ИРАН: 10 ЛЕТ В ПОСТСОВЕТСКОЙ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

Д-р Владимир МЕСАМЕД


Владимир Месамед, представитель журнала "Центральная Азия и Кавказ" на Ближнем Востоке (Иерусалим, Израиль)


После развала Советского Союза и образования новых независимых государств на постсоветском пространстве столкнулись геополитические интересы многих стран, в том числе и Исламской Республики Иран (ИРИ). Тегеран уделяет большое внимание развитию международных связей со всеми новыми независимыми странами, образовавшимися на территории бывшего СССР, но в первую очередь — с республиками Центральной Азии. Отношения с ними Тегеран рассматривает как насущную необходимость, обусловленную продолжением преемственности многовекового исторического, культурного и религиозного взаимодействия народов Ирана и региона, а также декларируемой иранским руководством задачей укрепления позиций своей страны в новом геополитическом ареале. Кроме того, в Тегеране надеялись, что у автохтонных народов Центральной Азии можно реанимировать идеи мусульманского братства, которые станут духовной основой их влечения к Ирану как авторитетному центру исламского мира1.

Стратегию сотрудничества с государствами региона Тегеран выработал еще на рубеже 1980-х—1990-х годов, когда в советских республиках стали активно проявляться тенденции к децентрализации. Признавая совершенно справедливыми требования республик предоставить им больше прав, Тегеран, однако, оставался тогда сторонником их прочных отношений с Центром, полагая, что дезинтеграция СССР создаст обширную зону нестабильности к северу от Ирана. Вместе с тем в Иране понимали, что распад СССР и образование на его обломках новых независимых государств, с присущим этим процессам сменой политических и идеологических ориентиров, разрывом десятилетиями складывавшихся экономических связей, способно создать определенную нишу, которую он мог бы занять и сам.

Налаживая отношения с республиками региона, в Тегеране отдавали себе отчет в том, что пропаганда исламского фундаментализма или экспорт исламской революции — политика совершенно недальновидная, ибо сулит лишь неприятие или активное противодействие светского руководства новых государств Центральной Азии и создает там угрозу стабильности. Именно поэтому тактические установки иранской дипломатии в регионе направлены на постепенное внедрение во все возможные сферы сотрудничества и способствуют тем самым преодолению внешнеполитической и экономической изоляции, "...уменьшению враждебности и увеличению симпатий по отношению к Ирану"2.

Установление диалога с государствами Центральной Азии совпало с началом пересмотра иранским руководством внешнеполитического курса страны в сторону его большей прагматизации. С приходом к власти президента-реформиста Сеййеда Мохаммада Хатами (май 1997 г.) этот прагматизм стал еще более четким, более определенно проявилась тенденция к налаживанию отношений с Западом, в значительной мере нейтрализующая намерения местных радикалов продолжать экспорт исламской революции. Все большим практическим содержанием стал наполняться декларированный Хатами в конце 1997 года курс на сближение культур и цивилизаций, в частности, заметно расширились отношения с соседними арабскими странами и рядом государств Запада. Так, впервые после исламской революции иранский президент нанес официальные визиты в Италию, Францию и Германию.

Однако до сих пор Тегеран не изжил конфронтационный настрой к США и к мирному процессу на Ближнем Востоке, он продолжает оказывать финансовую и военную помощь исламским экстремистским организациям и движениям. Это контрастирует с позицией стран Центральной Азии, пытающихся серьезно противостоять экстремистским движениям и демонстрирующих свое желание развивать отношения с лидирующей страной мирового сообщества — США. Однако в 90-е годы, после многих лет откровенной иранской конфронтации со Штатами, появились первые признаки, что политика Ирана на американском направлении станет более гибкой и выйдет за рамки борьбы с "мировой деспотией".

Начало этому было положено в последние годы президентства Али-Акбара Хашеми-Рафсанджани, понявшего необходимость прагматизации внешнеполитического курса страны, главным образом в ее отношениях с Западом. Однако в тот период, реально продвинувшись в восстановлении отношений с Западной Европой, Ирану не удалось преодолеть сопротивление своих исламских радикалов, мешавших поиску взаимопонимания с США. С победой на выборах Сеййеда Мохаммада Хатами позиции реформистов укрепились. Выдвинутая новым президентом установка на развитие диалога цивилизаций, которую по многим параметрам можно рассматривать как альтернативу политике экспорта исламской революции, предусматривала преодоление политической и экономической изоляции страны, а сделанное в декабре 1997 года заявление об отсутствии препятствий для развития диалога с США широко поддержано в обоих государствах. В частности, госсекретарь новой американской администрации Колин Пауэлл считает, что "существующие между двумя странами противоречия не должны исключать взаимодействия... для повышения уровня диалога между двумя странами"3. Относительные спады и подъемы в ирано-американских отношениях представляются, по сути, внешним фоном, на котором эти отношения постепенно (хотя все еще недостаточно динамично) активизируются.

Стремление Ирана как можно быстрее выйти из международной изоляции изложено и в программном выступлении президента страны на специальной сессии Генеральной Ассамблеи ООН в декабре 1997 года. Однако эти и другие заявления президента почти немедленно дезавуировал духовный лидер государства аятолла Хаменеи, который назвал их бесполезными и вредными. Негативные составляющие иранской внешней политики, в определенной мере влияющие и на диалог с Центральноазиатскими странами, определяются тем, что контроль внешнеполитического курса Ирана — одна из прерогатив религиозного лидера, олицетворяющего собой крайне консервативное крыло правящего духовенства. Такая несбалансированность серьезно подрывает доверие к Тегерану, не дает должным образом проявиться позитивным составляющим иранской внешней политики, которые в последнее время Хатами характеризует как "курс на разрядку и углубление климата доверия".

Складывающийся ирано-центральноазиатский диалог, который мы в следующих разделах этой статьи рассмотрим на примере взаимоотношений Ирана с Казахстаном, Туркменистаном и Узбекистаном, по многим аспектам проходит при полном взаимопонимании. Это в основном вопросы региональной политики, связанные с урегулированием конфликтов, в той или иной мере затрагивающих интересы всех участников диалога. Странам Центральной Азии Иран важен как уникальная транзитная территория, одновременно "работающая" на двух направлениях: Север — Юг и Восток — Запад. А в заявлении, сделанном главой иранского МИД Камалом Харрази во время его пребывания в Бишкеке (5 сентября 2001 г.), сказано, что укрепление связей с государствами Центральной Азии — одно из приоритетных направлений внешней политики Тегерана: "Они сфокусированы на преодолении таких угроз стабильности, как контрабанда наркотиков, терроризм, организованная преступность, внутриафганский конфликт"4.

Во взаимоотношениях с Центральноазиатскими государствами Иран опирается на ряд факторов, которые, как он считает, могут быть восприняты в регионе положительно. Среди них есть и предложения по экономическому сотрудничеству на выгодных для этих стран условиях. С начала 90-х годов Иран последовательно переходит к рыночно ориентированной экономике. При этом религиозное руководство страны, оказавшись под угрозой социально-политического взрыва, который может быть вызван стратегией, опирающейся на исламские принципы, провозгласило новое направление: привлечение иностранного капитала, широкую приватизацию, либерализацию цен, укрепление экономических контактов с мировыми державами. Но при этом Тегеран сталкивается с многочисленными проблемами, ибо вся его экономика нуждается в крупных капиталовложениях. Почти во всех секторах экономики производительность существенно отстает от усредненных международных показателей. Положение усугубляют введенные в 1995 году и продленные летом 2001 года (еще на пять лет) американские санкции и чрезмерное участие государства в регулировании экономики. Как отмечала иранская пресса, на нынешнем этапе отечественная экономическая система не вполне адекватна современным экономическим моделям5.

По данным иранских экспертов, "доходы государства ограничены и постоянно сокращаются"6. Из отчета Центрального банка страны за 1999 год видно, что вместо предполагавшихся 16 млрд. долл. валютных поступлений получено всего 9 млрд. Вряд ли конструктивна ставка на экспорт нефти и газа (примерно 85% валютных поступлений). Сам президент, а в последнее время и религиозный лидер Ирана аятолла Хаменеи признают, что экономика хронически больна7. Все эти обстоятельства снижают возможности экономического сотрудничества Ирана с государствами Центральной Азии, еще более разворачивая их лицом к Западу.

Не совсем состоятельно и декларированное иранскими идеологами стремление к культурной интеграции, основанное на многовековом культурно-историческом и цивилизационном взаимодействии народов Ирана и стран региона. Отсутствие языковой общности с тюркоязычными титульными этносами государств Центральной Азии (кроме Таджикистана) существенно снижает шансы на духовное взаимодействие, а идея о распространении фарси и традиционной иранской культуры не встречает желаемого понимания на тюркоязычной территории. Понимая, что республики Центральной Азии переживают второе рождение, иранское руководство хотело бы использовать общее, но весьма подзабытое в регионе культурное наследие путем реконструкции исторически сложившихся связей.

Определенные надежды Иран возлагал и на конфессиональное единство. Однако не во всех государствах Центральной Азии этот фактор "работает". Во-первых, нельзя говорить об абсолютном единстве, так как большинство мусульман региона относится к суннитской ветви ислама. С другой стороны, в большинстве его государств нет почвы для глубокого восприятия исламского фактора. Например, в Казахстане, Кыргызстане и Туркменистане ислам возрождается не столь интенсивно, как в Узбекистане и Таджикистане. В этих трех странах намного меньше новых религиозных учебных заведений, ниже тиражи и количество изданий специальной литературы, меньше культовых учреждений, не так культивируется паломничество к святым местам и т.д.

А в Узбекистане исламское возрождение достаточно осязаемо. Например, в стране официально отмечают такие праздники, как Ид-аль-Адха и Ид-аль-Фитр, телевидение регулярно транслирует пятничные молитвы и др. В начале 1990-х годов в Иране с удовлетворением восприняли и то, что И. Каримов как истинный мусульманин стал предварять свои публичные выступления принятой в исламе фразой "...во имя Аллаха милостивого и всемилосердного...". С другой стороны, иранские СМИ остро реагируют на усилившиеся в последнее время в Узбекистане репрессии против исламских священнослужителей. Так, государственное информационное агентство ИРНА опубликовало информацию о том, что за последние два года (по данным Хьюман райтс уотч) зафиксировано 800 случаев преследования мусульман на религиозной почве8. Самая многотиражная в стране тегеранская городская газета "Хамшахри" 18 августа 2001 года опубликовала статью: "Репрессии против ислама в Центральной Азии породят там новых талибов". В этом материале, в частности, говорится: "Борьба с исламом привела к тому, что в сельской местности, где велик процент верующих, целые деревни превратились в очаги сопротивления, а религиозная деятельность задвигается в подполье".

Тегеран пытается активизировать участие государств региона в международных организациях, в которых "исламский фактор" является интегрирующим моментом. В частности, речь идет об Организации Исламской Конференции (ОИК), очередным председателем которой Иран был в 1997—2000 годах. На саммитах ОИК, проходивших в те годы, Тегеран пытался использовать свое лидирующее положение в этой организации для навязывания антиизраильских резолюций, которые страны Центральной Азии не поддержали. А они, впрочем, и не проявляют в ОИК большой активности, которую характеризуют как "сдержанное участие"9. Иран пытается навязать политический диктат и в формально исламском экономическом союзе — Организации экономического сотрудничества (ЭКО). После вступления в нее стран Центральной Азии и Азербайджана (1992 г.) она превратилась в авторитетную региональную межправительственную структуру. Однако никаких серьезных проектов, кроме сданной в эксплуатацию в мае 1996 года железнодорожной магистрали Мешхед — Серахс — Теджен, за эти годы ЭКО не реализовала. Да и сами центральноазиатские участники этой организации не раз говорили, что ее основная задача — создание региональной транспортной инфраструктуры. Однако Иран неоднократно пытался политизировать ЭКО. В частности, на ее саммите, проходившем в мае 1996 года, Тегеран оказывал на страны региона давление, призывая их сократить сотрудничество с Израилем. Президент Узбекистана и поддержавший его президент Казахстана пригрозили тогда выходом из ЭКО.

Тактические задачи иранского руководства на нынешнем этапе в основном локализованы культурно-экономическим сотрудничеством, частично — согласованием общей линии в региональной политике, где Тегеран почти всегда действует в рамках стабилизировавшихся в государствах Центральной Азии политических приоритетов.

Иран — Узбекистан

Анализ 10-летнего ирано-центральноазиатского сотрудничества показывает, что у каждого из государств региона определились свои приоритеты и факторы конфронтации. Так, определенной сложностью, наличием ряда болевых точек характеризуются отношения между Ираном и Узбекистаном, что особенно заметно в политической сфере. Например, Тегеран весьма негативно реагировал на однозначную поддержку Ташкентом антииранских экономических санкций США. Как еще в 1995 году заявил И. Каримов, "мы знаем цели этого эмбарго и мы его поддерживаем". В то же время соседние государства эти санкции не одобрили. Еще большее недовольство официального Тегерана вызвало принятое в марте 1998 года решение совместной американо-узбекской комиссии по сотрудничеству согласовывать с Госдепартаментом США все свои шаги, касающиеся Ирана. Недовольство иранского руководства вызывает и желание США видеть в Узбекистане своего стратегического партнера в регионе. Вряд ли укреплению доверия между двумя странами способствовали и острые споры И. Каримова с прежним иранским президентом Хашеми-Рафсанджани на двух саммитах ЭКО, о которых тегеранская газета "Эттелаат" писала: "...для отношений двух стран характерно продолжение словесной перепалки их лидеров"10. Продолжение узбекско-иранской конфронтации связано и с событиями 16 февраля 1999 года, когда в центре Ташкента была организована серия взрывов. Вину за эти теракты узбекские власти возложили на исламскую оппозицию, а сам И. Каримов заявил о причастности к ним иранской "Хезбаллы". В Иране это расценили как реализацию согласованного с США стратегического курса на ослабление иранских позиций в регионе11.

Еще одна болевая точка в ирано-узбекистанском диалоге — афганская проблема. В течение ряда лет Тегеран обвиняет Ташкент в стимулировании афганского сепаратизма, мотивируя свои доводы тем, что он оказывает мощную поддержку этническому узбеку генералу А. Дустуму. Полагая, что продвижение талибов на север Афганистана вызовет всплеск исламской оппозиции в Узбекистане, Каримов оценил силы Дустума как буфер, способный остановить талибов, и инициировал их поддержку странами региона. Как неконструктивную оценили в Тегеране и позицию Ташкента, который бойкотировал проходившую в иранской столице (октябрь 1996 г.) международную конференцию по афганскому урегулированию.

Накануне сентябрьских терактов в США позиции сторон значительно сблизились, о чем в ходе визита в Ташкент (сентябрь 2001 г.) заявил министр иностранных дел Ирана Камал Харрази. На его встрече с главой узбекского МИД Абдуазизом Камиловым руководители внешнеполитических ведомств от имени своих стран констатировали, что в мире должным образом не оценивается значение Афганистана как одного из важнейших центров международного терроризма и незаконного оборота наркотиков. В практической плоскости обсуждались возможности реализации двустороннего соглашения по совместной борьбе с наркотиками, организованной преступностью и терроризмом, подписанного во время визита И. Каримова в Иран в июне 2000 года.

Зачастую дезинтегрирующую роль в ирано-узбекистанских отношениях играет исламский фактор. Прямые двусторонние контакты совпали по времени с пиком проводившейся узбекским руководством политики поощрения исламского возрождения, которое И. Каримов использовал сугубо в популистских целях. Однако со временем власти Узбекистана осознали растущую опасность фундаментализма и политизации ислама, которые, как считали в Ташкенте, вызвали гражданскую войну в соседнем Таджикистане. Это стимулировало резкую смену курса — от поощрения происламских тенденций до репрессивных мер против исламских организаций и мусульманского духовенства, а в последующем и против простых верующих.

Разумеется, это не способствовало развитию сотрудничества: официальный Ташкент усматривал в отношениях с Ираном реальный канал проникновения в Узбекистан исламского экстремизма. А рост происламских настроений способствовал укреплению политического ислама, который мог составить серьезную конкуренцию светскому пути развития страны. Власти опасались и роста проиранских настроений в Самарканде и Бухаре, населенных в основном родственными иранцам таджиками. И хотя пропаганда радикального ислама или экспорта исламской революции не входит в планы иранской политики в регионе, гипертрофированная оценка узбекским руководством "исламской угрозы" породила особое отношение к диалогу с Ираном. На практике это означает крайне низкие темпы развития экономического сотрудничества. Ряд лет оно сдерживалось недостаточной правовой базой, невозможностью конвертировать узбекскую валюту, высоким уровнем коррумпированности чиновников. Узбекистан последним из стран Центральной Азии подписал инициированный Ираном в рамках ЭКО договор, предусматривающий освобождение от двойного налогообложения, льготный таможенный режим и благоприятный торговый транзит. Тем не менее Ташкент получил возможность использовать иранскую территорию для экспорта своего хлопка на мировые рынки, а после семи лет проволочек подписан и начал реализовываться договор о прямом авиасообщении между Ташкентом и Тегераном.

Еще одной сферой сотрудничества станет ирригация, в частности, проекты по водоснабжению и водоочистке, куда Иран готов инвестировать порядка 10 млн. долл.12 Наметилось сотрудничество в банковской сфере, появляются совместные коммуникационные проекты.

Иран — Казахстан

В 1993 году Министерство иностранных дел Казахстана разработало концептуальную программу "Внешняя политика Казахстана: путь мира", в которой отношения с Ираном определены как "контакты". В Тегеране превалирует несколько иной взгляд на сотрудничество с Центральноазиатскими государствами, и столь заниженная оценка трактуется как генерируемое извне стремление "не подниматься выше заранее определенного уровня"13. В новой редакции концепции внешней политики страны, выпущенной в 2001 году, Астана уже рассматривает отношения с Ираном как приоритетные — после России, Китая, США, государств Европы и Турции. Казахстанские аналитики полагают, что молодому государству следует все активней использовать иранский фактор при реализации своего внешнеполитического курса14. Тегеран же склонен считать связи с Казахстаном как приоритетные во взаимоотношениях с государствами региона.

Сближению позиций в немалой мере способствует взаимодействие во внешнеполитической сфере, полное взаимопонимание по таким острым проблемам, как Нагорный Карабах, Афганистан, внутритаджикское политическое урегулирование. Стороны накопили опыт консультаций, выявивших полное совпадение позиций по важной региональной проблеме, — опасность территориальной экспансии движения "Талибан" для государств Центральной Азии. Для Ирана, несомненно, важно осуждение Казахстаном антииранских экономических санкций США, его заявления о том, что он и впредь не намерен проявлять солидарность с подобными шагами американской администрации. Двусторонние отношения с Ираном, как и с другими странами Азии, адекватно вписываются в официально декларированную Н. Назарбаевым стратегическую линию — переход от ориентации на какую-либо специфическую модель развития к налаживанию отношений со странами региона, исходя прежде всего из прагматических интересов. Именно этим объясняется диверсификация его экономических связей, в структуре которых Иран занимает далеко не последнее место. В этом плане следует отметить реализацию ряда проектов в различных отраслях промышленности, а также участие иранских фирм в модернизации каспийского порта Актау. Немаловажное значение имеет и предложенный Ираном проект нефтезамещения, который создал прецедент экспорта казахстанской нефти на мировые рынки через иранские порты в Персидском заливе, не подпадая при этом под действие американских санкций. Но в целом, несмотря на стабильный товарооборот — 200 млн. долл. в 1999 году, показатели экономического сотрудничества Тегерана с Астаной чрезвычайно малы по сравнению с такими торговыми партнерами Казахстана, как Германия, Россия или Турция. Как отмечала тегеранская газета "Джомхурийе Эслами", такой объем "не может считаться сколько-нибудь удовлетворительным".

Важный элемент ирано-казахстанских отношений — их каспийская составляющая. Политика Тегерана на Каспии характеризуется двумя основными аспектами. Во-первых, активно участвуя в выработке правового статуса моря, страна во все большей степени влияет на геополитические процессы, происходящие на этом направлении. Во-вторых, концепция максимального прагматизма позволяет Ирану последовательно и бескомпромиссно отстаивать национальные интересы.

Однако реалии сегодняшнего дня свидетельствуют, что каспийский фактор (почти в равной мере) не только объединяет, но и дезинтегрирует прибрежные государства. Спор об акваториальных границах между ними продолжается более семи лет. Тегеран стремится пересмотреть их, ибо равное деление водной поверхности и дна моря между всеми пятью прибрежными государствами позволит ему значительно увеличить размеры своей части Каспия15. Это не соответствует интересам стран СНГ, имеющим гораздо более протяженную береговую линию.

Что касается Казахстана, то его позиция основывается на легитимном праве осваивать минеральные и биологические запасы Каспия, на экономических выгодах транзита через свою территорию добываемых там энергоносителей. Казахстан — первое прикаспийское государство, представившее еще в 1994 году проект конвенции о правовом статусе моря. Вместе с Ираном он выступил с инициативой — провести в столицах этих двух стран встречи экспертов, что позволит интенсифицировать договорный процесс. С другой стороны, со временем между Астаной и Тегераном выявились серьезные разногласия, в частности по концепции раздела. Постсоветские участники каспийского диалога — Азербайджан, Казахстан, Россия и Туркменистан — едины в разделе по срединной линии, тогда как Иран продолжает настаивать на разделе моря на равные части, не определив, однако, методики разграничения.

Кроме того, до сих пор нет единого мнения по таким элементам правового статуса, как режим дна, водной толщи, биоресурсов, экологии водоема. Президент Казахстана недавно заявил, что сложилась ситуация, когда все постсоветские участники каспийского диалога придерживаются почти идентичных позиций и лишь Иран противостоит им по ряду моментов16.

В Тегеране весьма болезненно реагируют на все двусторонние контакты прикаспийских государств по разработке ресурсов водоема. Так, 1 декабря 2001 года МИД Ирана сделало специальное заявление о казахстано-азербайджанских переговорах по статусу Каспия, в котором говорится, что "такие шаги противоречат принципу выработки консенсуса и способны лишь помешать достижению всеобъемлющих договоренностей"17.

Не имеющие еще особой остроты элементы конфронтации в ирано-казахстанских отношениях возникают и в связи с повышением внимания Запада, в частности США, к каспийским энергоносителям. Иран выступает против привлечения к их разработке западных компаний, а другие прикаспийские государства рассчитывают, что Запад окажет им существенную помощь в освоении энергоресурсов. Тегеран неоднократно обвинял Астану и в том, что, инициировав принцип демилитаризации Каспия при еще неурегулированном статусе водоема, Казахстан создал в районе порта Актау военно-морскую базу, причем в оснащении флота активно участвуют США. Аналогичные претензии Иран предъявляет и Туркменистану, который усиливает свое военное присутствие на море, разместив там флотилию боевых патрульных катеров18.

Иран — Туркменистан

Обе страны считают отношения друг с другом приоритетными, что отражается даже в количественных показателях. Так, прежний президент Ирана Али-Акбар Хашеми-Рафсанджани встречался с президентом Туркменистана Сапармурадом Ниязовым 16 раз, поочередно в столицах обоих государств. Свой первый зарубежный визит нынешний иранский президент Сеййед Мохаммад Хатами нанес именно в Ашгабад. Причем обе стороны оценивают свои связи как образцовые, являющие для всего региона "пример братских добрососедских отношений"19. Так, облегченный визовый режим между ними весьма контрастен на фоне введенных с 1 сентября 1999 года особых мер на рубежах Туркменистана с Казахстаном и Узбекистаном, вызванных усилившейся активностью в регионе исламских боевиков. Тегеран как нельзя лучше подходит на роль геостратегического союзника и партнера Ашгабада. Для Ирана крайне важно иметь вдоль своей довольно протяженной границы не просто дружественного соседа, но страну, с которой его связывают прочные традиции исторической, конфессиональной и цивилизационной близости. Кроме того, в иранской приграничной зоне компактно проживает значительное число туркмен. В силу того что отношения с другими странами Центральной Азии развиваются не столь динамично, Тегеран довольно успешно "отрабатывает" ашгабадское направление. Иран занимает четвертое место в списке 63 стран — экономических партнеров Туркменистана, где с его помощью реализованы десятки крупных проектов. К настоящему времени между двумя странами подписано около 150 договоров и соглашений.

Много общего у этих государств и во взглядах на правовой статус Каспия. За годы переговорного процесса по этой проблеме неоднократно образовывался неформальный тройственный мини-блок с участием России. По мнению Тегерана и Ашгабада, участие Москвы в таком сотрудничестве придает ему стабильность и перспективность, хотя в последнее время российская позиция сближается с азербайджанской и казахстанской. Туркменистан, по всей видимости, и в дальнейшем предпочтет сотрудничество с Ираном, ибо для него важно взаимопонимание с южным соседом, который может предоставить ему самый оптимальный выход на мировые рынки энергоносителей. В процессе их недавнего обсуждения проблемы Каспия президент Ирана охарактеризовал позиции Тегерана и Ашхабада как "близкие"20. К тому же в Туркменистане бытует точка зрения, что Россия вытесняет его с нефтяного рынка. По заявлению С. Ниязова, для его страны неприемлем базовый посыл сотрудничества с Россией в этой сфере: еще в 1995 году тогдашний руководитель российского Газпрома Рэм Вяхирев сказал, что главная цель этого сотрудничества — спасти туркменских граждан от голодной смерти.

Контакты же с Ираном в этой сфере открыли реальные возможности экспортировать газ в Иран, а на последующих этапах позволят доставлять его в страны Средиземноморья, Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии. Пуск в эксплуатацию (декабрь 1997 г.) газопровода Корпедже — Курт-Куи, который стал альтернативой созданной в советское время системе трубопроводов Средняя Азия — Центр, позволил покончить с монополией России в транзите туркменского газа и выйти на рынок вне постсоветского пространства. Тегеран более чем на 80% обеспечил финансирование этого проекта, оговорив расчеты бесплатной поставкой газа в Иран в течение первых трех лет работы этой магистрали. В Ашгабаде расценили эти условия как "крайне выгодные"21, что позволило Туркменистану реализовать и ряд других взаимовыгодных проектов. Среди них: строительство каолинового завода, нескольких элеваторов, установки по производству бензина в г. Туркменбаши, газоперерабатывающего завода в Корпедже, который является частью проекта по транспортировке туркменского газа в Иран. Только в 2001 году по трубопроводу Корпедже — Курт-Куи экспортировано 6 млрд. куб. м газа. Эта магистраль важна еще и тем, что она будет продолжена как транзитная — через иранскую и турецкую территорию — в Европу. В Тегеране она тоже оценена весьма высоко, так как позволяет Ирану, о чем уже говорилось, избежать американских санкций против сделок в нефтегазовой сфере и создает стабильную составляющую в постоянно нарушающемся балансе ирано-турецких отношений.

Однако с 1997 года заметен крен туркменского президента в сторону интенсификации отношений с Западом. Поездка С. Ниязова в США (апрель 1998 г.) еще больше убедила его в важности такого курса. Уже можно говорить об успехах Вашингтона в усилении своего влияния и контроля над ситуацией в этой достаточно геополитически важной для него стране. Причем полномасштабное сотрудничество началось именно в тех сферах, в которых уже налажено взаимодействие с Ираном. Такая конкуренция (а ее результаты уже достаточно заметны) вряд ли выгодна Ирану. Так, если в декабре 1997 года, на открытии газопровода Корпедже — Курт-Куи С. Ниязов говорил об иранском маршруте как о самом экономически выгодном для экспорта энергоносителей на Запад, то после поездки в США его взгляды радикально изменились и он заявил, что стал убежденным сторонником прокладки трубопровода по дну Каспия. Это вызвало серьезную напряженность в отношениях с Ираном, которому экономически и политически невыгодно наличие еще одного транспортного коридора для экспорта туркменских энергоносителей, причем с участием страны, находящейся с ним в перманентной конфронтации. Тегеранская газета "Абрар" писала: "...Туркменистан должен помнить, что любое участие некаспийских государств в проектах транспортировки его нефти и газа сулит лишь сиюминутные экономические выгоды, а в перспективе способно создать исключительно проблемы"22. Тегеран недоволен и военными контактами Ашгабада с Западом, в частности сотрудничеством в сфере безопасности и по программе НАТО "Партнерство ради мира". Так, нынешний иранский президент Хатами на пресс-конференции, организованной во время его визита в Ашгабад, сказал: "Мы должны сами обеспечивать безопасность нашего региона, дабы не создавать причин для проникновения сюда чужаков"23.

Серьезная болевая точка двусторонних отношений — афганская проблема. Здесь заметно периодическое изменение позиции по отношению к участникам противостояния. Ашгабад поддерживал Северный альянс, когда генерал А. Дустум мог обеспечить безопасность афгано-туркменской границы. Однако осенью 1996 года С. Ниязов начал сотрудничать с талибами, которые стали наиболее влиятельной политической силой Афганистана. Фактически бойкотировав саммит по афганской проблеме, проходивший в Алматы в октябре 1996 года, Ашгабад выступил против согласованной линии остальных государств Центральной Азии, России и Ирана, рассматривавших "Талибан" как серьезную угрозу безопасности региона. Уже тогда президент Туркменистана заявил о талибах как об интегрирующей и стабилизирующей силе, способной преодолеть раскол Афганистана по этническому принципу. Опираясь на экономические приоритеты, С. Ниязов стремился наладить диалог с талибами, невзирая на то, что все государства региона выступали за международную изоляцию этого фундаменталистского движения. В частности, в 1998 году была образована трехсторонняя комиссия с участием представителей талибов, Туркменистана и Пакистана для реализации проекта прокладки трубопровода от туркменского месторождения Довлетабад до пакистанского города Мултана. Значительная часть этой магистрали должна была пройти по территории Афганистана, находившейся под контролем как талибов, так и Северного альянса. Отношение Ирана к этому проекту остается крайне отрицательным, потому что с его реализацией (она пока отложена) может возникнуть альтернативная транспортная артерия, противоречащая иранским интересам в свете начинающегося сотрудничества по строительству магистрального газопровода в Индию.

Еще одна проблема двусторонних связей — негативное отношение Тегерана к жесткой государственной регламентации религиозной жизни в Туркменистане. С. Ниязов аргументирует это необходимостью предотвратить влияние исламского фундаментализма, не допустить политизации ислама. Иранская пресса неоднократно писала о репрессиях в Туркменистане против мусульманского духовенства24.

В итоге, можно констатировать, что за последние годы темпы ирано-туркменского сотрудничества несколько замедлились25, что, помимо всего прочего, подтверждается и свертыванием программ подготовки иранистов в высших учебных заведениях Ашгабада. Так, в созданном при иранском содействии Свободном университете в 1996 и 1997 годах было набрано соответственно 20 и 25 студентов для обучения фарси. В последующие два года на это отделение студентов вообще не набирали, а с 2000 года прием возобновили, но в уменьшенном количестве. Подобная же картина отмечена и в другом столичном вузе — университете им. Махтумкули26. Однако в этом вряд ли правомерно усматривать некую тенденцию, ибо Иран по-прежнему рассматривает свои отношения с Туркменистаном как приоритетные в регионе.

Заключение

События 11 сентября в США, заставившие мир всерьез взглянуть на реальную угрозу терроризма, создали серьезный очаг напряженности в ирано-центральноазиатских отношениях. Официально осудив теракты в Нью-Йорке и Вашингтоне, Иран заявил, что ни при каких условиях не вступит в антитеррористическую коалицию и не окажет США никакой помощи при реализации их плана возмездия.

Однако уже через два дня, выступая на пятничном намазе в соборной мечети Тегеранского университета, бывший президент страны, председатель Ассамблеи исламского строя Хашеми-Рафсанджани уточнил, что Иран готов принять участие в международной коалиции, но при условии, что руководство операцией будет возложено на ООН. По его словам, Иран согласен содействовать успеху общей борьбы с терроризмом, но необходимо, чтобы США "не навязывали свою волю"27. Таким же образом интерпретировал точку зрения Ирана и министр иностранных дел страны Камал Харрази28.

Позиция Казахстана была обозначена во время телефонной беседы президента США Дж. Буша с президентом Казахстана Н. Назарбаевым (26 сентября 2001 г.) и на встрече Госсекретаря Колина Пауэлла с министром иностранных дел Ерланом Идрисовым (28 сентября 2001 г.). Астана выразила готовность поддержать антитеррористическую акцию всеми возможными способами.

Практически такова же позиция и Узбекистана, предоставившего аэродром в Ханабаде (Кашкадарьинская область) для приема американских транспортных самолетов и согласившегося участвовать в гуманитарной помощи афганскому населению. Что же касается военной поддержки американской акции, то Ташкент хочет сначала получить гарантии своей безопасности в рамках соглашения о сотрудничестве по борьбе с терроризмом29. Как прогнозируют аналитики, на дальнейших этапах Узбекистан может подключиться к военному участию в антитеррористической коалиции30.

Будучи самым активным из числа Центральноазиатских государств участником возглавляемой США антитеррористической коалиции, Узбекистан ставит вполне определенные цели. Он надеется на смягчение позиции Запада о нарушении прав человека в республике и на определенную экономическую помощь. С большой вероятностью можно ожидать повышения ставки США на Узбекистан как на свою военно-политическую опору в регионе. Это, несомненно, не пойдет на пользу ирано-узбекским отношениям.

Туркменистан поддерживает идею о создании международной антитерористической коалиции. При этом, как заявил президент страны С. Ниязов, "нейтральный Туркменистан не будет способствовать транспортировке вооружений через свою территорию и не собирается предоставлять кому бы то ни было свои военные базы"31.

Наметившаяся в последние месяцы активная оппозиция Ирана антитеррористической акции способна оказать негативное воздействие на ирано-центральноазиатские отношения. Пока же можно констатировать, что за десять лет независимого развития стран региона довольно четко определились их геополитические интересы. Тегеран занимает в этой иерархии заметное, но не самое приоритетное место. Что же касается самого Ирана, то он придает развитию отношений с этими государствами значительно большее внимание, реализуя тщательно разработанную внешнеполитическую концепцию с упором на сотрудничество в сферах региональной политики, экономики, торговли, культуры. Кроме того, он предоставляет Центральноазиатским странам выход на мировые рынки для реального включения в систему глобальной экономики. Вместе с тем страны региона стараются контактировать с Ираном как авторитетной региональной державой таким образом, чтобы эти контакты не мешали им налаживать полноценный диалог с другими членами мирового сообщества. Здесь заметно усиление позиций США (в русле "контроля над ситуацией в регионе"), что нейтрализует политическую активность Ирана и реально корректирует политические приоритеты стран региона. Если же ирано-американские отношения начнут улучшаться (что в ближайшие годы вряд ли возможно), то сотрудничество Ирана с государствами Центральной Азии может подняться на качественно иной уровень.


1 См.: Хабиболла Абулхасан Ширази. Меллиятхайе асиайе мианэ. Тегеран, 1992. С. 336—337.

2 The Iranian Journal of International Affairs, Spring 2000, Vol. XII, No. 1. P. 34.

3 ИРНА, 3 февраля 2001.

4 КАБАР, 5 сентября 2001.

5 См.: Хамбастеги, 14 марта 2001.

6 Agence France Presse, 3 августа 1999.

7См.: Обухова А.Н. Инвестиционная ситуация в Иране накануне 2000 г. В кн.: Востоковедный сборник. М., 1999. С. 149.

8 См.: ИРНА, 12 сентября 2001.

9 Трофимов Д. Ташкент между Анкарой и Тегераном: уроки 90-х и перспективы // Центральная Азия и Кавказ, 2001, № 5 (17). С. 125.

10 Эттелаат, 18 мая 1996.

11 См.: Салам, 3 марта 1999.

12 См.: Хамшахри, 8 сентября 2001.

13 Салам, 18 марта 1997.

14 См.: Ашимбаев М.С., Ерекешева Л.Г. Иран как будущая региональная держава. Алматы, 2001. С. 29.

15 См.: Ван Цзябо. Геополитическая конфигурация каспийской проблемы. Алматы, 2001. С. 126—127.

16 См.: CNA, 16 сентября 2001.

17 ИРНА, 1 декабря 2001.

18 См.: За рубежом (Израиль), 25 сентября 2001. С. 14.

19 Нейтральный Туркменистан, 9 февраля 2001.

20 CNA, 23 августа 2001.

21 Нейтральный Туркменистан, 30 декабря 1997.

22 Абрар, 7 мая 1998.

23 Ресалат, 19 июня 1998.

24 См.: Ресалат, 15 августа 1999.

25 В 1998 г. был даже временно отозван иранский посол в Ашгабаде (об этом подробнее см.: Малеки А. Иран и Туран: к вопросу об отношениях Ирана с государствами Центральной Азии и Закавказья // Центральная Азия и Кавказ, 2001, № 5 (17). С. 115.

26 См.: ИРНА, 7 сентября 2001.

27 Тоусээ, 30 сентября 2001.

28 См.: Ноуруз, 2 октября 2001.

29 См.: Халк сузи, 6 октября 2001.

30 См.: [http://iss.org.il/SNG/uzbekistan.htm].

31 Нейтральный Туркменистан, 5 октября 2001.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL