ТРАЙБАЛИЗМ В КЫРГЫЗСТАНЕ: ТОЧКА ЗРЕНИЯ

Дэвид ГУЛЛЕТТ


Дэвид Гуллетт, исследователь кафедры социальной антропологии Кембриджского университета (Великобритания)


В своей статье "Трайбализм в кыргызском обществе" Рая Османалиева ставит вопрос: "Сможет ли кыргызский народ в конце концов создать свое собственное жизнеспособное унитарное государство? Ведь трайбализм, со всем, что в нем есть плохого и хорошего, будет существовать еще многие годы. Способны ли кыргызы преодолеть клановую обособленность и межплеменную вражду, присущие трайбализму?"1 Понятие "стабильное государство в Центральной Азии — вопрос, имеющий сегодня исключительное значение, собственно как и 10 лет назад, когда страны региона вступили на путь независимости. Тем не менее автор этих строк поставил бы под сомнение идею об "унитарном" государстве, поскольку, несмотря на "лакировку" этого понятия, которую некоторые иногда допускают, говоря о такого рода государственном устройстве, в каждой стране есть свои внутренние проблемы — как мелкие, так и крупные2. Суть в том, приблизим ли мы разговорами о трайбализме решение всех этих проблем, особенно в Кыргызстане?

Какие образы возникают у нас, когда мы слышим слово "трайбализм"? Нам кажется, что у большинства этот термин ассоциируется с юртами, установленными по родовому признаку. В каждой из них живут члены одной семьи3. Семьи вместе работают, помогают друг другу, у них общие интересы и общий менталитет. Однако этот образ не дает представления о множестве политических и экономических факторов, которые сегодня играют значительную роль в повседневной жизни людей.

Основная задача нашей статьи — вкратце рассмотреть вопрос о важности данных факторов, понять, почему они заслуживают более глубокого анализа и почему в нашем исследовании этих аспектов термин "трайбализм" нам не помощник. Разбор проведем на примере статьи Д. Джунушалиева и В. Плоских "Трайбализм и проблемы развития Кыргызстана"4. Во-первых, хотелось бы кратко остановиться на самом понятии "трайбализм" и на значении, которое мы придаем этому термину. Во-вторых, мы рассмотрим его в историческом аспекте, в частности, остановимся на времени, которое авторы статьи определяют как доклассовое (т.е. досоветское) общество в истории Кыргызстана. Затем обсудим причины живучести трайбализма и посмотрим, как этот феномен сумел выдержать многовековое испытание. И наконец, проанализируем проблемы, связанные с употреблением этого термина в науке и публицистике и с опорой на него.

Материализация трайбализма

В дискуссиях о социальной структуре Кыргызстана и о перспективах его развития, один из важнейших вопросов — терминологический. "Трайбализм" (кыр. уруучулук) термин далеко не однозначный. По мнению Э. Хвослефа, само это понятие многие кыргызы воспринимают скорее в отрицательном смысле5. Но все же терминологические проблемы гораздо серьезнее, чем вопросы фразеологии, использующейся в дебатах о социальной структуре Кыргызстана. Анализ посвященных трайбализму работ, особенно изданных в этой республике, показывает, что авторы называют его одной из главных причин нынешних проблем страны.

В этой связи несомненный интерес представляет особый взгляд влиятельного французского антрополога Пьера Бурдье на употребление абстрактной терминологии. Он отмечает: "Овеществление абстрактных понятий… позволяет относиться к конструкциям, возникшим в результате этой материализации,.. как к реально существующим и обладающим социальной действенностью"6. Очень важное умозаключение, которое необходимо глубоко осмыслить. Если мы будем анализировать публикации по трайбализму, то увидим, что многие авторы рассматривают его как значимый аспект, имеющий большое влияние на социальную, политическую и экономическую сферы жизни общества. Причем эти исследователи настолько сгущают краски, что делают трайбализм виновником всех социальных бед. С нашей точки зрения, акцентирование внимания на абстрактных представлениях обо всех социальных переплетениях не решит ни одной проблемы ни в одном государстве7. Как нам кажется, гораздо лучше провести более тщательный анализ именно политической и экономической сфер, то есть того, от чего овеществленный трайбализм отвлекает наше внимание.

Тем не менее трайбализм и кровное родство — темы вновь и вновь возникающие в трудах по антропологии. Одна из этих тем, ранее обсуждавшихся в антропологических исследованиях, — кровное родство и родовой строй. Пример тому — классическая монография Е.Е. Эванса-Причарда, особенно ее раздел, посвященный теории линиджа8. И даже сегодня появляются новые объективные публикации по родоплеменным структурам9. Однако здесь мы вновь сталкиваемся с двумя проблемами. Во-первых, есть разница между тем, какими мы представляем себе родственные связи и каковы они на самом деле. И во-вторых, очень часто при рассмотрении родственных связей в конкретном обществе не принимаются в расчет политические и экономические соображения. Это может привести к следующему: не будет четкого представления о том, что же в действительности происходит в данном обществе и каковы для него последствия происходящего. Следовательно, придавая исключительное значение термину "трайбализм", мы либо оставляем в стороне вопрос о реальных общественно-политических и экономических процессах, либо вообще отбрасываем его.

Исторический аспект

Многие авторы предлагают рассматривать трайбализм вне времени, как явление традиционное. Но в каком смысле традиционное? Ведь ряд исследователей вообще выступает против такого понятия, как "традиционализация"10. По нашему мнению, в этом контексте как нельзя более кстати подойдет определение "традиционного", данное Ширин Акинер: "Термин "традиционный" используется здесь в качестве удобного символа для обозначения "доцарских, дороссийских" обычаев и социальных институтов"11. Мы бы добавили, что термин "традиционный" в данном случае должен рассматриваться как символ, подразумевающий включение в концепцию "доцарская, дороссийская история" многих имевших место процессов, а не как объективная реальность. Д. Джунушалиев и В. Плоских дают достаточно полное описание жизни и быта кыргызов до завоевания их русскими: "Многие моменты доклассового мировоззрения и общественных отношений более гуманны и человечны, чем отношения более позднего периода. Они не извращены узкоклассовыми, клановыми и националистическими интересами. К ним, например, можно отнести некоторые традиции и правила коллективизма, внутриобщинной демократии: ответственность коллектива (племени, рода, колена) за поступки и судьбу каждого члена этого коллектива, забота о воспроизводстве и воспитании потомства, способного к труду и общепринятым социальным отношениям, взаимопомощь и взаимовыручка. Например, при организации поминок, похорон, свадеб, при уплате долгов, штрафов и т.д."12

Здесь следует обратить особое внимание на такие понятия, как "класс" и "коллективизм", к которым мы еще вернемся. Теперь же продолжим анализ трайбализма в его историческом аспекте.

По нашему мнению, предлагаемый авторами упомянутой статьи взгляд на кыргызское общество в определенной степени можно назвать "извращенным". Описанная ими "дороссийская" жизнь кыргызского общества не затрагивает ни историю кыргызов, ни их роль в истории. С этой точки зрения мы должны критически отнестись к приведенному выше отрывку. Ведь еще в XIV веке в Среднюю Азию проникло иерархическое деление, принятое у монголов. И с того времени у правящей элиты есть возможность утверждать, что она ведет свое происхождение от Чингисхана13. Подобное "генеалогическое" заявление придает руководящей верхушке общества политическую легитимность. К сожалению, объем нашей статьи не позволяет подробно проанализировать то влияние, которое оказало на регион монгольское завоевание, но все же на некоторых фактах хотелось бы вкратце остановиться.

Вот как описывает монголов британский историк Питер Хопкирк: "Говорили, что их можно было учуять по запаху, еще даже до того, как становился слышен стук копыт их лошадей. А потом… потом было уже слишком поздно"14. Прямо леденящее душу высказывание. Надо отметить, что последствия монгольского завоевания сохранились гораздо дольше, чем просуществовала сама империя, созданная Чингисханом. В период ее становления на территории захваченных земель монголы приняли свод законов (яса, ясак, джасак), который и сегодня до определенной степени действует в некоторых районах Центральной Азии. Именно в то время в регионе был создан новый тип иерархии — военно-административное деление племен. В Кыргызстане их насчитывалось три: левое крыло (сол ханат), правое крыло (онг ханат), центр (ичкилик). Они соответствовали трем оборонительным флангам, предусмотренным ясой, — верховным правителем был Чингисхан. Такое общественное устройство мы наблюдали и в Казахстане. В XV веке с возникновением Казахского ханства эта система несколько изменилась. Появляются жузы (буквально: "сотня"; также: "орда", "союз племен"). Всего их три: "Старший", "Средний", и "Младший"15. Все это свидетельствует о том, что колонизация Средней Азии монголами принесла с собой иерархическое общественное устройство, основанное на классовом делении16, и в большей степени мы можем это наблюдать на примере Казахстана.

На протяжении долгого времени кыргызы жили под игом различных завоевателей и наконец оказались под властью Кокандского ханства (1710—1876). Стремясь выйти из сферы подчинения Коканда, они неоднократно обращались за помощью к России и в итоге были приняты в российское подданство17. Особо надо отметить достаточно значимую фигуру того времени — манапа Шабдана Джантаева, более известного как Шабдан Батыр. В июле 1863 года саякский манап Осмон Тайлаков напал на русский отряд. На помощь русским пришел сарыбагышский манап Шабдан Батыр, ставший после этого капитаном царской армии. В то время за власть боролись два северокыргызских племени — Сарыбагыш и Бугу. Несмотря на то что племя Бугу первым наладило контакт с русскими и его представители заняли определенное положение в новой колониальной администрации, Шабдан Батыр сумел доказать свое превосходство. Ему удалось силой заставить южнокыргызстанскую правительницу рода Курманджан-датху прекратить борьбу против России и принять российское подданство.

Большое впечатление производит весьма эмоциональный спектакль о жизни Шабдана Батыра, который автору этих строк довелось посмотреть в Бишкеке. Пиком театральной постановки стал эпизод, когда Курмаджан-датха (сильная, стоическая фигура, в большой степени мусульманка) встречает Шабдана Батыра (в форме капитана русской армии). Чувствуется их явное и взаимное неприятие, когда она говорит ему о своем поражении и о передаче большей на то время части территории Кыргызстана под власть России.

Историческая роль Шабдана Батыра на этом не кончается. Если в Бишкеке вы направитесь от филармонии к Кыргызскому государственному национальному университету, то обязательно пройдете мимо установленного несколько лет назад памятника Шабдану Батыру. Именно от этой сильной личности ведет свое происхождение нынешний президент страны Аскар Акаев, который генеалогически принадлежит к племени Сарыбагыш. Интересно также отметить, что в 1991 году президенту Кыргызстана Аскару Акаеву присвоили титул "Верховного хана кыргызов", что, по определению Владимира Ханина, "сыграло немаловажную роль в стабилизации его власти во время политического кризиса, последовавшего за августовским путчем"18.

Это очень важный момент, и здесь хотелось бы поспорить о значении таких понятий, как "класс" и "коллективизм". Д. Джунушалиев и В. Плоских говорят о состязании между различными племенами и их родословными ("санжыра"), "призванными обосновать существование данного родового союза, связь между его частями, иногда весьма далекими по своему происхождению"19. Авторы отмечают, что для Кыргызстана это довольно серьезная проблема, и борьба за власть продолжается как и прежде, хотя даже большевики, свыше 70 лет боровшиеся за внедрение среди кыргызов советского представления о "классах", не добились на этом поприще ощутимых результатов. Мы уже наблюдали появление классов в связи с введением ясы. Таким образом, по нашему мнению, "санжыра" как раз и является частью классовой системы, элементом, который люди ассоциируют с властью, отсюда прямая зависимость социального положения от принадлежности (либо непринадлежности) к могущественному роду или от происхождения от какого-либо знаменитого исторического лица. При отделении понятия "класс" от понятия "санжыра" негативная политическая и социальная окраска, которая свела бы на нет генеалогическую легитимность, используемую теми, кто находится у власти, будет снивелирована. Таким образом, "санжыра" связана с выстраиванием собственной идентичности, задачей, выполнение которой — составная часть более масштабного плана создания этнической модели народного представительства в государстве.

Можно ли говорить о живучести трайбализма?

В предыдущем разделе мы вели речь о классовом подходе к кыргызскому обществу, об иерархически упорядоченном его устройстве. В период монгольского завоевания Средней Азии титулом Верховного хана был наделен Чингисхан. На дальнейших этапах колонизации кыргызов каждое ханство имело своего Верховного хана. Сегодня таковым для всех кыргызов стал президент республики. Одна из ступеней иерархической лестницы — манапы (вожди), которые в разные эпохи назывались по-разному (в ранний период — "ажо", в более позднее время — "бий", на смену которому пришло название "манап"). Существует еще один уровень — аксакалы (буквально "белые бороды"), деревенские старейшины. Однако в этой иерархии появилась новая ступень — акимы, руководители территориальных (областных, районных и т.д.) администраций. "В обход парламента и бишкекских государственных чиновников Акаев фактически "сцементировал" правящий союз с главами администраций, акимами шести областей Кыргызстана. Цель — создать действенную, беспрекословно исполняющую приказы иерархическую цепочку: президент — областная власть — местная власть. При такой схеме, когда президент назначает губернаторов, а они, в свою очередь, — глав городских и сельских администраций, исполнительная власть подотчетна лишь вышестоящему лицу, но отнюдь не собраниям или съездам народных представителей, не самому народу"20.

Вот они патронажно-клиентельные отношения, явление, весьма важное для понимания другого феномена — живучести трайбализма.

Необходимо сказать еще об одном явлении, которое может приблизить нас к пониманию трайбализма сегодня, — возрождение и развитие "социальных сетей", существовавших до колонизации Средней Азии Россией. Современная модель патронажно-клиентельных отношений хорошо прослеживается на примере небольшой группы кыргызов северного Афганистана. Профессор Назир Шахрани так пишет о хане кыргызов, Хаджи Рахмане Куле: "В 1978 году, спустя четыре месяца после коммунистического переворота вся группа во главе с Хаджи Рахманом Кулом, бежала в Пакистан". Центральный вопрос, поставленный Шахрани в своей статье, звучит так: "Почему кыргызы, которым не угрожали ни афганцы, ни Советы, покинули страну?" Ответ прост: несмотря на то что "135 бедняцких семей" полностью зависели от Хаджи Рахмана Кула, в распоряжении которого (и его ближайшего окружения) находился почти весь скот кыргызов, а тех, у кого не было скота, он все равно держал в подчинении, его все равно считали прекрасным вождем21. Позже те же кыргызы переселились в восточную Турцию, на территорию, выделенную им турецким правительством22.

Каким образом в период завоевания кыргызов царской, а затем и советской Россией эти иерархические социальные связи сохранились? Д. Джунушалиев и В. Плоских считают, что все попытки руководства СССР уничтожить в Кыргызстане трайбализм провалились. Он пережил советское господство в этой республике, более того, возможно, даже и выиграл схватку с ним. На примере других, давно распавшихся обществ авторы делают вывод, что трайбализм действительно является той силой, которая позволяет сохранить "самобытность и целостность народа"23. Неужели трайбализм настолько живуч? Неужели его внутренняя гибкость позволила ему действительно противостоять всем формам "советского антитрайбализма"? Или, может быть, советская система сама по себе была похожа на иерархическую систему, существовавшую до нее?

По нашему мнению, ответ таков: да, действительно эти две системы похожи друг на друга. Порядок, в свое время установленный советской администрацией, не что иное, как иерархия по типу патронажно-клиентельных отношений. Ш. Акинер отмечает, что в тот период на некоторых территориях, включая и Кыргызстан, практически существовала феодальная система, монополия на власть и патронаж24. А вот сжатое определение Н. Андреева: "…коммунизм был просто прикрытием феодальной системы правления в Кыргызстане. Жесткая иерархия коммунистического режима вполне соответствовала местным традициям и местному клановому менталитету. Она была очень удобна для сохранения родоплеменной иерархии"25. Некоторые исследователи даже колхозы рассматривают как вполне "родные" элементы иерархической структуры. По мнению Ш. Акинер, "в ряде случаев колхозы прекрасно увековечивали кровнородственные связи, сохраняя старые структуры и просто меняя ярлыки (например, старейшина автоматически становился "председателем колхоза")"26. К. Алимов рассматривает "большую семью" (авлод), "крепкий союз нескольких семей". Он говорит о том, что большие семьи владели движимым и недвижимым имуществом. Конечно, в период коллективизации они потеряли собственность, однако взамен земли получили колхозы, создав там своего рода монополию27.

Многие авторы придерживаются мнения, что с исторической точки зрения в Центральной Азии феодального общества (в полном смысле) вообще никогда не было. Например, Э. Геллнер в своей книге (в гл. "Споры о номадизме") анализирует различные взгляды советских ученых на эту проблему28. Если опять вернуться к мнению Джунушалиева и Плоских о "дороссийском" укладе в Кыргызстане, то можно предположить, что оно базируется на позиции советских ученых, о которых говорит Геллнер, — С.Е. Толыбекова и Г.Е. Маркова. Оба приводили доводы о том, что в Средней Азии не было феодальных отношений, поскольку у кочевников их как таковых и быть не могло. Однако очевидно, что военно-административное устройство, созданное монголами, как раз могло стать основой феодального земельного права. Земля была общественной собственностью, но, как мы уже видели, скот принадлежал частным владельцам. Более того, при условии, что земля была в общем пользовании, зачем же кочевникам нужно было сближаться с региональной властью (или лицом, ее представляющим), если военно-административное устройство и право на владение скотом не включали бы в себя некоторые элементы экономической, политической и социально-классовой стратификации. Примечательно и то, что еще до завоевания Россией Средней Азии там существовал класс рабов (кулов). Мало кто из исследователей учитывает этот факт при построении своих теорий. Следовательно, в регионе, может быть, никогда и не было феодального строя, однако сегодняшние отношения очень напоминают именно феодальную структуру.

Довольно трудно понять, как, по утверждению Д. Джунушалиева и В. Плоских, "дороссийское" кыргызское общество могло быть не иерархичным. Даже сегодня при соблюдении почестей придерживаются отношений, созданных еще в тот период. По-видимому, понятие "класс", а точнее классовое деление, все-таки имело место в кыргызском обществе до завоевания региона Россией. Точно так же термин "коллективизм", использованный авторами, отнюдь не говорит об отсутствии иерархии. В итоге возникают еще два вопроса: "Какие последствия имеет патронажно-клиентельная система? Какова реальная опасность употребления термина "трайбализм"?"

Последствия

К чему же в действительности ведет иерархическая система? По мнению Н. Шахрани, существуют "категориальные, безусловные родственные связи" (например, принадлежность к роду, класс, родословная [санжыра]) и "приобретенные "родственные" связи" (патронажно-клиентельные отношения, коррупция, союзы)29. Однако манипулирование властью вряд ли можно легко расчленить. По нашему мнению, происходит очень сложное переплетение обеих категорий, идут взаимосвязанные (видимые и невидимые) процессы. Другими словами, класс неотделим от союзов, родословная — от патронажно-клиентельных отношений. Кто думает иначе, тот просто недооценивает или игнорирует то, что происходит на самом деле.

Пойдем еще дальше. Что, если, как говорит В. Ханин, рассмотреть неформальные структуры власти: неотрадиционные, то есть возрожденные на основе принципов и взаимоотношений, принятых в "старое, доброе время", и новые — привнесенные политические и социальные структуры. Исходя из этого, автор делает вывод: сегодня существуют политические кланы, которые на основе как личностных, так и более формальных (например, деловых и т.д.) взаимоотношений развиваются в сильные и могущественные "патронажно-клиентельные сети". Следовательно, появляются новые группировки элит, материально обеспечивающие себя с помощью разнообразных моделей "воспроизводства клиентельно-клановых связей", к которым отнесем авторитаризм и фаворитизм, преобразование власти в собственность (технократия), приватизацию (продажа акций), доступ к иностранной экономической помощи. В заключение В. Ханин отмечает, что в республике существует синтез "традиционных" и новых структур: "Иными словами, неформальные структуры власти вполне успешно выполняют функции канала связи между "традиционными" и "современными" общественно-политическими институтами и их взаимной адаптации друг к другу"30.

Проблемы, возникающие в связи с этим, для Кыргызстана просто ужасны в плане их разрушительных последствий. Но трайбализм ли это? Для многих авторов трайбализм — главная причина всех бед в государстве. Д. Джунушалиев и В. Плоских сомневаются, есть ли место трайбализму в полиэтничном обществе. Они считают, что этот феномен представляет опасность для молодых стран. Мы уже приводили мнение Раи Османалиевой на этот счет: попустительство развитию элементов трайбализма может иметь для общества самые серьезные последствия. Однако возникает вопрос: "Это призывы прекратить политическое, экономическое и социальное закабаление или просто атака на ничего не значащий термин?" Часто, как, например, в случае с аргументацией Джунушалиева и Плоских, довольно трудно понять, что в действительности авторы подразумевают под термином "трайбализм". Дать определение порой гораздо труднее, чем проследить развитие патронажно-клиентельных отношений в политической и экономической сферах. С нашей точки зрения, в основе "трайбализма" лежит очень любопытный сплав идей и понятий, одновременно вдохновляющих и проблематичных. В качестве иллюстрации можно взять юбилеи, посвященные десятилетию со дня обретения независимости, которые проводились в Центральноазиатских республиках. Все страны региона ищут пути к созданию национальной идентичности, подъему своей экономики. Все это как бы говорит о том, что они демократические государства.

Еще одним подтверждением вышесказанного является состоявшаяся в октябре 2001 года конференция, посвященная 3000-летнему юбилею кыргызского города Ош. Главной темой конференции — а ЮНЕСКО включило основание этого города в перечень международных событий тысячелетия — стал этногенез. Это было одно из крупнейших мероприятий в Кыргызстане, в котором приняли участие ученые и журналисты стран Европы и Азии. Однако не следует забывать, что это еще один из способов заявить о государствообразующей деятельности руководителей республики и доказать легитимность процессов, происходящих в стране. Что же касается понятия "этногенез", то, по-видимому, одна из главных забот новых независимых государств, особенно Центральноазиатских, — создание своего общественного имиджа, соответствующего собственному пониманию происхождения народа. Необходимо критически оценивать состав участников таких конференций и высказываемые ими взгляды. В создании имиджа (с точки зрения своей этнической принадлежности) заинтересованы многие. Это не только дает возможность показать, кто они и откуда, но и отличает их от соседей.

Всегда ли идет на пользу такое создание национальной идентичности? Довольно часто под прикрытием трайбализма, который (даже с его негативными элементами) должен быть включен в новое государство и в новую этническую модель, поскольку и они восходят к общему кочевому прошлому, в понятие национальной идентичности входит социальное, политическое и экономическое закабаление. В подобных случаях новая идентичность "работает" не только против внешнего мира, из-за непонимания и искажения самого понятия "идентичность" теми, кто пропихивает его в таком виде, но и против народа, который живет в этом государстве и становится жертвой столь извращенно трактуемой (порой преднамеренно) идентичности. Все это ведет к внутренним конфликтам между различными "порабощенными" группировками (и между приверженцами новой этнической идентичности — в этом случае причиной противостояния могут выступать такие факторы, как нищета, политический ислам, дефицит воды и электроэнергии, и между маргинализованными национальными меньшинствами31).

Заключение

Автор этих строк попытался рассмотреть проблематику не только наличия самого понятия "трайбализм", но и его применения. Если мы — и те, кто живет в Кыргызстане, и те, кто живет за его пределами, — будем и впредь употреблять абстрактные термины для прикрытия и затушевывания политических и экономических реальностей, то проблемы начнут расти как снежный ком и навсегда сохранится возможность манипулировать массами. Мы не считаем, что термин "трайбализм" можно использовать в качестве удобного символа для обозначения иерархических, патронажно-клиентельных отношений и с его помощью объяснять возникновение этих отношений через призму истории. Если мы будем широко применять этот термин в отношении различных обществ и групп, мы все же упустим то специфическое, что отличает историю одного народа от истории другого, то есть упустим различие, которое и создает конкретные условия для каждого общества и каждой группы сегодня. Если мы это сделаем, то окажемся в опасной ситуации, когда реальность может затеряться в огромном количестве программ по созданию национальной идентичности. В Кыргызстане уже почти дошло до этого. Как же победить трайбализм? Если мы будем рассматривать его как реальность, то сама реальность получит лишь неясные очертания. Если же мы отвлечемся от трайбализма, который не имеет ни внешнего влияния, ни даже значения для человека, то гораздо большее внимание получат реальные политические процессы и законы, от которых непосредственно зависят жизнь и благополучие людей.


1 Osmanalieva R. Tribalism in Kyrgyz Society // Central Asia Monitor, 1999, No. 5. P. 11.

2 См.: Biersteker Thomas J., Weber Cynthia (eds.). State Sovereignty as Social Construct. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

3 Важно помнить, что употребление термина "род" или "клан" часто бывает неверным. Главным образом, им обозначают группу людей, ведущих происхождение от общего предка, несмотря на то что патримониальные связи прослеживаются недостаточно явно (см.: Bastug Sh. Tribe, Confederation and State among Altaic Nomads of Asian Steppes. В кн.: Ertürk Korkut A. (ed.). Rethinking Central Asia. Reading: Ithaca Press, 1999. P. 80; также см.: Atkin M. Thwarted Democratization in Tajikistan. В кн.: Dawisha K., Parrott B. (eds.). Conflict, Cleavage, and Change in Central Asia and the Caucasus. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 292). М. Эткин указывает, что, хотя термин "клан" и применялся по отношению к группам людей в Таджикистане, внутри этих групп были фактически патронажно-клиентельные отношения, затрагивающие и большие семьи, то есть семьи, включающие не только родителей и детей, но и ближайших родственников.

Точно так же довольно часто мы сталкиваемся с неправильным употреблением термина "племя". Основное значение этого термина — тип этнической общности, между членами которой существует кровнородственная связь по типу ацефальных линиджей. Племя — самая крупная группа (ацефальный линидж). Под ацефальным линиджем мы понимаем генеалогически родственную группу.

4 См.: Джунушалиев Д., Плоских В. Трайбализм и проблемы развития Кыргызстана // Центральная Азия и Кавказ, 2000, № 3 (9). С. 146—155.

5 По этой причине Хвослеф использует другой, более нейтральный термин — "родоплеменная структура" или "племенной строй" (см.: Hvoslef E. Tribalism and Modernity in Kirgizia. В кн.: Sabour M., Vikør Knut S. (eds.). Ethnic Encounter and Culture Change. Bergen: Nordic Society for Middle Eastern Studies, 1997. P. 98). Однако это русскоязычные термины, а потому они могут стать помехой при разборе разных оттенков значения в русском и кыргызском языках, а также в восприятии самого понятия "трайбализм".

6 Bourdieu P. The Logic of Practice. Cambridge: Polity Press, 1990. P. 37.

7 Мы можем привести здесь и другие неоднозначные термины, однако все-таки остановимся на уже рассматриваемой нами абстракции трайбализма.

8 См.: Evans-Pritchard E.E. The Nuer: A Description of the Modes of Livelihood and Political Institutions of a Nilotic People. Oxford: Clarendon Press, 1940.

9 Мы имеем в виду работу Шарона Бастуга (см.: Bastug S. Op. cit.).

10 См.: Hobsbawm E., Ranger T. (eds.). The Invention of Tradition. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. Кроме того, некоторые считают, что слова "племя" и "трайбализм" выдуманы в силу особых (часто связанных с колониальным завоеванием) причин (см.: Mafeje A. The Ideology of "Tribalism" // The Journal of Modern African Studies, 1971, No. 9 (2). P. 253—261; также см.: Kuklick H. The Savage Within: The Social History of British Anthropology, 1885-1945. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. P. 216—241).

11 Akiner Sh. Social and Political Reorganization in Central Asia: Transition from Pre-Colonial to Post-Colonial Society. В кн.: Atabaki T., O’Kane John (eds.). Post-Soviet Central Asia. London and New York: Tauris Academic Studies, 1998. P. 3.

12 Джунушалиев Д., Плоских В. Указ. соч. С. 147.

13 См.: Akiner Sh. Op. cit. P. 3—4; слова Р. Макчесни также подкрепляют эту мысль: "Генеалогия может быть подтверждена хронологически историческими преданиями, которые представляют существующие реалии в контексте овеществленного прошлого. Однако не то существенно, что подлинность генеалогии устанавливается посредством самостоятельных выводов, а то, что она используется для подгонки людских представлений о том, что верно и истинно" (McChesney R.D. Central Asia: Foundations of Change. Princeton, NJ: The Darwin Press, 1996. P. 120).

14 Hopkirk P. The Great Game: On Secret Service in High Asia. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 11.

15 См.: Амрекулов Н. Жузы в социально-политической жизни Казахстана // Центральная Азия и Кавказ, 2000, № 3 (9). С. 131—146; Akiner Sh. The Formation of Kazakh Identity: From Tribe to Nation-State. London: The Royal Institute of International Affairs, 1995.

16 Под словом "класс" я имею в виду в данном случае некое классовое устройство, которое те, кто считают себя принадлежащими к какому-либо определенному классу, и те, кто думают, что не принадлежат ни к какому классу, воспринимают как некую "биржу труда", где товар "рабочая сила" продается за деньги.

17 Об этом подробнее см.: Воропаева В. Кыргызстан — Россия: история и современность // Центральная Азия и Кавказ, 2000, № 3 (9). С. 32—41.

18 Ханин В. Кыргызстан: этнический плюрализм и политические конфликты // Центральная Азия и Кавказ, 2000, № 3 (9). С. 158.

19 Джунушалиев Д., Плоских В. Указ. соч. С. 150; также см.: Osmanalieva R. Указ. соч.

20 Huskey E. Kyrgyzstan: The Fate of Political Liberalization. В кн.: Dawisha K., Parrott B. (eds.). Op. cit. P. 258—259. Со времени выхода этой книги в Кыргызстане появилась еще одна область — Баткенская.

21 Nazif Shahrani M. The Kirghiz Khans: Styles and Substance of Traditional Local Leadership in Central Asia // Central Asian Survey, 1986, No. 5 (3/4). P. 225—271.

22 См.: Paksoy H.B. Observations Among Kirghiz Refugees from the Pamirs of Afghanistan Settled in the Turkish Republic // Journal of the Anthropological Society of Oxford, 1985, No. 16 (1), а также сайт в Интернете [http://www.ukans.edu/~ibetext/texts/paksoy-6/cae11.html].

23 Джунушалиев Д., Плоских В. Указ. соч. С. 148—149.

24 См.: Akiner Sh. Social and Political Reorganization in Central Asia: Transition from Pre-Colonial to Post-Colonial Society. P. 18.

25 Andreev N. Kirghizstan: Grappling with Democracy // The Bulletin of the Atomic Scientists, 1994, No. 50 (1). P. 53.

26 Akiner Sh. Social and Political Reorganization in Central Asia: Transition from Pre-Colonial to Post-Colonial Society. P. 14. Д. Джунушалиев и В. Плоских также отмечают существование манипулирования во взаимоотношениях внутри колхозов.

27 Alimov K. Are Central Asian Clans Still Playing a Political Role? // Central Asia Monitor, 1994, No. 4.

28 См.: Gellner E. State and Society in Soviet Thought. Oxford: Basil Blackwell, 1988; также см.: Sneath D. Changing Inner Mongolia: Pastoral Mongolian Society and the Chinese State. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 24—25.

29 Nazif Shahrani M. Op. cit. P. 269.

30 Ханин В. Указ. соч. С. 163.

31 Русскими, узбеками, немцами, поляками. Прекрасный анализ социологических проблем, с которыми сталкиваются русские в Кыргызстане, дан в статье Н. Космарской (см.: Космарская Н. "Русские в Центральной Азии" — больной вопрос? Насколько и для кого? (на примере ситуации в Киргизской республике) // Центральная Азия и Кавказ, 1999, № 5 (6). С. 31—40.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL