ЭЛЕМЕНТЫ "БОЛЬШОЙ ИГРЫ" В ВОЙНЕ ЗАПАДА ПРОТИВ ТЕРРОРИЗМА

Вячеслав БЕЛОКРЕНИЦКИЙ


Вячеслав Белокреницкий, доктор исторических наук, заведующий отделом Института востоковедения Российской академии наук, профессор МГИМО (Университет) МИД РФ


Чудовищный террористический акт 11 сентября 2001 года вызвал волну сочувствия к Америке почти во всем мире. Объявленная президентом Бушем война с терроризмом была поддержана преобладающим большинством государств, едва ли не всеобщее одобрение получила возглавляемая США военная операция по обезвреживанию Усамы бен Ладена и разгрому сил международного терроризма, нашедших свое главное убежище под крылом режима исламского движения "Талибан" в Афганистане. Известия о многочисленных жертвах варварского нападения на здания Всемирного торгового центра в Нью-Йорке помогли придать всей ситуации характер гуманитарной проблемы. К тому же речь сразу пошла не только о возмездии, но и о предотвращении череды возможных последующих катастроф с новыми человеческими жертвами. По мнению многих наблюдателей и аналитиков, международная обстановка приобрела весьма необычный, даже качественно иной характер.

Однако, несмотря на объединение усилий большинства государств в борьбе с мировым терроризмом, в одночасье раздались голоса, ставящие под сомнение долговременность такого единодушия. Высказывались опасения, что возникшую ситуацию Вашингтон может использовать для упрочения своей главенствующей роли в международной политике, для обеспечения целей и приоритетов односторонней внешнеполитической линии США.

В поисках ответов на вопросы о будущем нам свойственно обращаться к прошлому опыту. Так как в центре внимания оказался Афганистан и вопрос о политической власти в этой стране, то немедленно возникли аналогии с периодом классической "Большой игры" XIX века. Тогда Афганистан оказался на перекрестье интересов двух империй, продвигавшихся навстречу друг другу, — Британской и Российской. Первая англо-афганская война 1838—1842 годов не привела к потере Афганистаном своего суверенитета, вторая — 1878—1881 годов — заставила афганского эмира согласиться с ведением внешних дел через английских (англо-индийских) представителей. Третья война (1919 г.) восстановила полный суверенитет страны.

Буферное ее положение было вызвано тем, что она находилась между зонами прямых сфер влияния и ответственности Британии (в Индии) и России (в Средней Азии). "Большая игра" XIX века закончилась в 1907 году, после того как в связи с усилившимся в Европе альянсом Германии и Австро-Венгрии Россия и Англия заключили союз.

Возможно ли появление элементов "Большой игры" в новой ситуации? Определим сначала ее как таковую. Участниками выступают государства (но не все, а крупные и сильные державы), доминирующие и расширяющие сферу своего господства. В прошлом, о котором шла речь выше, такими были империи. Они олицетворяли "твердую власть": военную — над территорией, полицейскую — над населением, исключительную, монопольную — над накопленными и производимыми богатствами и природными ресурсами. Исходя из данного определения такой власти, очевидно, что время ее безраздельного господства в мировых делах давно прошло.

После окончания Первой мировой войны наступил короткий период столкновения интересов держав-носительниц жесткой и всепоглощающей идеологической власти, власти над умами и душами (эмоциями) людей. Впрочем, в качестве непременных, хотя и не всегда приметных атрибутов, выступали те же военные, полицейские и экономико-монополистические аспекты твердой власти.

По окончании Второй мировой войны твердая власть стала постепенно уступать место "власти мягкой" — не физической, а психической: над умами, рациональным выбором людей, связанным с силой положительного примера, демонстрационным эффектом, пропагандой достойного подражания опыту организации экономической и политической, юридической и полицейско-пенитенциарной системы1.

"Холодная война" между двумя общественно-политическими системами представляется этапом острой борьбы между ведущими глобальными силами, опиравшимися на сочетание элементов твердой и мягкой власти. Разрядка напряженности в отношениях между СССР и США, между тогдашним геополитическим Востоком и Западом, ознаменовала переход к фазе мягкой власти. Ей присущи черты контроля скорее косвенного, чем прямого, она действует более убеждением, нежели принуждением, носит не столько монопольный, сколько олигархический характер, допускает распределение прав и ответственности, дележ "пирога" властных привилегий.

Следует отметить, что эти изменения в структуре и существе мировой политики подготавливались на разных уровнях межгосударственного, регионального и глобального взаимодействия, а также обуславливались и сопровождались новыми, качественными достижениями в научно-технической области. Последняя фаза НТР, начавшаяся в 70-х годах XX века, — научно-информационная и коммуникационно-технологическая (создание персональных компьютеров и Интернета) революция — весьма способствовала укреплению феномена мягкой власти.

Однако и в новых условиях, сложившихся после окончания "холодной войны" вслед за падением Берлинской стены, роспуском Организации Варшавского договора и распадом Советского Союза, многое осталось неизменным. Очевидно, это все еще центральная роль государства в системе мировой политики, центральная наряду с самостоятельным значением, которое приобрели другие элементы системы. Среди этих деятельных элементов, на профессиональном языке часто называемых акторами, фигурируют и экономические корпорации, в том числе транснациональные, и межгосударственные организации (МГО) и, наконец, негосударственные международные организации (НГО). К тому же и сами державы-государства, как еще главные действующие лица, предстают не в военно-поработительном, имперско-колониальном, а в постколониально-постимперском виде, который в основном диктуется императивами мягкой власти.

Несмотря на преобладание последних, в международных отношениях достаточно существенно проявляется стремление ряда стран к геополитическому господству. В связи с этим достаточно отметить не столько цели, сколько средства мировой гегемонии. К их числу по-прежнему относятся вооруженные силы, оснащенные мощнейшим оружием как массового поражения (например, ядерным), так и обычным. Военные средства позволяют ныне претендовать на контроль не только (и, может быть, не столько) над сушей, так как он чреват проявлениями недовольства ее населения, сколько над морским и воздушным (а в перспективе — космическим) пространством, а также "безвоздушным" информационным полем. Именно эти стороны безоговорочного (монопольного) доминирования вносят в нынешнюю международно-политическую ситуацию элементы "Большой игры". В конце первого года третьего тысячелетия они прежде всего отразились на положении вокруг Афганистана, на Среднем Востоке и в Центральной Азии.

Афганистан и современная "Большая игра"

Афганистан стал очевидной, доведенной до отчаяния жертвой заключительного аккорда "холодной войны". Из буферной заповедной зоны, каковую он представлял собой в ХIХ — начале ХХ веков, и дорожащего своим нейтралитетом развивающегося государства — после Второй мировой войны, особенно с середины 50-х до конца 70-х годов, он превратился в разгромленную и раздробленную архаичную периферию современного мира. Окончание в 1992 году "игры" между СССР и США "на поле" Афганистана не смогло вернуть его в прежнее состояние пусть слабо, но централизованного государства, осуществлявшего умеренные шаги по пути модернизации. Этому помешали, во-первых, борьба между различными фракциями и группами среди победителей-моджахедов, во-вторых, не были устранены последствия кровопролитной и разрушительной войны, в-третьих, его превращение в объект соперничества теперь уже не только глобальных (США), а и региональных держав — Пакистана, Ирана, Саудовской Аравии, а также регионально-глобальных — России, Индии, отчасти Китая. Новым, четвертым фактором дестабилизации стали негосударственный радикализм, экстремизм и терроризм, исламский по своему религиозно-идеологическому наполнению.

С середины 90-х годов последнее явление стало основным. В это время исламский интернациональный, преимущественно арабский, экстремизм усилил ряды "Талибана". Это движение в 1994—1996 годах смогло укрепиться лишь на юге и юго-западе страны, преимущественно в ее пуштунских районах. Благодаря помощи со стороны Пакистана (при одобрении США и Саудовской Аравии) талибы сумели овладеть Кабулом. Это был их заключительный успех. В дальнейшем в их стане усилилось влияние так называемой арабской бригады — нескольких тысяч арабов-экстремистов, возглавляемых или различным образом связанных с Усамой бен Ладеном.

После взрывов зданий посольств США в Африке (1996 г.), Вашингтон на 180 градусов изменил свое отношение к талибам. От их косвенной поддержки он перешел к требованиям выдать "террориста номер один" и в августе 1998 года бомбил афганскую территорию с целью нанести удары по убежищам бен Ладена, разгромить его базы и лагеря подготовки террористов. Тогда же, как ныне стало известно, ЦРУ пыталось устранить бен Ладена с помощью его противников из антиталибской коалиции2.

В связи с изменениями в подходах США и сменой администрации в Пакистане (начало 1997 г.) также началось отчуждение между Кабулом и Исламабадом. Однако до разрыва отношений между ними дело не дошло: обе стороны, каждая по своим соображениям, не были в том заинтересованы. При этом важно отметить, что талибы, вынужденные опереться преимущественно на бен Ладена, его организацию, связи и деньги, оказались, вероятно, в немалой степени заложниками своего арабского гостя. Потеряв безоговорочную поддержку Пакистана, Саудовской Аравии и Объединенных Арабских Эмиратов — а только эти страны признали их власть над Кабулом и Афганистаном — они противопоставили себя всей системе современных международных отношений и самой концепции национального государства, на которой эта система до сих пор в основном строится. Тень на связи Афганистана с Пакистаном бросило и нежелание Кабула признать в качестве официальной границы между двумя странами "линию Дюранда", фактически уже более века являющуюся таковой. В Исламабаде, который, по общему мнению, "вскормил" режим талибов, такая позиция вызвала вполне понятную досаду.

"Антигосударственнические" постулаты талибов напоминают об идее религиозно-цивилизационных миров (мир-культур, по аналогии с мир-экономиками Ф. Броделя), организованных на принципах ограниченного суверенитета государства и похожих на средневековые (в "новом средневековье" ислам противопоставляет себя остальному миру). Они органично связаны с некоторыми особенностями учения улемов школы деобанди. Это учение, ставшее у талибов наиболее влиятельной и популярной системой взглядов, исходит из необходимости всемерного распространения исламских законов — шариата, второстепенное место отводит неюридическим аспектам организации общественной жизни, то есть достаточно индифферентно относится к собственно политическим формам государственного устройства3.

Присутствие в рядах "Талибана" чужестранцев-арабов, разделяющих другое "юридическое" и пуританское учение (ваххабизм), способствовало усилению радикальных, крайних настроений среди его руководства. Весной 2001 года после тяжелой болезни умер мулла Мохаммад Раббани, премьер-министр правительства талибов, которого многие причисляли к числу умеренных деятелей. Характерно, что на вакантную должность (так, впрочем, и оставшуюся пока незанятой) претендовали в основном решительно настроенные лидеры "Талибана"4.

Усиление радикального крыла в его руководстве продемонстрировано и развитием событий после терактов 11 сентября. Ни уговоры пакистанских военных, предпринятые во главе с руководителем службы разведки (одиозно знаменитой ISI) М. Ахмадом, ни переговоры с группой пакистанских улемов-деобанди не повлияли на решение талибов отказаться от выдачи бен Ладена и не пошатнули их намерение готовиться к священной войне с Америкой.

В связи с этим возникает вопрос, не превратился ли Афганистан из жертвы больших политических игр в укрывателя одного из инициаторов их нового витка. Ведь если за терактами, совершенными в США, стоит бен Ладен, его экстремистско-террористическая организация "Аль-Каида", а также и некоторые другие, подобные им группы, то заранее просчитанной их целью, вполне вероятно, было стремление спровоцировать войну мусульманского мира против США, в ходе которой возможны и перемены в настроениях ключевых игроков на мировой арене.

Этап, возможный в дальнейшем

Исключительно важно понять, что (помимо "операции возмездие", направленной против талибов и арабской бригады бен Ладена) запланировало и будет реализовывать руководство США. Если Вашингтон ограничит свои действия подконтрольными талибам районами Афганистана, разгромит и вытеснит талибо-арабские силы в самые труднодоступные, высокогорные или пустынные его территории, то вероятность перерастания войны локальной в региональную (а тем более в мировую) сильно уменьшится.

Но при этом, безусловно, сохранятся прежние очаги нестабильности и террористической деятельности, наиболее крупные из которых — Израиль и Палестинская автономия, Кашмир и Кавказ (Чечня). Маловероятно, что локальный мощный "удар возмездия" по талибам и даже полное их вытеснение из Афганистана нанесет непоправимый урон всемирной сети терроризма, после которого во всяком случае исламистская его разновидность полностью сойдет на нет. Таким образом, очевидно, что за афганским этапом наступят другие.

Вполне вероятно, что исламисты, которых вынудят покинуть Афганистан, перенесут центр тяжести своих действий в соседние страны и регионы, в частности в Центральную Азию, прежде всего Узбекистан, где для этого уже имеются известные предпосылки, то есть радикальные исламистские группы. Они, кстати, уже проявили себя в терроре, повергнув в страх руководство Узбекистана и жителей столицы республики. Под угрозой окажутся граничащий с Узбекистаном Кыргызстан, а также Таджикистан. Среди других районов, которые могли бы "запылать" еще ярче, фигурируют Чечня, Синьцзян и Курдистан, в первую очередь его северные, неподконтрольные Багдаду вилайеты.

Однако главным направлением исламистской экспансии, вероятно, станет Пакистан, в котором с середины 90-х годов уже наблюдалась ползучая "талибанизация". Она, с одной стороны, охватывала некоторые горные пограничные с Афганистаном районы (в частности, округ Малаканд), а с другой — пускала корни не только среди горных пуштунов, но находила сторонников среди безработного и бедного населения равнинных округов Северо-Западной пограничной провинции, пустынной провинции Белуджистан, юго-запада Пенджаба и северо-запада Синда. Надо также иметь в виду, что ведущим центром идейной поддержки движения "Талибан", духовным и учебным центром деобандизма стал крупнейший (12-миллионный) пакистанский город Карачи. Разгром талибов в Афганистане привел бы к усилению экстремистов (пусть, предположим, временному и неявному) в Пакистане.

Следующий этап мог бы начаться с очередного военного переворота в Исламабаде, свержением (не исключено, что кровавым) нынешнего режима генерала П. Мушаррафа и установлением власти открыто происламистской военной хунты. Такое развитие событий привело бы, вероятнее всего, к полной дестабилизации отношений между Пакистаном и Индией, угрозе роста противостояния их обычных и ядерных сил, к созданию в экстренном порядке уже новой международной коалиции для устранения угроз региональной и глобальной безопасности.

Таким образом, даже если бы западные союзники военным путем расправились бы только с непримиримым ядром талибов и экстремистами бен Ладена, не нанося удары по другим режимам, обвиняемым в поддержке международного терроризма (а в последнее время заговорили о связях бен Ладена с правителем Ирака Саддамом Хусейном), то и тогда вслед за афганским этапом мог бы последовать, например, пакистанский. А он имел бы, наверное, еще более серьезные и трудно предсказуемые последствия для региональной и общемировой ситуации. При этом чем более осложнится предполагаемая ситуация, тем более усилятся элементы классической "Большой игры", ибо на карту будет поставлен в том числе и вопрос о контроле над территорией, а отчасти и полицейской власти над населением.

Россия, Китай, Индия — сделали ли эти страны окончательный выбор?

К концу сентября 2001 года в целом обозначилось и вполне определилось отношение большинства государств мира к возможным действиям против терроризма. Среди сторонников широкой антитеррористической коалиции оказались и ведущие державы Евразии: Россия, Китай, Индия. Этот факт имеет особое значение, в силу того что эпицентр акций возмездия находится в зоне, непосредственно примыкающей к границам этих трех государств и сферам их традиционного влияния.

Атаки террористов на Нью-Йорк и Вашингтон явно нарушили привычную геополитику, сблизив и соединив Старый и Новый Свет, способствовали еще большему сжатию мирового геополитического пространства, и с этим обстоятельством вынуждены считаться официальные и общественные круги трех стран.

Поначалу кажется, что новую ситуацию в первую очередь могли бы учесть в Индии. Дело в том, что она давно страдает от разгула терроризма в ряде регионов, в особенности в Джамму и Кашмире. Последняя (по времени) террористическая волна "накрыла" штат еще в начале 1990 года, число жертв террора, согласно индийским данным, составило около 35 тысяч человек.

Известно, что базы подготовки диверсионно-террористических групп находятся в соседнем Пакистане, в том числе и на занятой им территории Кашмира, а также в талибском Афганистане. В составе диверсантов со временем произошли подвижки, сходные с теми, что наблюдались в Афганистане и Чечне — наряду с местными жителями там появились "миссионеры" из арабских стран, они и составили наиболее непримиримые группы боевиков.

В новой ситуации, возникшей после терактов в Америке, индийское руководство ожидало, что заодно с бен Ладеном и талибами мировое сообщество подвергнет остракизму и террористические организации, действующие в Кашмире и базирующиеся в Пакистане. Однако этого не произошло: Белый дом заинтересован в поддержке Исламабадом своих действий против талибов. Последний пытается "спасти" свою кашмирскую политику и убеждает Вашингтон не ставить знак равенства между актами экстремистов против США и против Индии.

Новый союз между Вашингтоном и Исламабадом насторожил и озадачил Дели. Там выразили сомнение в искренности желания пакистанских правящих кругов оказать всемерную помощь в войне с талибами, не без основания полагая, что недавние их покровители, в случае кардинального сдвига в своих подходах, должны изменить политику и на кашмирском направлении.

Не получив ясных позитивных сигналов из Исламабада и озабоченная перспективой его конъюнктурного сближения с Вашингтоном, Индия, видимо, начала зондировать позиции возможных партнеров по выравниванию наметившегося дипломатического дисбаланса. Именно в этом ракурсе можно, наверное, рассматривать то, что главный советник индийского премьер-министра по иностранным делам Браджеш Мишра сначала отправился с неофициальным визитом в Москву, затем в Пекин и лишь потом, в середине сентября 2001 года, посетил Вашингтон.

Следует также иметь в виду, что один из внешнеполитических принципов Индии — стремление не допустить вмешательства внешних сил в дела региона, который она считает своим. В этом проявляются элементы классического подхода, исходящего из логики все той же "Большой игры" с делением мира на сферы влияния и ответственности. Таким подходом отличалась внешняя политика Индии с первых лет ее независимого существования при правительствах Национального конгресса во главе с Дж. Неру или Индирой Ганди. Неизменной она остается и при нынешнем коалиционном правительстве, которое возглавляет А.Б. Ваджпаи. Частью "своего" региона Индия считает не только всю Южную Азию, включая Пакистан, но, как правило, относит к нему и Афганистан. Общественное мнение страны в основном разделяет такие представления, и потому можно ожидать, что в среднесрочной и долгосрочной перспективе Индию будет, скорее всего, раздражать возможное присутствие третьих сил в непосредственной близости от ее границ и в рамках "принадлежащего" ей региона. Такая реакция станет острой в весьма вероятном случае — при отсутствии прогресса в отношениях Индии с Пакистаном и сохранении неурегулированной, охваченной анархией и террором обстановки в Кашмире.

В отличие от Индии, Китай не рассматривает Афганистан как необходимую часть своего геополитического пояса. Но к нему принадлежит Южная Азия, где центральное место занимает сосед Китая, то есть долгое время враждебная ему Индия, а соседом соседа, и "другом" Пекина, по геополитическим правилам, является Пакистан. Однако новые реалии трансграничных силовых линий внесли в позицию Китая соответствующие коррективы. В прошлом десятилетии дуга исламского экстремизма достигла северо-западного района КНР (Синьцзян-Уйгурского), где значительная часть населения, притом коренная, — мусульмане. Проявления нестабильности в Синьцзяне, случаи сопротивления властям, саботажа и насилия сильно обеспокоили Пекин, послужив одной из причин улучшения его отношений с Дели и снижения уровня связей с Исламабадом.

Неожиданно для многих, в частности, вероятно, и для нынешней администрации США, Пекин весьма положительно отреагировал на известия о готовящихся ударах возмездия по талибам и бен Ладену. Трагичность событий в Нью-Йорке и Вашингтоне позволила ему оправдать такую реакцию в глазах китайской общественности, а выгоды, которые он может извлечь из возможности улучшить контакты с Америкой, очевидны. В глазах администрации США Пекин не хочет выглядеть в роли "злодея", которая, казалось, была ему уже уготована. Китайское руководство, ныне стремящееся заметно продвинуть страну по пути технико-экономического прогресса, в новых условиях может рассчитывать на крайне необходимое ему для этого сотрудничество с Западом.

Вместе с тем у партийно-государственных лидеров КНР сохраняются опасения относительно действий США и их союзников. Если они будут слишком неэффективными, растянутся на длительный срок и вызовут глубокое недовольство в различных уголках и странах мира, то Пекину не удастся "усидеть на заборе" и придется скорректировать свою позицию, усилив критику США. Общественное мнение Китая может с готовностью поддержать антиамериканский и антизападный настрой (относительно недавно "разогретый" бомбардировками Югославии), посчитав, что США преследуют цели "закрепиться" в центре Евразии и вытеснить оттуда конкурентов, к числу которых принадлежит и Китай. Вероятно, именно этой неопределенностью объясняется стремление официального Пекина избежать слишком эмоционального восприятия событий китайским обществом, оставив на всякий случай место для иных чувств5.

Реакция России (при общей ее сходности с индийской и китайской) оказалась колоритней и своеобразней. Как наследница Советского Союза и царской России, Москва считает, что события в Центральной Азии и во всей Центральной Евразии непосредственно затрагивают ее традиционные интересы. Но дело не только в традициях, но и в реально сложившемся геополитическом (военно-политическом) раскладе сил. В центре континента бывшие рубежи СССР совпадают с границами СНГ, охраняемыми на значительном протяжении российскими пограничниками, которые с тыла поддерживает дислоцированная в столице Таджикистана российская мотострелковая дивизия. До последних событий Центральная Азия оставалась по большей части зоной исключительной российской ответственности, и не удивительно, что президент России долго размышлял, прежде чем решительно, но с некоторыми оговорками примкнул к возникшей антитеррористической коалиции. В Москве понимали, что с точки зрения канонов классической геополитики Россия может потерять больше других, то есть утратить в регионе свое исключительное положение, которое ей с немалым трудом удалось отстоять после распада СССР.

Вероятные потери в Центральной Азии Москва, очевидно, надеется компенсировать укреплением позиций на Кавказе. Если это удастся, "размен" можно будет считать достаточно выгодным. Ибо для России (в ее нынешних границах) Кавказ представляет собой самое слабое звено. Ниточки напряженности от него тянутся к центру страны, в Волжско-Уральский регион. А Центральная Азия более удалена и ее наиболее взрывоопасные районы "купируются" просторами Казахстана.

К тому же в новой обстановке некоторые реалии привычной геополитики не действуют. Феномен не знающего границ подпольно-подрывного интернационального движения с центром в арабском мире и многочисленными ответвлениями, охватывающими по существу весь земной шар, вносит коррективы в геополитические схемы. Характерно, что задолго до авиационных таранов нью-йоркских небоскребов и здания Пентагона В. Путин говорил об экстремистской дуге от Филиппин до Косово. Тогда это восприняли как стремление оправдать действия России в Чечне. В нынешней ситуации подобная констатация воспринимается как очевидный факт, и Россия хотела бы воспользоваться поворотом в настроениях мировой общественности для решения чеченской проблемы.

Однако, судя по всему, сделать это отнюдь не просто. Хотя ситуация в Чечне, как и положение в Кашмире, тесно связана с международным терроризмом, но все же имеет свою исходную составляющую. Исламский экстремизм в обоих случаях усугубил течение болезни. Присутствие арабских наемников и "меркантилизация" сопротивления властям, без сомнения, факторы наносные и в принципе искоренимые. Однако они не могут быть устранены без планомерной и эффективной работы по изменению экономико-социального и правового климата, способного вернуть доверие населения к властям и их представителям.

Участие в антитеррористической коалиции дает России шанс воспользоваться паузой, которая, по всей видимости, наступит в снабжении боевых групп террористов деньгами и вооружением. Если она успешно использует его, цена потери традиционных позиций в Центральной Азии будет не слишком большой. Ко всему прочему, решение чеченской проблемы поможет России поддержать в Центральной Азии меры, направленные на устранение базовых условий, необходимых для успехов радикальной исламской идеологии и опирающихся на нее экстремистско-террористических групп.

Таким образом, в современном мире тесно переплелись элементы старой и новой геополитической ситуации. Терроризм, безусловно, угрожает "сбить прицел" в сторону твердой власти, может спровоцировать новый виток широкой конфронтации. Многое будет зависеть от того, насколько адекватным на возникшие вызовы и провокации окажется ответ Запада, а с ним и мирового сообщества. Очевидно, что действия США должны быть, с одной стороны, хорошо рассчитанными, точечными и краткосрочными, а с другой — сопровождаться более широким и долговременным подходом ко всему комплексу застарелых и запущенных мировых проблем, среди которых на первый план вновь выступает отсталость и нищета большого числа стран и целых континентов. Только такой подход позволит усилить элементы мягкой власти в международных делах, сделает убедительными призывы развитого мира следовать предписаниям либеральной экономической доктрины. Излишне говорить, что в случае успеха удастся избежать обострения конфронтации по культурно-цивилизационным линиям, в частности усиления отчужденности и озлобленности в мусульманских странах.

Исключительно важно также, чтобы широкая коалиция, сложившаяся в мире в первые недели после катастрофы в Америке, не распалась вследствие дискриминации прав и интересов прямых и косвенных ее участников. Особое значение имеет позиция элит и политически активных общественных кругов крупнейших государств Евразии, не входящих в Западный блок. При определенных условиях нюансы их первоначально обозначенной линии поведения способны привести к серьезным подвижкам. И инициатором перемен в официальной политике может оказаться общественное мнение, как правило более консервативное и более эмоционально реагирующее на нарушение традиционных стереотипов и представлений. В связи с этим нельзя забывать о давно высказанной Х. Ортега-и-Гассетом мысли, что власть опирается на общественное мнение и может успешно функционировать только благодаря его силе, которая подобна силе гравитации в ньютоновской физике6.


1 Концепцию "мягкой власти" активно разрабатывал известный американский политолог Джозеф Най-младший. См., например: Nye Joseph S., Jr. Soft Power // Foreign Policy, Fall 1990. P. 80.

2 См.: U.S. Pursued Secret Efforts to Catch or Kill Bin Laden // The New York Times, 30 September 2001 [www.nytimes.com].

3 Эти особенности идеологии деобандизма и талибов освещены, в частности, видным французским специалистом Оливье Руа (см.: Roy Olivier. Has Islamism a Future in Afghanistan? В кн.: Maley William (ed.). Fundamentalism Reborn? Afghanistan and the Taliban. Lahore: Vanguard, 1998. P. 199—208).

4 См.: Yusufzai Rahimulla. The New Afghan Dynamics // The News (Lahore), 24 April 2001 [www.jang.com.pk].

5 См.: China’s Support for U.S. on Terror Is a Dramatic About-Face // The New York Times, 30 September 2001 [www.nytimes.com].

6 См.: Ортега-и-Гассет Хосе. Восстание масс. Избранные труды. М., 1997. С. 118.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL