НЕКОТОРЫЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ЦЕНТРАЛЬНОАЗИАТСКОЙ ГЕОПОЛИТИКИ

Фарход ТОЛИПОВ


Фарход Толипов, доцент Университета мировой экономики и дипломатии (Ташкент, Узбекистан)


Введение

Центральная Азия ныне подвержена фундаментальной геополитической трансформации. Меняется ее геополитический статус в международной системе, между глобальными и региональными державами разворачивается новая "большая игра", которая во многом отличается от предыдущих геополитических игр. Во-первых, число "игроков" увеличилось с двух до нескольких. Во-вторых, сами государства региона превратились из объектов в субъекты центральной и южно-азиатской геополитики. В-третьих, эта игра, помимо присущих традиционных военных угроз, сопровождается появлением и распространением новых проблем в региональной безопасности. Среди них: международный терроризм, религиозный экстремизм, транснациональная организованная преступность, контрабанда наркотиков и оружия (в том числе и оружия массового поражения), экологические бедствия, неконтролируемая массовая миграция людей и поток беженцев и т.д. И, наконец, в-четвертых, нынешняя геополитическая "большая игра" перерастает, так сказать, в очень большую игру, что связано с формированием нового мирового порядка в условиях глобализации. Следовательно, ее цели и правила не могут быть подобными тем правилам и целям, которые характеризовали прежние "большие игры".

Сегодня вряд ли корректно и целесообразно геополитические процессы в регионе рассматривать по формуле "игра с нулевой суммой", так как геополитический анализ не может сводиться лишь к констатации несовместимости интересов акторов или предсказаниям "балканизации" региона. Такой анализ должен содержать определенную постановку и оптимальные варианты решения задач сближения этих интересов и предотвращения различного рода международных конфликтов. Другими словами, при рассмотрении этой проблематики сквозь призму политики "выигрыш-выигрыш", геополитический анализ может подняться с уровня дескриптивного (описательного) на уровень прескриптивный (предписывающий, рекомендующий).

После того как страны региона вышли из одной формы зависимости (имперского типа), они рискуют впасть в иную ее форму — в зависимость геополитического типа. Первый тип подчиненности носил, если так можно выразиться, эксклюзивный характер: тогда на территории нынешней Центральной Азии доминировала и определяла политический и экономический порядок только Россия. Второй тип зависимости может оказаться инклюзивным по характеру, то есть по сути быть вызванным включением в борьбу многих акторов, в том числе и самих Центральноазиатских стран. Трансформация геополитического статус-кво в этих республиках, по большому счету, может происходить в одном из двух направлений: либо регион становится "яблоком раздора", либо — "трубкой мира". В решающей степени это будет зависеть от выбора региональной стратегии всеми пятью государствами Центральной Азии.

Информационно-идеологическое измерение

Драматические трансформационные процессы, связанные с поиском нового статуса в региональной и в более широкой, международной системе, породили новое по своей сути социально-политическое явление для рассматриваемого региона — информационно-идеологическое столкновение. Последнее, в свою очередь, в значительной мере направляет разворачивающуюся геополитику и в то же время востребовано ею, поскольку создает соответствующее общественное мнение и политические установки. Это столкновение выразилось в различных интерпретациях национальной и региональной истории, описаниях действительных и возможных интересов акторов центральноазиатской геополитики, наконец, в ожиданиях и прогнозах различных сценариев относительно стратегической ориентации государств региона.

Рассмотрим эту информационно-идеологическую составляющую подробнее. Наиболее часто обсуждаемым вопросом, всплывающим в разнотипных научных и журналистских публикациях, стал предсказываемый некоторыми авторами так называемый узбекский гегемонизм (или экспансионизм, доминирование) в Центральной Азии, на признаки и угрозу которого указывается, а его характер описывается во многих аналитических работах. Так, например, профессор Вашингтонского института стратегических и международных исследований Ш. Хантер пишет, что "даже при поддержке Запада шансы Узбекистана достичь своих целей (установить свою гегемонию — Ф.Т.) нельзя гарантировать, потому что в противовес узбекско-западному альянсу, особенно на фоне ухудшающихся российско-западных отношений, может возникнуть ведомая Россией коалиция, цель которой — противодействие узбекскому экспансионизму"1.

Аналогичную мысль высказывает и автор из Кыргызстана И. Гребенщиков: "…в восприятии кыргызских дипломатов не Афганистан, а соседний Узбекистан является страной с наибольшим индексом опасности для Кыргызстана… Логичным заключением могло бы стать то, что Кыргызстану следовало бы пойти на сближение с Таджикистаном, который, будучи окутан узбекскими границами, находится еще в более сложном положении"2.

Взгляд из Казахстана: "Казахстан не желает портить свои отношения с Таджикистаном. Помимо всевозможных сфер сотрудничества последний является для РК потенциальным союзником по противодействию экспансии Узбекистана, поскольку сам испытывает ее на себе"3.

Можно наблюдать тенденцию: по мере укрепления независимости, развития государственности Центральноазиатских стран и очевидного возрастания значения самого региона в мировой политико-экономической системе таких публикаций становится все больше. Однако представления и утверждения об узбекской угрозе абсолютно безосновательны по следующим соображениям. Во-первых, гегемонизм для Узбекистана был бы обременительным как с экономической, так и с политической точки зрения, по меньшей мере потому, что никакая соседняя страна не согласится на подчиненное положение.

Во-вторых, среди Центральноазиатских стран Узбекистан, возможно, наиболее заинтересован в региональной интеграции, поскольку, находясь в центре региона, нуждается в открытии границ, в создании общего регионального рынка как способа преодолеть сухопутную замкнутость и возможности выйти на мировые рынки. Вряд ли гегемонизм и доминирование способны стать средством интеграции и создания общего рынка — как с точки зрения международного права, так и исходя из политической и экономической целесообразности.

В-третьих, подозрения в узбекском гегемонизме зачастую основываются на сугубо поверхностном и упрощенческом подходе к вопросу об отношениях между Центральноазиатскими странами. Дело в том, что при попытке провести сравнительный анализ этих стран, критики "узбекского гегемонизма" обнаруживают то, что и должны были обнаружить, а именно: Узбекистан — самая большая по численности населения республика региона (80% населения которой составляют узбеки), с наибольшим демографическим, экономическим и военным потенциалом. У этих критиков как-то сразу возникают подозрения о региональных амбициях Ташкента. В результате предлагаются либо рекомендации хантеровского толка, направленные на сдерживание одного, скорее мифического, "гегемона" (Узбекистана) другим, потенциально вполне возможным (Россией), либо призывы к стратегическому союзу типа Казахстан — Таджикистан, Кыргызстан — Таджикистан или всех их вместе против Узбекистана. Однако почему-то такая модель, как стратегический союз всех Центральноазиатских государств, остается аналитически не востребованной.

В-четвертых, те, кто говорят о доминировании или гегемонии Узбекистана, не удосуживаются дать определение этим понятиям. Что это такое гегемония: власть, территориальные приобретения, насаждение своей социально-политической модели, создание марионеточных режимов, подчиненных Ташкенту? Мало кто будет отрицать, что в настоящее время все эти цели можно достичь скорее насильственным, чем мирным путем. Следовательно, такое силовое стремление к доминированию неминуемо встретит не только естественное сопротивление противоположной стороны, но и осуждение с точки зрения международного права. А что касается лидерства как функции интеграционного (или интегрирующего) центра региона, то этот центр определяется на основе действия объективных факторов, в числе которых решающее значение имеют географическое положение, демографические и экономические показатели страны.

Таким образом, информационно-идеологическое противоборство (если не информационная война, навязываемая через СМИ) непосредственно или опосредованно обслуживает интересы региональной геополитики. Информационно-идеологическое воздействие на процесс принятия политических решений, а также на общественное мнение той или иной страны становится частью геостратегии как самих этих стран, так и внерегиональных держав. В этой связи нельзя не обратить внимание на заключение российского автора многих статей по геополитике В. Хлюпина о геостратегической роли информационного воздействия на Центральноазиатские страны: "В новом веке решающее значение приобретают технологии, в том числе информационные. Без танков и ракет, одними информационными залпами и перекрытием вен транспортного сообщения Россия может эффективно разговаривать с (постсоветским. — Ф.Т.) пространством. Тем более, что само это соседнее "пространство" постоянно дает поводы для диалога". И в качестве такого "информационного залпа", например, он предлагает утверждение, что "ТРАСЕКА — это химера, родная младшая сестра другой, не более реалистичной, ГУУАМА" и, следовательно, "для Узбекистана, действительно, доступ к коридору "север — юг", уже сегодня вопрос не экономической выгоды/невыгоды, а жизни и смерти"4. Заметим, что в этой работе В. Хлюпин, пытаясь доказать экономическую несостоятельность проектов ТРАСЕКА и ГУУАМ, стремится обосновать — но не экономически, а геостратегически (!) — необходимость коридора "север — юг".

Сегодня осуществляются периодические информационно-идеологические, так сказать, инъекции, способные фундаментальным образом воздействовать на геополитические ориентации Центральноазиатских государств и на геополитический статус региона в целом. Причем такие действия свойственны не только собственно геополитическим субъектам, но и вполне определенным силам, которые представляют интересы транснациональной организованной преступности, наркобизнеса, международного терроризма и религиозного экстремизма. В силу этого вопрос о геополитической трансформации региона тесно связан с региональной безопасностью Центральной Азии и национальной безопасностью каждой ее страны.

Как известно, в последние два года Кыргызстан и Узбекистан становились объектами террористических вылазок так называемого Исламского движения Узбекистана (ИДУ). Базы этих международных террористов находятся в Кабуле, Кандагаре, а также в Тавильдаре и в кишлаках Гармского региона Таджикистана. Характер вторжений бандформирований в Узбекистан и Кыргызстан, а также и их действия свидетельствуют о наличии руководящего ими единого центра. Проникновение хорошо подготовленных (идеологически и в военном отношении) боевиков малочисленными группами на территорию этих двух республик (Таджикистан они уже освоили) и растворение среди местного населения, постепенное создание мелких, но разрастающихся сетей своих сторонников для пропаганды идей создания теократического государства, ослабления политического режима изнутри и усиления в мировом общественном мнении представлений о якобы внутреннем происхождении вооруженных групп, выступающих против существующей власти, а также расширение инфраструктуры контрабанды наркотиков и оружия — элементы долгосрочной стратегии этого центра.

Информационно-идеологическая инъекция со стороны ИДУ и его спонсоров выражается в провозглашаемой ими идее построения на территории Ферганской долины халифата как формы социально-политического устройства. Геополитический же замысел халифата отчетливо просматривается, если обратить внимание на следующий парадокс. Этот так называемый халифат мог бы быть прежде всего провозглашен и создан, как представляется, либо в тех регионах, где ислам является государственной религией (т.е. в теократических государствах), либо там, где исламские организации типа ИДУ и их спонсоры создали свои базы, лагеря и получили укрытие (например, в Афганистане, который "Талибан" провозгласил все же не халифатом, а эмиратом), либо в тех соседних странах, в которых исламская оппозиция достаточно сильна, чтобы, как можно было бы ожидать, провозгласить идею халифата. Однако этого не происходит (яркий тому пример — Объединенная таджикская оппозиция в Таджикистане, с которой у ИДУ налажены тесные связи).

Следовательно, к вышеописанной стратегии религиозных экстремистов мы можем добавить еще несколько пунктов: создание в регионе атмосферы террора, нарушение стратегической стабильности, провоцирование взаимных межгосударственных претензий, разжигание межнациональной и межгосударственной вражды, навязывание его странам недемократических по своей природе защитных и изоляционистских мер. Все это в конечном счете служит еще более важной и долгосрочной цели — сохранению статус-кво в Центральной Азии, то есть геополитической изолированности и разделенности исторически единого региона.

Следует отметить, что успех антитеррористической операции против бандформирований международных террористов во многом оказался возможным благодаря скоординированным действиям соответствующих структур Узбекистана и Кыргызстана. Критики "узбекского гегемонизма" вряд ли будут отрицать очевидный в данном конкретном случае факт — стратегическое партнерство двух государств. Не вызывает сомнений, что анализ характера геополитической трансформации Центральной Азии будет постоянно вращаться вокруг фундаментального вопроса, требующего ответа, а именно: сохранится ли статус-кво (т.е. изолированный, разделенный, дезинтегрированный регион) или изменится? Это одновременно и стратегический, и идеологический вопрос.

"Балканизация" или "большая игра"?

Как было отмечено выше, в Центральной Азии, а в более широком контексте — в макрорегионе (Центральная и Южная Азия) разворачивается новая "большая игра". Вновь возник так называемый центральноазиатский вопрос.

"В этих играх выделяются, по крайней мере, четыре основных геополитических фактора, — отмечает российский аналитик В. Пластун. — Первый — после развала Советского Союза Иран, Пакистан и РФ пытаются оказать влияние на решение вопроса о путях транспортировки нефти и газа из Центральноазиатских государств. Второй — эти страны, несмотря на сравнительно небольшой опыт в конкурентной борьбе на сырьевых рынках, заинтересованно наблюдают за этой молчаливой, но жестокой схваткой, определяя для себя (естественно, с оглядкой на могущественных гигантов мировой экономики и политики) выгодность сделки и параметры соответствующей позиции. Третий — напряженность в индийско-пакистанских отношениях (то усиливающаяся, то ослабевающая) из-за продолжающегося наращивания ядерной мощи противников в регионе. И, наконец, четвертый — обретенная странами Центральной Азии независимость усилила значимость их этнонациональной и религиозной принадлежности, перейдя государственные границы; усиливающаяся политизация ислама значительно повысила степень риска суннитско-шиитской конфронтации и в целом усложнила задачу достижения мира на региональном уровне"5.

Объединение этих, казалось бы, разных по своей природе и автономных факторов в едином геополитическом контексте, думается, оправдано и может служить важной методологической основой для осмысления трансформационных процессов в данном макрорегионе. Действительно, все эти четыре фактора в настоящее время оказываются взаимосвязанными в силу одновременной новизны, одновременного происхождения и протекания, а также одинаковой значимости для всех стран Центральной Азии. При этом обращает на себя внимание, что обсуждение центральноазиатского вопроса в большинстве случаев сводится к различным по тональности, но одинаковым по своей сути утверждениям об имманентности конфликтов между государствами региона. Кульминацией такого аналитического процесса является, безусловно, "открытие" З. Бжезинским надвигающейся "балканизации". Возможен ли такой исход?

Прежде чем ответить на этот вопрос, вкратце уясним для себя смысл самого явления "балканизации". Как известно, по конфессиональному признаку весь регион Балкан можно условно разделить на две части — христианскую и исламскую. А христианский блок можно далее разделить на православную, католическую и протестантскую составляющие. Регион может быть разделен и по этническому признаку — на славянскую и неславянскую части. В силу этого общепризнано, что основная проблема Балкан — проблема национальных меньшинств, национальное самоопределение которых актуализировалось в связи с ослаблением социалистического режима в бывшей Югославской Федерации. Так, например, это проблема албанцев в Косово и в Македонии, боснийских мусульман, хорватов и сербов в Боснии-Герцеговине, сербов в Хорватии, македонцев, помаков и турок в Болгарии.

Самое важное то, что на начальной стадии национальное самоопределение на Балканах политики и международное сообщество трактовали как синоним демократии, и потому оно воспринималось как позитивное явление, заслуживающее поддержки. На самом деле национализм в этом регионе оказался воинственным, а демократические по своей сути меры по разрешению межэтнических и межконфессиональных конфликтов оказались невостребованными. В результате обострение сепаратистских тенденций и требования пересмотреть существующие границы, а также ирредентизм оказались естественным порождением внутрирегиональных противоречий между удовлетворенными и неудовлетворенными этническими группами. Но эти противоречия на протяжении многих десятилетий находились в латентном состоянии.

Что мы имеем в Центральной Азии? Во-первых, в этом регионе не существует разделения по конфессиональному признаку, так как абсолютное большинство коренного населения исповедует ислам. Вряд ли можно говорить, в балканском смысле, и об этническом разделении (большинство коренных жителей имеет единое тюркское происхождение, а в более широком контексте — тюркско-персидское).

Во-вторых, до национального размежевания в 20-х годах ХХ столетия, проведенного искусственным образом, Центральная Азия представляла собой веками формировавшуюся действительно интегрированную ойкумену (даже на протяжении всей советской истории этот регион сохранял свое интеграционное обозначение — "Средняя Азия и Казахстан"). Что же касается проблемы национальных меньшинств, то она, несомненно, существует, как и во многих других регионах и странах мира, но она — не балканского типа. Ее происхождение имеет геополитический характер.

В-третьих, в отличие от Балкан демократизация и либерализация в странах Центральной Азии приобретают невестернизированные формы и проходят через авторитарные переходные фазы. Здесь национализм никогда не воспринимался как синоним демократии и оставался в контролируемых государством рамках.

В-четвертых, сразу же после обретения независимости государства Центральной Азии провозгласили нерушимость бывших советских административных границ между республиками, тем самым признав сложившийся статус-кво. Более того, они образовали Центральноазиатское содружество (позднее — экономическое сообщество ЦАЭС) как признание интеграционной составляющей, интеграционной предопределенности их взаимоотношений. Практически все страны региона заключили друг с другом договоры о вечной дружбе.

В-пятых, если югославские события начались в 1991 году, то есть сразу после (и как следствие) ослабления и исчезновения социалистических режимов в Восточной Европе, то по истечении уже 10 лет со времени исчезновения Советского Союза "балканизация" в Центральной Азии все же не наступила. Да и вряд ли она наступит: за этот период в странах региона практически уже созданы и укреплены основы современной государственности, все эти республики стали полноценными субъектами международных отношений и международного права. Как известно, наиболее удобный момент для всякого рода переделов собственности или территории — это время смуты, неопределенности, слабости политических институтов и национального самосознания.

Так называемая "балканизация" скорее может быть вызвана внерегиональными факторами. Если в случае Балкан сам процесс национального самоопределения перешел с уровня государства на уровень этнических групп, то в Центральной Азии этот процесс идет в противоположном направлении — с уровня государств на региональный уровень. Руководство этих стран, несомненно, понимает, что некогда искусственно проведенные границы невозможно сделать естественными, в силу чего и процесс делимитации и демаркации рубежей между республиками региона может затянуться надолго. Это объясняется не только общеизвестными фактами (например, существует множество спорных участков, принадлежность которых практически невозможно установить и доказать), но и тем, что при решении вопросов делимитации и, шире, проведении пограничной политики всем государствам Центральной Азии, видимо, необходимо выработать инновационные подходы, найти новые беспрецедентные межгосударственные решения. Но эта проблема границ не имеет ничего общего с сепаратизмом и ирредентизмом балканского типа.

В этом отношении региону угрожает, скорее, другое — афганизация Таджикистана. Как заметил президент Узбекистана И. Каримов, силы международного терроризма соединились здесь с силами религиозного экстремизма и наркобизнеса. Выше говорилось о том, как этот фактор может негативно повлиять на отношения между Центральноазиатскими государствами. Здесь же подчеркнем, что уязвимость Таджикистана перед возможностью афганизации и возникновение таджикско-афганского конфликтогенного узла, может быть, представляют собой самую важную составляющую новой геополитической "большой игры".

Вспомним рассуждения президента Центра геополитических экспертиз Александра Дугина о значении Таджикистана и таджикско-афганской границы, а также о "естественной" расовой и геополитической разделенности Центральноазиатского региона. Эти рассуждения не являются чем-то новым в геополитической мысли. Еще со времен Петра Первого центральное место в российской геостратегии занимает идея движения на юг, к теплым водам Индийского океана, и создания в Центральной Азии буфера, отделяющего Россию от угроз с юга. И вряд ли сегодня Москва откажется от этого постоянного стремления на юг, безотносительно к тому, понимать ли это как имперские амбиции или нет. Однако новизна ситуации заключается в том, что теперь сами Центральноазиатские государства стремятся иметь доступ к южным портам, а также диверсифицировать свои внешнеполитические и внешнеэкономические ориентиры, особенно в сфере транспортных коммуникаций.

Новизна ситуации также и в том, что новые независимые страны столкнулись с необходимостью решения многих вопросов, связанных с интеграцией в мировое сообщество, рассматривая эти вопросы сквозь призму национальной и региональной безопасности. Тем временем геополитическая и, если можно так выразиться, секьюритологическая актуализация Центральной Азии в концентрированном виде проявилась в том напряжении, которое возникло в самом чувствительном месте — таджикско-афганском узле. В этом отношении весьма интересны рассуждения российского аналитика А. Собянина о значении строительства Китайско-кыргызской железной дороги (ККЖД), которые хотелось бы изложить подробнее: "Присутствие России в Бадахшане служит безопасности Российского государства. Присутствие России в Бадахшане защищает наши города от потока наркотиков. Уйдя с Памира, обратно Россия не вернется. На ключевое место придут другие. Поэтому уход из Бадахшана будет означать для нас серьезные экономические и политические проблемы, а также необходимость принимать волны новых переселенцев…

…Сейчас у России, как и у Таджикистана с Узбекистаном, нет денег на разработку месторождений Памира и Тянь-Шаня, но в случае ухода ее с Памира доступ к этим ресурсам будет для нас закрыт окончательно и навсегда. Трасса ККЖД позволит решить массу проблем для целого ряда государств: закрепить экономически власть Пекина в мусульманских (тюркских) регионах КНР, оживить торговлей самую короткую ветку древнего Шелкового пути (сейчас работают северный путь через Казахстан и еще более долгий морской путь), но самое главное — позволит России все-таки извлекать прибыль из своего присутствия в регионе, прекратит войну в Таджикистане, укрепит власть Ташкента над населением Ферганской долины и положит конец торговле наркотиками, которая сейчас является единственным средством выжить для памирцев…

…ККЖД открыла бы для России доступ к индийско-китайскому рынку в два с половиной миллиарда человек, где, в отличие от США и Европы, наши промышленные товары пока еще конкурентоспособны"6.

Следует отметить, что Центральная Азия — не только богатый природными ресурсами регион, но и обширный, не освоенный и перспективный рынок. В силу этого "большая игра" имеет вполне конкретную экономическую подоплеку. Анализ экономических аспектов этой игры, к сожалению, все еще остается далеко не полноценным; зачастую многие авторы сводят его к энергетической проблематике, так сказать к нефтегазовым расчетам. Однако возможности региона в использовании других природных ресурсов, в развитии бизнеса с участием иностранного капитала и особенно совокупный потенциал единого рынка Центральной Азии пока в геоэкономических исследованиях не рассматриваются. В частности, будучи транзитным в геоэкономическом отношении, регион имеет большое значение и с точки зрения развития транспортно-коммуникационных сетей. И не случайно, что для диверсификации своих внешнеэкономических связей (одно из основных условий развития международных экономических отношений) ряд стран Центральной Азии, Кавказа и Восточной Европы (причем с первых же этапов постсоветского развития) включился в реализацию грандиозного проекта под названием ТРАСЕКА. Этот проект, финансируемый европейской организацией ТАСИС, предусматривает создание транспортного коридора, соединяющего Европу, Восточную и Юго-Восточную Азию. Для его реализации создано объединение ГУУАМ.

Как и следовало ожидать, в региональную геополитику все больше включается Китай. Именно по его инициативе в 1996 году создана Шанхайская пятерка. Первоначальная подоплека этого объединения — укрепление мер доверия в районе границы. Постепенно вопросы регионального экономического сотрудничества пяти государств заняли центральное место в его повестке дня. Наконец, сегодня явно наблюдается усиление еще одного направления деятельности Шанхайской пятерки — региональная безопасность. По предложению президента Узбекистана И. Каримова, эта организация переименована в Шанхайский форум. А на июньском (2001 г.) саммите Узбекистан стал членом этого форума, который получил название Шанхайская организация сотрудничества (ШОС). А заявка Пакистана на участие в работе этой структуры, поданная в конце 2000 года, свидетельствует об усилении геополитического фактора. Таким образом, в Центральной Азии (при активной роли глобальных и региональных держав) складывается неоднозначная стратегическая комбинация.

Здесь вполне уместно вспомнить важное и точное замечание американского аналитика Росса Мунро: "Новый Шелковый путь современных железных и скоростных автомобильных дорог, который предоставил бы Китаю сухопутный выход далеко на запад, в конечном счете в Европу и иранские порты в Персидском заливе, имел бы громадные стратегические последствия, возможно сравнимые со значением, которое однажды имело открытие Суэцкого и Панамского каналов"7.

Если для описания происходящих и прогнозирования будущих геополитических процессов в Центральной Азии и уместно использовать какие-либо символические характеристики, исторические аналогии, то, по нашему мнению, единственно правильная характеристика или историческая аналогия содержится в старом термине "большая игра". Этот термин, как мы его понимаем сегодня, вовсе не означает "балканизацию" и вообще отрицает имманентный характер конфликтов. В этой части мира всегда имело огромное значение (и сегодня вновь актуализируется) наличие разнотипных интересов глобальных и региональных держав, а теперь и самих государств региона. Вероятно, что здесь, как нигде, наиболее актуален вопрос о предотвращении возможных, во многом вызываемых действием геополитических факторов конфликтов, то есть вопрос о выработке определенной единой региональной "большой стратегии", представляющей собой не утопическую, а реальную, модель "выигрыш-выигрыш", нежели вопрос о "балканизации".

Модель "выигрыш-выигрыш" или "большая стратегия" для Центральной Азии

Как отмечалось выше, в большинстве аналитических работ по центральноазиатской геополитике этот регион рассматривается как имманентно конфликтный. "Большая игра" многим видится как игра с нулевой суммой.

Турат Акимов верно подметил, что "безопасность молодых государств этого региона подтачивается также и тем фактом, что США, Россия и Китай не могут прийти к созидательному политическому консенсусу по своим глобальным интересам в этом регионе… Готовы ли Россия и Китай поступиться своими интересами в этом регионе и смириться с еще большим присутствием здесь США?"8. В такой ситуации при анализе региональной геополитики возникают два важных вопроса. Первый из них: насколько несовместимы или совместимы интересы глобальных и региональных держав — участников "большой игры" в Центральной Азии? Второй вопрос связан с опасениями России о неизбежном расширении присутствия в регионе стран, интересы которых противоречат ее интересам. Допустим, что в случае ослабления российского влияния здесь эта тревога в какой-то мере оправдана. Следовательно, Москва, по мнению многих российских геополитиков, должна препятствовать реализации странами Центральной Азии, в частности, альтернативной "транспортно-коридорной политики". Что же делать тогда этим странам, которые имеют свои интересы и в выборе своей внешнеполитической стратегии не могут перманентно зависеть от мнимых или реальных опасений России?

Приходится констатировать, что сегодня, к сожалению, еще нет полноценных ответов на эти вопросы. В большинстве случаев можно наблюдать лишь упрощенное толкование очень сложных и неоднозначных процессов, происходящих в регионе.

Важно отметить, что любые описательные статьи о столкновении интересов или якобы имеющем место антагонизме во взаимоотношениях Центральноазиатских стран будут всегда настолько далеки от научного анализа, насколько будут ограничены рамками фатализма. Более того, они также мало будут отличаться от обозначенных выше информационно-идеологических инъекций, о геополитических последствиях которых также говорилось выше. Объективный же анализ требует не просто механической констатации наличия конфликтогенных факторов, которые видны на поверхности, но и конструктивного учета (а не игнорирования) смягчающих, стабилизационных и интеграционных факторов. Эти факторы, а их немало, можно было бы рассматривать в совокупности как накопленный за годы независимости, а также исторически сложившийся политический актив, который объективно может служить инструментом предотвращения возможных конфликтов, укрепления стабильности и безопасности.

Исходя из этих рассуждений, хочется предложить, чтобы центральноазиатские геополитические процессы рассматривали сквозь призму стратегической целесообразности. Этот метод предполагает своеобразную поисковую аналитическую установку, то есть поиск стратегических решений существующих межгосударственных проблем и моделей взаимоотношений между странами региона.

К числу немногих авторов, которые, не ограничиваясь дескриптивным анализом центральноазиатских процессов, поднялись на прескриптивный (в данном случае рекомендательный) уровень, пожалуй, можно отнести американского политолога Сюзан Кларк-Шестак. Она не только говорит о том, что, например, Казахстан, Кыргызстан и Узбекистан уже продемонстрировали интерес и способность сотрудничать по проблемам региона, но и утверждает, что уже многое сделано для закладки фундамента так называемой системы "мер по строительству доверия и безопасности" в регионе9. Безусловно, разработка способов и механизмов предотвращения кризисов и конфликтов, а также укрепления мер доверия между государствами становится сегодня наиболее важным направлением международной политики везде, где существует вероятность конфликтов. Именно это направление приобретает чрезвычайную важность в отношениях между Центральноазиатскими государствами, особенно на фоне усиления геополитического фактора в этих отношениях. Причем ценность таких превентивных усилий государств будет, видимо, сохраняться всегда, поскольку они подразумевают постоянную демонстрацию доброй воли участников. "В конечном счете содержание усилий по строительству доверия может быть менее важным, чем процесс постепенного формирования привычек сотрудничества. И со временем это способно привести к большему пониманию и более высокому уровню доверия"10.

С этой точки зрения наиболее верной формулой поиска адекватных моделей взаимоотношений между государствами Центральной Азии является формула "выигрыш-выигрыш" — антитезис "игры с нулевой суммой". Если бы внутрирегиональный естественно-исторический процесс не искажался и не отклонялся действием внерегиональных геополитических факторов, понимаемых к тому же как "игра с нулевой суммой", то можно было бы заметить, что взаимоотношения этих стран постепенно выходят на уровень "выигрыш-выигрыш". И объясняется такая эволюция именно соображениями стратегической целесообразности. Поэтому всякие утверждения о том, что существующие между республиками региона действительные противоречия приведут к конфликтам, неубедительны. Ведь теперь, по прошествии десяти лет независимости, все более очевидно, что для защиты своих национальных интересов каждое отдельное государство региона имеет свой набор в той или иной степени эффективных способов воздействия на другую страну. Это, так сказать, негативное обстоятельство. Но регион, как было сказано выше, представляет собой исторически сложившуюся единую ойкумену для всех народов, его населяющих. И это позитивное обстоятельство. А вместе они не позволяют игнорировать факт взаимозависимости Центральноазиатских стран и народов.

Согласно концепции "выигрыш-выигрыш", не только становится бессмысленным мифическое соперничество между Узбекистаном и Казахстаном за лидерство в регионе, но и Туркменистан, несмотря на свой нейтралитет, имеет возможность более активно участвовать в региональных политико-экономических процессах, а Таджикистан сможет не только нейтрализовать угрозу афганизации страны, но и вместе с Кыргызстаном избавиться от комплекса слабого государства и на равных участвовать в региональных делах. Следует помнить, что регион уязвим перед угрозами, имеющими геополитический характер, и чувствителен к деструктивным воздействиям, направленным на манипуляцию существующими межгосударственными противоречиями. Поэтому прав был казахский аналитик У. Касенов, когда писал, что обеспечение единства государств Центральной Азии является самой важной стратегической задачей11.

Вместе с тем необходимо отдельно рассмотреть предпосылки для обеспечения единства этих государств. Зачастую в качестве главных предпосылок любой интеграции указывают вполне определенное экономическое требование: наличие экономической взаимодополняемости участников. Эта предпосылка в нашем случае, возможно, еще очень слаба. Тем не менее процесс идет в сторону более высокого уровня кооперации. Вспомним хотя бы о создании международных консорциумов в сфере энергетики, продовольствия, природных ресурсов и транспорта.

Однако следует заметить, что любые обсуждения предпосылок региональной интеграции в Центральной Азии преимущественно ограничиваются лишь экономическими рамками, в то время как импульсы к совместным действиям, кооперации и, в конечном счете, интеграции могут (на первых порах) возникать в других сферах. Здесь уместно напомнить, что таким импульсом стало объявление в 1997 году пяти государств Центральной Азии зоной свободной от ядерного оружия. В настоящее время вряд ли можно отрицать, что осознание нависших над регионом общих угроз безопасности также порождает новые импульсы к совместным действиям и объединению сил Центральноазиатских стран. В этой связи нельзя согласиться с утверждениями: "Развитие внутрирегиональной ситуации в 1998—1999 годах показывает, что рост исламской угрозы, которая является общей для всех центральноазиатских режимов, не способствовал их солидарности и единству… напротив, можно наблюдать обратную тенденцию: отношения между государствами в этом регионе стали более напряженными и конфликтными"12. На самом деле ситуация здесь совсем иная. В апреле 2000 года в Ташкенте главы четырех Центральноазиатских государств (Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана и Узбекистана) подписали договор "О совместных действиях по борьбе с терроризмом, политическим и религиозным экстремизмом, транснациональной организованной преступностью и другими угрозами безопасности и стабильности сторон". Более того, этот документ оказался эффективно действующим. В ходе антитеррористической операции против бандформирований так называемого ИДУ, вторгшихся летом — осенью 2000 года на юг Кыргызстана, а также в Сурхандарьинскую и Ташкентскую области Узбекистана, можно было наблюдать скоординированные действия соответствующих силовых структур этих двух республик. Кроме того, в те же дни в Худжанде (Таджикистан) был создан совместный штаб двух государств, подписавших антитеррористический договор — Таджикистана и Узбекистана.

Наконец, следует указать на еще один важный шаг, предпринятый государствами региона. На своем очередном саммите в г. Душанбе (июнь 2000 г.) главы государств ЦАЭС приняли обращение к ООН, ОБСЕ и ОИК (Организация Исламская конференция), в котором отмечается, что "возможность проведения политических и экономических реформ, а также эффективность интеграционных процессов в регионе напрямую ограничиваются положением в Афганистане"13.

Возвращаясь к экономическим предпосылкам единства Центральноазиатских стран, хотелось бы привести выдержку из интервью президента Казахстана Н. Назарбаева, которое он дал 5 января 2001 года, после саммита глав Центральноазиатских государств: "Если бы мы создали единое экономическое пространство, это будет 55 миллионов человек. Если мы уберем внутренние границы, откроем пути для торговли, мы имеем рынок, достаточный в Центральной Азии, чтобы никуда не выходить, чтобы государства жили нормально. Смотрите, Центральная Азия полностью обеспечивает себя энергоресурсами, продовольствием. Мы не будем никого просить покупать товары, мы будем здесь продавать. Представляете, какие выгоды сулит нам это все?"14. Как сообщил заместитель председателя Исполнительного комитета Межгоссовета ЦАЭС Серик Примбетов, президенты "пришли к выводу, что альтернативы интеграции нет"15.

Вот только один пример. По данным Министерства внешнеэкономических связей Узбекистана, в производстве материальных благ республика использовала продукцию 58 отраслей Таджикистана и поставляла свою продукцию для 78 отраслей экономики Таджикистана. Кроме того, Узбекистан получал из Туркменистана продукцию 43 отраслей, а поставлял в обратном направлении продукцию для 62 отраслей. По сотрудничеству с Кыргызстаном эти показатели составляли соответственно 56 и 54. Такое же, примерно, положение в связке Узбекистан — Казахстан. В частности, в Узбекистане развивается производство автомобилей. Причем машины, сделанные в республике (УзДЭУ, СамКочАвто), адаптированы к местным условиям. Казахстан имеет развитую черную металлургию. Эти государства также являются крупными поставщиками разнообразной химической продукции и т.д.

При этом необходимо отметить, что объединенный рынок государств Центральной Азии представляет для иностранных инвесторов больший интерес, нежели рынок каждой из ее стран в отдельности, и зарубежные деловые круги определяют степень своего участия в реализации совместных проектов в контексте региональных интеграционных процессов.

Таким образом, мы приходим к парадоксальному на первый взгляд выводу: несмотря на появившиеся в последнее время во взаимоотношениях Центральноазиатских государств признаки так называемой газовой, водной, трубопроводной, транспортной войны, именно эти признаки диктуют экономическую интеграцию. Это означает, что, аналогично военно-политическому императиву региональной интеграции, с точки зрения устойчивого развития целесообразно вести речь об императиве экономическом. Другими словами, императив региональной интеграции требует определенной модификации экономической стратегии государств Центральной Азии. То есть здесь, вопреки широко распространенным стереотипам, не столько экономика предопределяет региональную интеграцию, сколько интеграция во многом направляет экономическую политику этих государств.

Центральноазиатский интеграционный императив диктуется еще одним немаловажным геополитическим обстоятельством — регионализацией экономических и политических процессов, происходящих в масштабах всей планеты. В этой связи для стран Центральной Азии первостепенное значение приобретает еще и региональное самоопределение. Эти страны в разной степени, с разной интенсивностью, а возможно, и с разными интересами вовлечены в разнотипные региональные межгосударственные объединения: СНГ, ГУУАМ, ЕврАзЭС, ШОС, ЭКО, ОИК и, наконец, собственно ЦАЭС. Видимо, в ближайшей перспективе определяющее значение из этого ряда будет все же иметь соотношение процессов между СНГ и ЦАЭС. Сравнительный анализ процессов интеграции/реинтеграции на постсоветском пространстве показывает, что эффективность и перспективы этих процессов будут зависеть, прежде всего, не от экономических, а, так сказать, от секьюритологических факторов. В условиях выбора странами СНГ разных моделей экономических реформ, а также при нарастающем противоречии между интеграцией на постсоветском пространстве и интеграцией в мировое сообщество, принцип разноскоростной интеграции (призванный объяснить и оправдать тенденцию появления различных межгосударственных объединений — "двоек", "четверок", "пятерок" и т.п. в рамках СНГ) оказывается достаточно уязвимым.

Очевидно, поэтому, "формально оставаясь в СНГ, все его члены предпочитали решать свои проблемы на двусторонней основе… [причем] о приоритете двусторонних отношений вдруг заговорила и Москва… Понимая, что не в состоянии соперничать с Западом в привлекательности с точки зрения экономики, Москва делает интеграционную ставку на то, в чем она не уступает западным государствам — на силу российского оружия"16. По мнению многих аналитиков и политиков, теперь Россия, от которой зависит судьба СНГ, все больше делает ставку на объединение постсоветских государств на основе "общности" угроз безопасности. "С приходом в Кремль нового хозяина меняется сама интеграционная идея Содружества. Об экономических и прочих аспектах интеграции говорят все меньше… Начав с операции "Антитеррор" в Чечне, Владимир Путин сделал идею борьбы с терроризмом знаменем СНГ. Под это знамя Москва собирает сегодня бывшие союзные республики"17. Однако, как показывает практика, общность угроз безопасности всех стран СНГ пока также не подтверждается. Как известно, Договор о коллективной безопасности СНГ оказался номинальным, поскольку из шести его участников три государства — Азербайджан, Грузия и Узбекистан — вышли из него (не пролонгировали) в 1998 году.

При незавершенности геополитической трансформации постсоветского пространства — Хартлэнда Евразии — странам Центральной Азии следует позаботиться о создании и укреплении своего безопасного Хартлэнда. Другими словами, "если объединение по поводу совместной борьбы с политическим экстремизмом и терроризмом в рамках СНГ будет нереальным, то такое объединение должно состояться между странами Центральной Азии, несмотря на все существующие региональные противоречия. От этого зависит самосохранение всех центральноазиатских политических систем, которые только начинают подвергаться прощупыванию со стороны крупных идеологов экстремизма, рассматривающих этот регион как новый плацдарм для реализации своих в большинстве случаев экономических интересов в плане доступа к энергоресурсам или транспортировки наркотиков"18.

Очевидно, интеграция Центральноазиатских стран — первоначально на основе признания общности угроз — в полной мере соответствует модели "выигрыш-выигрыш". Обсуждение деталей, особенностей и способов построения интеграционной модели, к сожалению, не входит в рамки этой статьи. Мы лишь ограничимся обоснованием стратегической целесообразности построения такой модели. Более того, она (эта модель), представляется наиболее адекватным ответом на вопрос, поставленный автором в начале этого раздела, о совместимости в Центральной Азии геополитических интересов внерегиональных акторов. Дело в том, что единственной альтернативой сценария геополитического "разрыва" региона и, как следствие, усиления центробежных тенденций, опять же с точки зрения стратегической целесообразности, является создание ситуации баланса сил и интересов. Но формула этого баланса должна быть, в отличие от предыдущих подходов и оценок интересов, не взаимоисключающей, а взаимоприемлемой. А такого положения можно достичь, скорее всего, на основе принципиально важного признания внерегиональными акторами геополитической самодостаточности, самоценности и дееспособности центральноазиатского объединения и бесперспективности поиска ими односторонних геополитических выгод и преимуществ. Суть такого подхода как раз в том, что регион, состоящий из пяти независимых субъектов международных отношений, не станет теперь молчаливо наблюдать за новой "большой игрой", и все попытки рассматривать его на основе стереотипов и представлений XVIII и XIX веков будут отвергнуты. ЦАЭС должно быть выгодно для всех.

С другой стороны, при сухопутной замкнутости и удаленности от морских портов очевидна также и бесперспективность поиска самими странами ЦАЭС односторонних, а не общих выгод и преимуществ своего геополитического положения. Ни одна из них не самодостаточна в геополитическом смысле. Они — в прошлом все объекты "большой игры" — теперь сами стали субъектами этой игры. Но они могут вновь оказаться объектами, если их геополитическая несамодостаточность не будет ими вместе понята и преодолена. Многое будет зависеть от политики России в Центральной Азии. А стратегические и жизненно важные интересы Москвы в данном регионе не подлежат сомнению.

Можно согласиться с мнением С. Бельгибаева, что "для России было бы весьма выгодным укрепление ЦАЭС, так как при возникновении более тесных взаимоотношений между странами Центральной Азии, усилится оборонный потенциал данных стран, в результате чего у России появится своеобразный буфер между границами Российской Федерации и силами "Талибана". А если страны Центральной Азии консолидируют свои силы, то снизится опасность экстремизма в регионе, что также несколько снимет напряжение с южных районов России"19.

Тем временем в регионе складывается уникальная геополитическая ситуация: на основе общих стратегических интересов у США и России — традиционно главных соперников в "большой игре" — возникла реальная возможность для координации своей политики в Центральной Азии. К таким интересам, безусловно, относятся нераспространение ядерного оружия в Южной Азии, борьба с наркобизнесом, религиозным экстремизмом и международным терроризмом, угрозы которых исходят из Центральной и Южной Азии, ограничение гонки обычных вооружений в регионе, недопущение глобальных экологических последствий высыхания Аральского моря и других экологических катастроф и т.д. Более того, цели и политика США и России в этих сферах не только не являются противоположными, но в регионе могут быть и взаимодополняющими. Центральная Азия, разделенная в результате глобальной геополитической борьбы между Великобританией/США и Россией/СССР за расширение сфер своего влияния, может быть объединена именно благодаря этим странам.

Вместо заключения

Мощная и широкомасштабная геополитическая трансформация макрорегиона Центральной — Южной Азии приобретает глобальное значение. Это связано не только с действием традиционных закономерностей, но и с появлением (и усилением) после "холодной войны" новых измерений геополитики. (Выше мы уже говорили об информационно-идеологическом измерении.) К числу последних, безусловно, относится и цивилизационное измерение. С этой точки зрения обращает на себя внимание, что во многих современных исследованиях по Центральной Азии название региона употребляется вместе с прилагательным "исламский" или "мусульманский". Действительно, известные исторические, культурные, а теперь и геополитические предпосылки указывают на то, что после возрождения исламской религии, возможно, ее все более активно будут вовлекать в региональную "realpolitik". Одним из побочных явлений такого вовлечения стало использование ислама в качестве прикрытия определенных действий, направленных на оказание целенаправленного и деструктивного влияния на геополитическую трансформацию в регионе.

Геополитическое значение цивилизационного фактора заключается в том, что неотъемлемым элементом процесса выработки внешних стратегических ориентиров, в особенности новыми независимыми государствами, является поиск своей цивилизационной ниши. Исламская культура — один из цивилизационных параметров региона. Однако история региона представляет собой сложный персо-греко-арабо-монголо-тюркско-русский цивилизационный синтез. Следовательно, следует ожидать, что благодаря этому геополитическая ориентация региона будет носить плюралистический характер. Но это вовсе не аргумент в пользу дезинтеграционистов. "Геополитический плюрализм" не следовало бы понимать в смысле стратегической ориентации Центральноазиатских стран на различные центры сил, но лишь в смысле отрицания эксклюзивного и монопольного права на доминирование в этой части мира какой-либо державы, а также, что важно, в смысле инклюзивной и консенсусной корреляции интересов многих акторов в данном регионе.

Накануне XXI века Центральная Азия стала объектом экспансии и агрессии сил международного терроризма и экстремизма, вынашивающих, как было официально заявлено лидерами практически всех государств региона, далеко идущие планы — свернуть эти государства с однозначно избранного ими пути демократического и светского развития, сформировать здесь клерикально-деспотические режимы и создать ситуацию управляемого конфликта. Такой ход событий уже многими оценивается как угроза не только региональной, но и международной безопасности. "Сегодня долгосрочные стратегические интересы США, Европы, России, других стран настоятельно требуют объединения усилий (военных, разведывательных, финансовых, идеолого-пропагандистских) в поддержке Центральноазиатских стран и, прежде всего, режима Ислама Каримова в Узбекистане в их борьбе с вооруженными отрядами исламских экстремистов. В итоге это борьба за мирное будущее международного сообщества"20.


1 Hunter Sh.T. Central Asia since Independence. The Center for Strategic and International Studies, Washington D.C. Westport, Connecticut, London, 1996. P. 101.

2 Гребенщиков И. Кыргызстан — самая уязвимая фигура в Центральноазиатской шахматной партии // Инфоцентр (Бишкек), 4 декабря 2000.

3 Чеботарев А. Завтра была война // XXI век (Казахстан), 10 ноября 2000.

4 Хлюпин В. Война, ислам и геополитика: Россия и Центральная Азия в XXI веке. М., 2000.

5 Пластун В. Такой разный ислам // Центральная Азия и Кавказ, 2000, № 5 (11). С. 21—22.

6 Собянин А.Д. Стоит ли Памир русских денег и сил // Профи, 2000, № 3—4. С. 19—21 [http://eurasia.org.ru/cgi-eurasia/r-test.pl?extrem].

7 Munro R.H. China, India, and Central Asia. В кн.: Snyder J. (ed.). After Empire. The Emerging Geopolitics of Central Asia. Washington: National Defense University Press, 1995. P. 130.

8 Акимов Т. Мудрая обезьяна на вершине горы, или Грозит ли распад государствам Центральной Азии // ИАЦ "Евразия", 15 мая 2000.

9 Clark-Sestak Susan L. Confidence and Security Building (CSBMs) in Central Asia: Trends and Prospects. Report to the Conference on Regional Stability and Security in Central Asia // Garmisch-Partenkirchen, 7—11 December 1998.

10 Pederson M. Susan, Weeks Stanley. A Survey of Confidence and Security Building Measures. В кн.: Cossa Ralph A. (ed.). Asia Pacific Confidence and Security Building Measures. Washington, D.C.: The Center for Strategic and International Studies, 1995; Цит. по: Clark-Sestak Susan L. Op. cit.

11 См.: Kasenov U. Post-Soviet Modernization in Central Asia: Realities and Prospects. В кн.: Rumer B., Zhukov S. (eds.). Central Asia: The Challenges of Independence. N.Y.: M.E. Sharpe, 1998. P. 51.

12 Rumer B. Economic Crisis and Growing Intraregional Tensions. В кн.: Rumer B. (ed.). Central Asia and the New Global Economy. N.Y.: M.E. Sharpe, 2000. P. 53.

13 Центральная Азия в центре внимания // Би-би-си, Лондон, 14 июня 2000.

14 Прямой эфир Агентства "Хабар", программа "Жети кун", 7 января 2001.

15 Там же.

16 Сборов А. После тяжелой, продолжительной болезни. Содружество пало первой жертвой новой российской внешнеполитической доктрины // Коммерсантъ-Власть, 2000, № 21.

17 Чубченко Ю. Центр СНГ перемещается в Москву // Коммерсантъ, 21 июня 2000.

18 Бурханов К., Сатпаев Д. Нахлынет ли волна экстремизма? // Казахстанская правда, 7 января 2000.

19 См.: [http://www.icb.kg/january/4_january/mossc_tashkent.htm].

20 Кузнечевский В. Кому и почему мешает режим Ислама Каримова? // Российская газета, 29 августа 2000.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL