегментарных, так и организованных, прогрессивных обществ. По Дюркгейму, нормативная структура социального порядка проявляется в механической солидарности высоко сегментарных первобытных обществ и в органической солидарности индустриальных обществ, основанных на разделении труда и дифференцировании статусов и ролей внутри общества. Сторонники утилитаризма, оценивающие явления лишь с точки зрения их полезности, вообще исключают нормативный аспект из своих объяснений и доказательств. Они исходят из того, что существует явный или скрытый общественный договор, гарантирующий максимальную выгоду (или максимум полезности) большинству членов общества. Однако Дюркгейм доказывает, что общественные отношения, вытекающие из контракта между индивидуумами, никогда не смогут стать основой прочного самодостаточного социального уклада. Если общество зависит исключительно от соглашения между индивидуумами, в основе которого лежат сиюминутные интересы, то оно никогда не будет стабильным (см.: Durkheim E. The Division of Labour in Society. P. 201; Bellah R.N. (ed.). Emile Durkheim on Morality and Society. Chicago — London, 1973. P. 87—88; Zapf W. (ed.). Theorien des sozialen Wandels. Köln — Berlin, 1969. P. 41).

2 Дифференциацию между организованным нормативным и существующим порядком провел американский социолог-теоретик Т. Парсонс в своей известной работе "Структура социального действия" (см.: Parsons T. The Stucture of Social Action. New York, (1937) 1949. P. 91). Автор говорит, что не каждый социально-общественный уклад можно назвать самодостаточной системой и что, по крайней мере, в основе устойчивого порядка должны, хотя бы в какой-то степени, лежать нормативные обязательства членов общества к принятому правовому порядку (см.: Alexander J.C. The Modern Reconstruction of Classical Thought: Talcott Parsons. В кн.: Theoretical Logic in Sociology. Vol. 4. Berkeley — Los Angeles, 1983. P. 20—27).

3 См.: Münch Richard. Theorie des Handelns. Zur Rekonstruktion der Beiträge von Talcott Parsons, Emile Durkheim und Max Weber. Frankfurt, 1992 (1984). P. 327—363.

4 См.: Luhmann N. Legitimation durch Verfahren. Frankfurt, 1993.

5 См., например: Polat A. Karimov Will Stay in Office, but Recent Elections Sent Mixed Messages // Central Asia Monitor (CAM), 2000, No. 1. P. II; Goble P. How Authoritarian Regimes Use Elections // CAM, 1999, No. 6, p. II; 106th Congress 2d Session, House Concurrent Resolution 397, House of Representatives, 30 October 2000; Statement of the National Democratic Institute (NDI), "International Election Observer Delegation to Kyrgyzstan’s October 29, 2000 Presidential Election", Bishkek, 31 October 2000; Presidential Elections 29 October 2000 — Final Report. Warsaw: OSCE Office for Democratic Institutions and Human Rights (Kyrgyz Republic), 16 January 2001.

6 См.: Sternberger Dolf. Verfassungspatriotismus. Frankfurt, 1990.

7 См.: Steinbach Udo. Unter der Hypothek der Tradition — das türkische Experiment mit der Demokratie. В кн.: Tetzlaff Rainer (Hrsg.). Perspektiven der Demokratisierung in Entwicklungsländern. Hamburg, 1992. Р. 33—54.

8 Автор этих строк уже проводил анализ правовых традиций народов, населявших Среднюю Азию в период до ее завоевания Россией, и рассматривал влияние царской военной администрации на правовую культуру региона (см.: Geiss P.G. Communal Commitment and Political Order in Change: The Pretsarist and Tsarist Central Asia. Unpublished PhD, University Vienna, 2000a). В этой статье заметки о влиянии советской России на правовую культуру региона и на ее трансформацию в отдельных республиках носят предварительный характер. В настоящее время автор (в рамках проекта Гамбургского института Ближнего Востока — "Communal Commitment and Political Order in Change: The Soviet and Independent Central Asia" ("Общественные обязательства и трансформация политического порядка: советская Средняя Азия и независимые государства Центральной Азии") более систематизировано исследует это влияние.

9 Адат — обычное право у некоторых мусульманских народов. Туркмены называли его торе или дап, степные кочевники-казахи — зан, а киргизы — нарк.

10 В отличие от племенных правовых структур правовая система оседлого населения основывалась на правах и обязанностях, выработанных на основе статуса общего местожительства и принадлежности к городским или сельским соседствующим друг с другом кварталам (махалля), которые в досоветские времена также представляли собой религиозные исламские общины (см.: Geiss P.G. Mahallah and Kinship Relations. A Study on Residential Communal Commitment Structures in Central Asia of the Nineteenth Century // Central Asian Survey (CAS), 2001, Vol. 20, No. 1. P. 97—106).

11 См.: Geiss P.G. Turkman Tribalism // CAS, 1999, Vol. 18, No. 3. P. 347—357.

12 Подробнее об обычном праве см.: Levchine A. de. Description des Hordes et des Steppes des Kirghiz-Kazaks ou Kirghiz-Kaissaks. Paris, 1840. P. 339—406, 467—509; Radloff W. Aus Sibirien. Lose Blätter aus dem Tagebuch eines reisenden Linguisten. Band 1. Leipzig, 1884. P. 523—526; Гродеков Н.И. Киргизы и каракиргизы Сырдарьинской области. Ташкент, 1889; Куфтин Б.А. Киргизы — казахи: культура и быт // Этнологические очерки центрального музея народоведения, № 2 (Москва, 1926). С. 8—9; Riasanovsky V.A. Customary Law of the Kirghiz // The Chinese Social and Political Science Review, 1937, Vol. XXI, No. 2. P. 190—220; Абрамзон М. Киргизы и их этнические и историко-культурные связи. Фрунзе, 1990 (1971). С. 171—178.

13 Нарушения же прав человека (убийство, нанесение телесных повреждений, материального ущерба) по шариатскому закону можно было искупить выплатой компенсаций (см.: Dilger K. Tendenzen der Rechtsentwicklung. В кн.: Ende W., Steinbach U. (ed.). Der Islam in der Gegenwart. München, 1984. P. 203).

14 Одно из более систематизированных исследований по проблемам наследственного права и раздела имущества — работа Н.А. Кислякова "Наследование и раздел имущества у народов Средней Азии и Казахстана (XIX — начало XX века)", изданная в Ленинграде в 1977 году; см. также: Изразцов Н. Обычное право ("адат") киргизов Семиреченской области: семейные союзы // Этнографическое обозрение (издание этнографического отдела императорского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии, состоящего при Московском университете), 1897, № 3. С. 67—94.

15 См.: Geiss P.G. Turkman Tribalism. P. 347—348.

16 См.: Levchine A. de. Op. cit. P. 374—375; Radloff W. Op. cit. P. 516; Румянцев П.П. Киргизский народ в прошлом и настоящем. Спб., 1910. С. 19.

17 См.: Бартольд В.В. История культурной жизни Туркестана (1927 г.). В кн.: Сочинения. Т. II. Ч. I ("Общие работы по истории Средней Азии — Работы по истории Кавказа и Восточной Европы). М., 1963. С. 283; см. также: Boukhary Mir Abdoul Kerim. Histoire de l’Asie. Afghanistan, Boukhara, Khiva, Khoqand depuis les dernière années du règne de Nadir Chah, 1153, jusqu’en 1233 de l’hégire, 1740—1818 A.D. (Texte persane, publié d’après un manuscrit unique, avec une traduction française accompagnée d’une introduction, des notes et appendices, ed. by Ch. Schefer, Amsterdam, 1970 (Paris, 1876)). P. 178—180.

18 См.: McChesney R.D. Central Asia: Foundations of Change. Princeton (N. J.), 1996. P. 124—141; Manz B.F. The Development and Meaning of Chaghatay Identity. В кн.: Gross Jo-Ann (ed.). Muslims of Central Asia. Expressions of Identity and Change. Durham — London, 1992. P. 27—45. Узбеки стали называться "узбеками" в XVI—XVII веках, после того как поддержали притязания династии Шейбанидов на принадлежащее чингисидам право наследовать престол. С этими притязаниями было далеко не все просто, поскольку Шейбаниды имели связи с Джанидами только по материнской линии. Казахи же получили свое название, поддержав притязания на верховную власть Шейбанидов-Джохидов. Другие племена, которые в этом вопросе взяли сторону Джагатайсих чингисидов, назывались монголами. Эти "этнонимические" термины относились лишь к политической приверженности членов племени и к признанию ими легитимности притязаний на верховную власть. Например, притязания Ильтузара или Алим-хана для узбеков были неприемлемы, в то время как оседлым племенам — сартам или таджикам, а также киргизам или каракалпакам политические претензии этих правителей были совершенно безразличны, поскольку для них вообще такого рода притязания не имели значения.

19 Например, в Кокандском ханстве за 75 лет его существования сменилось 10 ханов (всего было 12 сроков ханского правления). Шесть из них были убиты в борьбе за власть, один подвергался преследованиям, еще одного дважды изгоняли, и в конце концов третий срок своего правления он закончил в России, вдали от родины; его сына, последнего правителя Коканда, постигла та же участь.

20 Некоторые исследователи сомневаются в том, что уже Шах Мурад называл себя эмиром, поскольку в надписи на его могильном памятнике этот титул не упоминается. Согласно этой точке зрения, титул амира аль-му'минина был присвоен ему только после его смерти, а первым эмиром из династии Мангытов стал сын Шаха Мурада — Гейдар.

21 Carrère d’Encausse H. Organizing and Colonizing the Conquered Territories. В кн.: Allworth E. (ed.). Central Asia. 130 Years of Russian Dominance. A Historical Overview. Updated third edition. Durham and London, 1994 (1967). P. 159.

22 Царские власти неоднократно вмешивались в решение вопросов на местном уровне. Они разрушили экономику казахов-кочевников, аннулировали институт ханства и сословие султанов, ограничили политическое влияние биев рамками волостных поселений, способствовали переходу кочевых племен к оседлому образу жизни, ввели такие правовые нормы, как личная ответственность и ответственность деревень — отдельных административных единиц, создали русско-казахские школы. В Закаспийском регионе царское правление уничтожило трайбализм, то есть обособленные племена, во главе которых стояли вожди, кровную месть как ответ на оскорбление, ввело личную ответственность за нарушения, считавшиеся уголовными по имперским законам. Российские власти заставили ранее независимых и не признающих никаких прочных властных отношений туркмен подчиниться царскому режиму. Установление в Туркестанском генерал-губернаторстве военно-гражданских административных порядков и проведение там земельной и налоговой реформ лишили экономического и политического влияния всех, кто когда-либо его имел, за исключением исламской верхушки, и превратили тысячи безземельных крестьян в землевладельцев. Эти и другие вмешательства в дела региона, например, увеличение объемов торговли, капитализация экономики, широкое внедрение новых технологий в сельское хозяйство совершенно изменили жизнь многих народов Средней Азии (см.: Geiss P.G. Communal Commitment and Political Order in Change: The Pretsarist and Tsarist Central Asia. P. 257—311).

23 См.: Временные законодательные акты Туркестанского генерал-губернаторства, §§ 129—133, 214—233.

24 См.: Geiss P.G. Communal Commitment and Political Order in Change: The Pretsarist and Tsarist Central Asia. P. 282—284, 287—298.

25 Наиболее всеохватывающим исследованием культурных изменений в Центральной Азии все еще остается книга: Bacon E. Central Asians under Russian Rule. A Study in Culture Change. Ithaca — New York, 1966. P. 116—188.

26 Как на Западе, так и в Центральной Азии при обсуждении властных отношений в регионе, когда говорят о процессе политического реформирования, употребляют термин "переходный", однако вкладывают в это разный смысл (см.: Geiss P.G. Western and Local Political Discourse on Authority Relations in Central Asia // CAM, 2000b, No. 6. P. 1—6).

27 В своей автобиографии М. Горбачев признал, что понял это, когда было уже слишком поздно: "К сожалению, с опозданием стал мне ясен и еще один, может быть, главный довод. Как порой ни совершенны создаваемые теоретиками и политиками государственные конструкции, они могут не заработать, если не найдут понимания и опоры в политической культуре общества и психологии народа. За многие десятилетия у нас сложился своего рода культ Политбюро и генсека, требующий беспрекословного подчинения исходящим от них приказам и указаниям. То, что это авторитетный источник власти, который и почитали и которого страшились, как бы иссяк, сразу же отразилось на государственной дисциплине" (Горбачев М. Жизнь и реформы. Книга 1. М., 1995. С. 484).

28 См.: Münch R. Die Struktur der Moderne. Grundmuster und differentielle Gestaltung des institutionellen Aufbaus der modernen Gesellschaften. Frankfurt, 1992 (1984). P. 284—295.

29 См.: Abramson D.M. Aid in Uzbekistan // CAM, 1999, No. 6. P. 1—11.

30 О причинах гражданской войны в Таджикистане см.: Akbarzadeh Sh. Why Did Nationalism Fail in Tajikistan? // Europe-Asia Studies, 1996, Vol. 48, No. 7. P. 1105—1129.

31 См.: Geiss P.G. Western and Local Political Discourse on Authority Relations in Central Asia. P. 1—6.

32 В Конституции Кыргызстана население также определяется как гражданское общество (гражданык кум), здесь терминология заимствована из русского языка.

33 См.: Мусаев О. Строительство демократических институтов в независимом и нейтральном Туркменистане. В кн.: Демократия и право. Т. 2. Ашгабад: Туркменский национальный институт демократии и прав человека при президенте Туркменистана, 1998. С. 78—79.

34 См.: Кадыров Ш. Туркменистан: четыре года без СССР. М., 1996. С. 94—97.

35 См.: Арифханова З. Традиционные сообщества в современном Узбекистане // Центральная Азия и Кавказ, 2000, № 4; Massicard E., Trevisani T. Die usbekische Mahalla zwischen Staat und Gesellschaft (FU-Berlin — Institut für Ethnologie — Schwerpunkt Sozialanthropologie: Sozialanthropologische Arbeitspapiere, Nr. 73, Berlin 1999).

36 Massicard E., Trevisani T. Op. cit. С. 15—20.

37 См.: Hirowatari S. Das japanische Rechtsverständnis und die Gemeinschaftsbezogenheit. В кн.: Schweidler W. (ed.). Menschenrechte und Gemeinsinn — westlicher und östlicher Weg? Weingarten: Ergebnisse und Beiträge der Internationalen Expertentagung der Hermann und Marianne Straniak-Stiftung, 1996 (Sankt-Augustin, 1998). P. 385—400.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL