ВЛИЯНИЕ ПРОШЛОГО НА НЫНЕШНЕЕ РОССИЙСКОЕ УЧАСТИЕ В БОЛЬШОЙ АНТИТЕРРОРИСТИЧЕСКОЙ ИГРЕ

Д-р Павел БАЕВ


Павел Баев, старший научный сотрудник Международного института исследования проблем мира, руководитель Программы по международной безопасности (Осло, Норвегия)


Исторический опыт совсем не обязательно становится фактором, влияющим на решение об участии или неучастии в омерзительных войнах, которые ведутся в конфликтных зонах Евразии, простирающейся от Албании до Кашмира. И нельзя говорить о том, что факты истории непременно учитываются в размышлениях о возможной победе в этих войнах1. Подобные раздумья часто не что иное, как умственная эквилибристика в процессе поиска перехода от стратегического планирования к непосредственному урегулированию конфликта.

Роль истории в стратегическом планировании не так уж и велика, а что касается урегулирования конфликтов, то здесь настойчиво рекомендуется вообще не вспоминать о каком-либо наследии прошлого. За столом переговоров к историческому опыту обращаются лишь при попытках обосновать непомерные притязания и оправдать собственную неспособность добиться позитивных результатов в решении спорных вопросов. На самом же деле первое условие, которое в ходе переговорного процесса ставит квалифицированный, знающий свое дело посредник, — забыть обо всех вошедших в анналы истории фактах и легендарных героических подвигах и сосредоточить внимание на том, что действительно имеет решающее значение, — это экономика, этнические проблемы, географическое положение, система правления. И поэтому специальный представитель ООН Лахдар Брахими вряд ли с большим энтузиазмом отнесся к историческим спорам, возникшим в ходе удивительно успешной "политической сделки", заключенной на переговорах в Кенигсвинтере (пригороде Бонна) между различными афганскими группами2.

Однако все-таки необходимо обратиться к историческому наследию "большой игры". Эта потребность вытекает из утверждения, что ключевые фигуры на внешнем игровом поле отнюдь не рассматривают войну в Афганистане как вариант решения конфликта. Прагматизм вынуждает нас предположить, что у членов антитеррористической коалиции есть различные программы, в которых военные цели не всегда совпадают с политическими задачами, но все ее участники неизменно считают, что вооруженный конфликт — средство достижения более значительных, по большей части геополитических, целей3. Надо сказать, что термин "игра" употребляется здесь для обозначения сложных отношений сотрудничества и соперничества между основными внешними акторами, но отнюдь не для того, чтобы кого-то очернить, и в данном случае никак не относится к теории игр.

Следовательно, прошлое все-таки направляет стратегию основных действующих лиц Каспийского региона: это относится и к "большой нефтяной игре" конца 1990-х годов, и к нынешней "большой антитеррористической игре", которая началась после 11 сентября 2001 года и открыла новую страницу истории. Из всех нынешних игроков именно Россия имеет наиболее яркий и поучительный исторический опыт, даже если брать просто временной отрезок ее участия в играх подобного рода. На протяжении почти трех столетий (в 1722 году во время Персидского похода российская армия и флот во главе с Петром Первым захватили Баку4), Россия постоянно участвовала в "игре". Все другие игроки на каком-либо этапе сходили с дистанции. Даже Великобритания, распрощавшись со своими колониальными владениями, была вынуждена сменить позиции и отойти на запад Суэцкого залива. А в эту "игру" она вновь включилась только в середине 1990-х годов, когда английская нефтяная компания "Бритиш петролеум" начала работать в азербайджанском секторе Каспия, а также как член коалиции, возглавляемой США, правда внося в основном лишь символический вклад в нынешнюю антитеррористическую кампанию5. Что касается Турции, то после Первой мировой войны она совсем "зажалась" и практически превратилась в интроверта, а после Второй — еще больше ушла в себя. И только в начале 1990-х годов Анкара стала (очень осторожно) задумываться о возвращении на Кавказ и о возможности "стричь" дивиденды от "братских" связей с новыми тюркскими государствами Центральной Азии6.

Необходимо подчеркнуть, что в XX веке сам формат непрерывного участия России в подобных "играх" дважды кардинально менялся. Первый сбой произошел после Октябрьской революции 1917 года, и последствием его стало не прямое перетекание, то есть экспорт революции (вторжение в северный Иран было кратковременным, к тому же идея Льва Троцкого о "красной кавалерии", которая в стремительном марш-броске доскачет до Индии, не материализовалась7), а очень определенное и существенное решение России установить со своими южными соседями справедливые и равноправные отношения, зафиксированные в договорах с Афганистаном, Ираном и Турцией. Конечно, эти договоры ни в коей мере не помешали Кремлю силой вернуть Грузию, Армению, Азербайджан8 или жестоко расправиться с восстанием басмачей в Туркестане. Однако подписание этих договоров — событие значительное: его можно рассматривать как некоторый отход от имперских замашек в международных отношениях.

Второе изменение "игрового" сценария связано с распадом Советского Союза. И вновь Россия с самого начала продемонстрировала готовность рассматривать новые независимые государства как партнеров, у которых есть свои собственные интересы и законные права. Однако совершенно очевидно, что первый порыв Москвы ("политически не участвовать"), вызванный стремлением продвинуть собственные реформы и "присоединиться" к Западу, был недолгим, и вскоре традиционное желание вернуть себе господствующее положение взяло верх9. А с приходом на должность министра иностранных дел Евгения Примакова имперские амбиции России еще более повысились. Президент России В. Путин, отбросив модель "многополярного мира", приложил немало сил для укрепления российских позиций в Каспийском регионе10. Здесь как раз и видно значительное различие между путинским сближением с Западом и козыревским "западничеством".

После распада Советского Союза начался небывалый рост числа участников "игры", а сегодня их ряды пополнились или за счет различных квази-государств (таких как Абхазия, Чечня), или за счет негосударственных образований (скажем, компаний "Шеврон" и "ЛУКойл") и акторов, находящихся в противостоянии к государству (например, террористическая организация "Аль-Кайда"). И хотя Россия не совсем уютно чувствует себя в этой компании, все-таки можно говорить о том, что цель участия Москвы в "игре" никогда не ограничивалась Центральноазиатским регионом, ее масштабы гораздо шире — от Балкан до Дальнего Востока. В этой "игре" никогда не было одного "театра военных действий", и каждый из них имел свой набор участников, Москва же играла роль "естественного связного". Подобная модель хорошо прослеживается в ее сегодняшних попытках объединить урегулирование конфликтов в Косово, Чечне и Афганистане в рамках нынешней антитеррористической операции. С точки зрения России эти "театры военных действий" всегда были "отдельными, но связанными" (по определению штаба НАТО), и практический основной вопрос — распределение между ними имеющихся ресурсов.

Исторически сложилось так, что главным направлением в "большой российской игре" был юго-западный вектор, то есть Балканы, где концентрировались наиболее значительные ресурсы, можно было "влезть" в наиболее рискованное дело (свидетельством чего стала Крымская война), причем с наименьшим выигрышем (суперприз — Крым — в конечном счете был "проигран" Украине)11. Вторым по значению направлением стал Кавказ. Средняя Азия оказалась третьей по счету, "осваивать" которую начали, скорее всего, в связи с условиями, благоприятными для выхода на ее границы, а не с превращением региона в реальную цель российской внешней политики. В то время как Балканы еще со времени царствования Екатерины Великой привлекали огромное внимание российской общественности (что подготовило почву для возникновения славянофильства), а Кавказ оказал сильное влияние на развитие русской культуры (особенно в области литературы), Средней Азии в целом внимания не уделяли. Она стала регионом, куда власти посылали географические экспедиции — пару исследователей в сопровождении дюжины казаков или направляли чуть большие по размеру военные отряды, которые использовали полученные географами сведения12. А "экспедиция" в Кабул представителей российского Министерства по чрезвычайным ситуациям (конец ноября 2001 г.) для организации в столице Афганистана госпиталя (на некоторое время он стал и посольством) как раз больше напоминает центральноазиатскую модель, нежели известный марш-бросок российского десанта на Приштину, совершенный в апреле 1999 года.

Вероятно, есть некий парадокс в том, что именно на этом направлении, на которое практически и внимания не обращали, а следовательно, и ресурсы выделяли по остаточному принципу, у России были значительные территориальные приобретения. Необходимо отметить, и это подтверждено многими фактами, что Великобритания, боясь антибританских выступлений в Индии и поражения в Афганистане, весьма болезненно реагировала на такое продвижение России на юг. Россия же постулаты маккиндеровской геополитики рассматривала лишь как своеобразным научным парадоксом. Однако свидетельство более чем векового контроля над "Хартлэндом" наводит на мысль, что на самом деле Москва, которая в общем и не прилагала больших усилий для достижения этой цели, оказалась не так уж далека от нее. При ближайшем рассмотрении обстоятельств российского проникновения в Иран можно сделать вывод, что неистовая и вечная тяга России к "теплым водам" Индийского океана — исключительно плод воображения Великобритании, выдумка, которую в последнее время подхватил Владимир Жириновский13. Если брать исторический аспект, то цель российской "большой игры" — контроль над черноморскими проливами14, а говорить о стремлении царских властей захватить пески Средней Азии по меньшей мере странно.

Для российского экспансионизма на юге, в частности, политики сдержанного продвижения в этом направлении, всегда была характерна особая осторожность: Россия избегала острого идеологического конфликта с исламом. В ходе непрерывной, продолжавшейся два с половиной столетия войны с Османской империей (начиная с азовских походов Петра Первого и до Первой мировой войны), Россия осознанно воздерживалась от определения этой затянувшейся борьбы как крестового похода или "столкновения цивилизаций". Включив в свой состав сначала Кавказ, а затем и Среднюю Азию, то есть территории, на которых преобладающую часть населения составляли мусульмане, Россия даже не пыталась обратить их в христианство, а занималась лишь небольшой миссионерской деятельностью. Сегодняшнее отношение к "исламскому терроризму", "исламскому фундаментализму" и "ваххабизму" как к угрозам безопасности говорит о некотором отклонении от принятой модели. Однако назначение Ахмада Кадырова, верховного муфтия Чечни, на должность главы местной администрации свидетельствует о том, что В. Путин очень осторожно относится к исламу. Здесь есть еще один момент: явное намерение Москвы продолжить сотрудничество с Ираном, в том числе продажу ему военной техники и совместные проекты в области ядерного оружия, несмотря на заявления Вашингтона о том, что это играет на руку исламским террористам15.

Другой отличительной чертой российского экспансионизма является то, что в целом торгово-экономические интересы никогда не были движущей силой территориальных завоеваний. Хотя среднеазиатский хлопок и сыграл существенную роль в быстром развитии текстильной промышленности России в XIX веке, преимущественное значение этого сырья выяснилось лишь постфактум. Что же касается индустриализации страны в советское время, то она никогда не становилась частью "игры" и ее экономические основы всегда были довольно проблематичны. Свидетельство тому масштабы экономического развала в новых независимых государствах, образованных после распада Советского Союза. Имперская Россия не смогла укрепить свои позиции в Иране прежде всего из-за слабости экономических связей, а вторжение СССР в Афганистан с самого первого дня стало катастрофой в смысле экономической несостоятельности. Российский эксперимент 1990-х годов, обусловленный ее попытками урегулировать конфликты на территории бывшего советского юга, в общих чертах вполне укладывается в эту историческую модель: Москва явно предпочла военные методы борьбы и практически ничего не делала, для того чтобы положить в основу своих действий экономические отношения16. Став президентом, В. Путин большое внимание уделил укреплению экономической мощи России, прежде всего ее энергетического сектора. Будучи до мозга костей государственником, В. Путин обнаружил удивительную способность в ходе стратегического планирования интегрировать корпоративные интересы и добился на этом поприще значительных успехов. И действительно, на фоне войны в Афганистане произошло событие, на которое мало кто обратил внимание, — ввод в действие Каспийского трубопровода ознаменовал триумф усилий России: приоритеты отданы казахской, а не азербайджанской нефти, реализация же проекта Баку — Джейхан отложена17. Хотя и из опыта своей страны В. Путин может извлечь несколько уроков, например, как перейти от бывшего приоритетного направления (военно-промышленного комплекса) к развитию энергетического сектора, который сегодня — одно из самых важных звеньев укрепления экономической мощи страны, этому он также может поучиться и на примере сотрудничества правительства Великобритании с компанией "Бритиш петролеум" в освоении новых, привлекательных для них территорий.

Есть еще одна примечательная черта российского участия в "большой игре" — в рискованных предприятиях Россия никогда ни с кем в настоящий союз не вступала. Чего не скажешь о российской политике, когда речь идет о "европейском театре военных действий" — здесь во всех больших войнах, начиная с вызова Петра Первого шведскому королю Карлу XII, Россия и сама формировала союзы, и присоединялась к ним, но всегда тщательно просчитывала расстановку сил. На юге же Россия в основном сама несла тяжелую ношу, с гораздо большей осторожностью относясь к действиям "друзей", чем к маневрам врагов (Австрия никогда не была ее надежным союзником в борьбе против Турции, а неудача Великобритании, которая в начале Первой мировой войны не смогла перехватить немецкие крейсеры "Гебен" и "Бреслау" в Средиземном море, совсем не вызвала удивления)18. Сегодня однозначное решение России войти в антитеррористическую коалицию, возглавляемую США, можно в какой-то мере назвать отходом от принятой модели, особенно в свете той шумихи, которая была поднята в конце 1990-х годов по поводу американского и натовского "внедрения"19. С другой стороны, у Путина есть все основания заявить, что на самом-то деле именно Запад присоединился к "его" борьбе против терроризма, в которой Чечня — просто один из театров военных действий. Россия никоим образом не показала никакого рвения выполнять "грязную работу" за Соединенные Штаты и может вполне планировать усиление своего военного присутствия в Центральной Азии, предполагая, что США вечно там оставаться не будут20.

В общем, если говорить о первой войне нового века (в данном случае речь идет не о Чечне), то история может дать российской политике гораздо более ценные советы, нежели руководство США. И если это действительно так, то можно ожидать, что действия Москвы будут более интегрированы в географическом плане и жестко сконцентрированы на защите своих собственных интересов. А сегодня интересы России можно определить скорее как геоэкономические, а не геополитические, поскольку в своем развитии она движется от военной супердержавы к энергетическому центру силы.


1 Статья подготовлена на основе материалов семинара "Большая игра в Центральной Азии: прошлое, настоящее, будущее", проведенного в Университете г. Осло 3 ноября 2001 года в рамках программы "Азиатские исследования".

2 Вероятно, в этой связи уместно упомянуть, что немецкие хозяева встречи (причем едва ли можно говорить об их прекрасном знании истории региона) сыграли не менее важную роль в позитивном развитии переговоров, несмотря на то, что канцлер Шредер "в значительной степени превратил это событие в возможность покрасоваться на умеренно-экзотическом фоне бород, тюрбанов и широких национальных одеяний" (Vinocur John. Peace in Kabul or Not, Berlin Wins on Global Stage // International Herald Tribune, 7 December 2001).

3 Фарид Закария, один из ведущих американских политологов, попытался выдвинуть аргументы против исходной позиции президента Буша. Ее суть в том, что США не занимаются в Афганистане "государственным строительством". Закария утверждал, что "политическая стабильность в Афганистане имеет жизненно важное значение для сохранения национальной безопасности Соединенных Штатов" (Zakaria Fareed. The Coming Priority: Nation-Building Lite // Newsweek, 22 October 2001. Р. 17).

4 Хотя экспедиция Петра Первого против Хивинского ханства в 1717 году окончилась неудачно, Персидский поход был более успешным. Логика великого российского императора была очень проста: с позиции силы он объяснил персидскому шаху, что было бы гораздо мудрее уступить Баку и Дербент России, другу Персии, чем проиграть их Турции, своему врагу. По словам одного историка, шаху "нечего было противопоставить железной логике российского царя" (Massie Robert K. Peter the Great: His Life and World. New York: Alfred A. Knopf Publishing, 1980. P. 827).

5 Справедливости ради следует отметить, что небольшой материальный вклад Великобритании с лихвой компенсировала роль, которую играет эта страна в нынешней глобальной войне: премьер-министр Тони Блэр выступил как "главный евангелист" коалиции "первым предложив не что иное, как полностью переосмыслить систему международных отношений и суть национальных интересов" (McGuire Stryker. Onward, Christian Soldier // Newsweek, 3 December 2001. P. 46).

6 Об этом подробнее см.: Араз Б. Некоторые особенности отношений с государствами Закавказья // Центральная Азия и Кавказ, 2001, № 5 (17). С. 94—107; Özey R. The Geopolitical Importance and the Main Problems of the Turkic World // Eurasian Studies, Special Issue, Summer 2001, Vol. 20. P. 83—94.

7 Доводы Троцкого в пользу переноса главного направления "перманентной революции" из Европы на Восток казались слишком неправдоподобными и поддержки практически не нашли: "Сегодня для нас дорога в Индию гораздо легче и короче, чем в Советскую Венгрию" (цит. по: Ulam Adam B. Expansion and Coexistence: Soviet Foreign Policy, 1917—1973. Second Edition. New York: Praeger, 1974. P. 121).

8 В октябре 1920 года Сталин писал: "Так называемая независимость так называемых Грузии, Армении, Польши, Финляндии и т.д. есть лишь обманчивая видимость, прикрывающая полную зависимость этих, с позволения сказать, государств от той или иной группы империалистов" (Сталин И. Сочинения. Т. 4. М.: Государственное издательство политической литературы, 1947. С. 353).

9 Автор этих строк уже анализировал причины смены российских позиций в то время (об этом подробнее см.: Baev P. Russian Military Thinking and the "Near Abroad" // Jane’s Intelligence Review, December 1994, Vol. 6, No. 12. P. 531—533).

10 Взвешенный анализ желаний и возможностей России дан в статье: Dannreuther R. Can Russia Sustain Its Dominance in Central Asia? // Security Dialogue, June 2001, Vol. 32, No. 2. P. 245—258.

11 Об отношении российских военных к Крыму см.: Simonsen Sven Gunnar. You Take Your Oath Only Once: Crimea, the Black Sea Fleet, and National Identity Among Russian Officers // Nationalities Papers, June 2000, Vol. 28, No. 2. P. 289—316.

12 Известный русский историк М. Флоринский так писал о расширении России на юг, к Бухаре и Хиве: "Завоевание этих и прилегающих областей было возможно в основном благодаря усилиям (и неподчинению) трех генералов — Черняева, фон Кауфмана и Скобелева" (Florinsky Michael T. Russia: A Short History. London: Macmillan Publishing, 1969. P. 324).

13 В книге "Последний бросок на юг" (М.: Раут, 1993) известный политик В. Жириновский пишет о своем желании видеть российских солдат, моющих сапоги в Индийском океане и навсегда сменивших зимнее обмундирование на летнюю армейскую форму.

14 Необходимо отметить, что этим подарком Великобритания и Франция решили наградить Россию лишь в конце 1916 года как своего союзника в Первой мировой войне, однако, по словам посла Великобритании, эта новость "затерялась" в Государственной думе (Флоринский М. Указ. соч. С. 400).

15 Об этом подробнее см.: Shaffer Brenda. Partners in Need: The Strategic Relationship of Russia and Iran. Washington: Institute for Near East Policy, 2001.

16 Об этом подробнее см.: Baev P. Peacekeeping and Conflict Management in Eurasia. В кн.: Allison Roy, Bluth Christoph (eds.). Security Dilemmas in Russia and Eurasia. London: The Royal Institute of International Affairs, 1998. P. 209—228.

17 Подробный анализ этой проблемы дан в статье: Jaffe Amy Myers, Manning Robert A. Russia, Energy and the West // Survival, Summer 2001, Vol. 43, No. 2. P. 133—152.

18 Подробнее о столкновениях Черноморского флота с этими крейсерами, в результате чего военно-морской флот Турции получил значительное подкрепление, см.: Greger Rene. The Russian Fleet, 1914—1917. London: Ian Allan Publishers, 1972.

19 Об этом подробнее см.: Bhatty Robin, Bronson Rachel. NATO's Mixed Signals in the Caucasus and Central Asia // Survival, Autumn 2000, Vol. 42, No. 3. P. 129—145.

20 В интервью средствам массовой информации перед отъездом в Грецию (декабрь 2001 г.) Путин сказал, что не ожидает постоянного военного присутствия США в Центральной Азии после окончания операции в Афганистане, и подчеркнул, что России не безразлично развитие событий, связанных с безопасностью региона (см.: Putin Says U.S. Troops Won’t Stay in Central Asia // Reuters, 5 December 2001 in Johnson’s Russia List No. 5582).


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL