ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА РЕГИОНАЛЬНОЙ ИНТЕГРАЦИИ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

Фарход ТОЛИПОВ


Фарход Толипов, кандидат политических наук, доцент Университета мировой экономики и дипломатии (Ташкент, Узбекистан)


Введение

Региональная интеграция — один из символов конца XX — начала XXI века. ЕС, АСЕАН, НАФТА, МЕРКОСУР, ОАЕ и некоторые другие международные структуры — не просто нечто грандиозное в мировом политическом процессе, они побуждают искать определенные модели интеграции, для того чтобы, по меньшей мере, не отстать от общемирового политического и экономического развития. Региональная интеграция, межцивилизационный диалог и глобализм — три опоры, на которых сегодня строится новая системная конструкция международных отношений. Таким образом, коллективные действия определенной модальности — это тот концептуальный и практический императив, вызов, перед которым стоят государства мирового сообщества. Особую актуальность этот вызов приобретает для новых государств Центральной Азии, недавно отметивших десятилетие своей независимости.

Теоретический аспект вопроса

Экономические аспекты регионального сотрудничества Центральноазиатских стран и множество проблем, препятствующих их интеграции, анализировали, в частности, А. Кошанов и Б. Хусаинов. Исходя из теоретического положения о первичности совместной стратегии экономического сотрудничества и близости экономических моделей для успешного объединения, они пришли к важному, по нашему мнению, стратегическому выводу: углубление интеграционных процессов — объективная необходимость1. Поэтому, оставив в стороне экономическую составляющую интеграционизма в Центральной Азии, рассмотрим вопрос в более широком контексте, используя известный метод функционализма.

Основной постулат функционализма гласит, что успешный опыт интеграции в одной области экономики или социальной жизни может стимулировать дальнейшие интеграционные процессы. Функционалистская постановка вопроса об интеграции выглядит следующим образом: как можно соединить интересы всех, не допуская излишнего вмешательства в национальный суверенитет каждого. А поскольку не все интересы общие и не все общие интересы одинаково важны для всех, единственный путь — пройти "естественный, органический отбор, связывая общие интересы там, где они являются общими, и в той мере, в какой они являются общими"2.

Вопрос об интеграции, по нашему мнению, связан не только с наличием или отсутствием необходимых и достаточных для этого условий, но и с тем фундаментальным обстоятельством, что между национальным единством и региональным объединением находятся национальные правительства. А в их распоряжении имеются национальный суверенитет и национальная идеология — два мощных инструмента (политико-правовой и политико-психологический) обеспечения, обоснования, сохранения и непрерывного воспроизводства национальной самоидентификации. Однако национальные правительства, как правило, всегда оказывались в плену традиционных, стандартных представлений о происхождении, роли и месте своих наций.

В чем же суть национальной самоидентификации? Для народов Центральной Азии это архиактуальный вопрос. Когда апологеты экономического детерминизма региональной интеграции выдвигают свою систему аргументации, чтобы доказать несостоятельность или преждевременность объединения стран Центральной Азии в силу их экономической невзаимодополняемости, они, конечно, не обращают внимание на один фундаментальный, по нашему мнению, факт. Он заключается в том, что их рационализм экономической обусловленности интеграции применим к полноценным государственным образованиям доиндустриальной и индустриальной эпохи. В нашем же случае, при общепланетарной тенденции к регионализации международных отношений, не только не завершен процесс составления политической карты Центральной Азии и не решены вопросы, препятствующие его завершению (исторически сложившийся трансграничный образ жизни населения приграничных районов, для которых национальное самоопределение не умещается в пределы навязанных им межгосударственных границ), но и, собственно, до конца не понято, что размежевание — состояние экономически невыгодное. Рассчитал ли кто-нибудь из экономистов, например, цену вопроса о создании полноценных границ (со следовой полосой, колючей проволокой, смотровыми вышками и прочими атрибутами), да еще в топографических условиях региона?

С другой стороны, как справедливо заметил Д. Митрани, наша социальная активность, в самом широком смысле этого слова, прекращается (отрезается) произвольным образом на границах государства и может (если вообще может) соединяться с такой же прерванной активностью по другую сторону границ с помощью "искусственных и неудобных политических лигатур…"3. "Отрезание на границах" социальной активности людей, которая по своей природе может простираться за пределы этих рубежей, особенно в произвольно разделенной Центральной Азии, — это по сути ограничение национального самоопределения в условно созданных рамках и тупиковый в нынешней международной действительности путь утверждения национальной самости.

Эгберт Ян, к примеру, указывает на все более распространяющийся феномен многоступенчатого национального сознания, "…причем вопрос предпочтения той или иной его составляющей не будет ввергать индивидов в ситуацию внутриличностного конфликта. Одномерность национальной идентификации — это феномен воюющего общества. Общество мира в состоянии позволить себе многомерное национальное или мультинациональное сознание"4. Таким образом, признание многомерности национальной идентификации, а также и завязанности ее во многом на политическую волю самоопределяющегося субъекта позволяет преодолеть интеллектуальное затруднение, связанное с адекватным представлением роли и значения национальных правительств в процессе региональных взаимоотношений государств.

Как нам представляется, правительства стран Центральной Азии не должны разделять национальные и региональные проблемы развития на две полностью самостоятельные группы, а свое отношение к интеграции ставить в зависимость от узких и не всегда уместных (то есть принятых без учета конкретного регионального политического контекста) требований экономического рационализма. В конце концов, разве общность интересов Центральноазиатских государств в противодействии угрозам терроризма, религиозного экстремизма и транснациональной преступности, а также их единые цели — спасение Арала, рациональное распределении воды трансграничных рек, создание зоны, свободной от ядерного оружия, корректировка трансграничной социальной активности населения (наряду с известными международными экономическими проектами) не требуют особых региональных взаимоотношений и коллективных действий?

Все перечисленные области возможных коллективных действий целесообразно отнести к сфере региональной безопасности. Политические события и существующие условия вновь подводят нас к мысли, что принцип неделимости безопасности в Центральной Азии и делимость региона — это несовместимые вещи. Центральноазиатским государствам объективно придется давать не пять разных, а один общий ответ на общие вызовы безопасности. Причем эти вызовы в гораздо большей степени общие для стран региона, нежели для всех государств СНГ.

В этой связи коллективные действия, особенно определенное видение системы коллективной безопасности стран региона, — первый важный шаг к интеграции. Какую систему выберут Центральноазиатские страны? Во многом это будет зависеть от сценария постсоветского развития и, наоборот, политическое развитие огромного постсоветского пространства во многом будет зависеть от того, какую систему коллективной безопасности они выберут.

При этом хотелось бы отметить, что в отличие от аморфного и, видимо, бесперспективного образования — СНГ, объединение стран Центральной Азии в перспективе не только более прочное, но и, как это ни парадоксально звучит, более демократичное. К тому же оно, как представляется, соответствует критериям и постулатам теории интеграции. В этом отношении особый интерес представляет данное К. Дойчем определение интеграции, как "взаимоотношения между субъектами, которые являются взаимозависимыми и совместно производят тот системный продукт, которого они порознь будут лишены. Иногда термин "интеграция" используют и для описания интегративного процесса, при котором достигается такое взаимодействие или состояние дел между первоначально отделенными субъектами"5.

Зачастую аналитики, исследующие региональные взаимоотношения Центральноазиатских стран, даже игнорируют вторую часть этого определения об интегративном процессе и ограничивают свой анализ описанием фактов, лежащих на поверхности. Поэтому, видимо, многие из них интерпретируют региональные процессы как исключительно дезинтеграционные или конфликтогенные. А задача в том, чтобы не просто констатировать наличие или отсутствие интеграционных тенденций, но и ответить на стратегический по своей сути вопрос о целесообразности объединения и путях достижения того "системного продукта", в котором участники одинаково заинтересованы. А каков, собственно, этот системный продукт?

Предлагается следующий постулат/парадигма: традиционная дихотомия типа суверенитет — интеграция или национализм — регионализм в контексте истории и эволюции народов Центральной Азии разрешается в рассмотрении этих "полярностей" в единых пространственно-временных координатах. В рамках этой парадигмы искомый системный продукт есть общая региональная идентичность как основа национальной и региональной безопасности. На языке практических действий это означает, что Центральноазиатские государства должны проводить скореллированную региональную и международную политику.

С такой точки зрения не выдерживает критики утверждение, что страны региона в силу своих различных национальных интересов избрали различные внешнеполитические стратегии и, более того, предпочитают развивать связи с внерегиональными центрами силы больше, чем друг с другом. Кстати, многие аналитики и журналисты как-то дружно "клюнули" на этот тезис: "различные/противоположные/несовпадающие национальные интересы Центральноазиатских стран" и превратили его в широко распространенный стереотип. Однако теория национального интереса требует обратить внимание на два главных противоречия: это, во-первых, — противоречие между объективной и субъективной сторонами интереса и, во-вторых, — между коллективными и индивидуальными интересами. Эти противоречия порождают такую общую проблему, как идентификация и адекватность интересов в политическом процессе. С точки зрения именно политики эта проблема чрезвычайно остра, поскольку, по справедливому замечанию А.Г. Здравомыслова, "понимать их и учитывать в практической политике гораздо важнее, чем понимать общие принципы, идеи, декларации, призывы к нравственному сознанию"6.

Нельзя забывать, что национальные интересы определяются как природой государства, так и системными законами, определяющими региональные и международные процессы. И здесь вопрос связан с двумя политическими реальностями: с одной стороны, сложенностью и характером внутриполитического процесса, а с другой — степенью политосубъектности государства в системе международных отношений. Думается, последнее, а именно: незавершенность процесса формирования субъектности государства в международном политическом процессе, а также усиление геополитической трансформации Центральной Азии и стали причиной наблюдаемого однобокого, поверхностного и упрощенного подхода к вопросу о национальных интересах государств региона. Дело в том, что эти интересы сами есть продукт всех указанных трансформационных процессов и говорить о национальных интересах как о некоей завершенной системе взглядов, целей, потребностей, как об окончательной позиции государств относительно наилучшего выбора своих наций еще преждевременно, а потому и не корректно.

Проблема национальных интересов этих государств требует, конечно, отдельного анализа. Мы лишь ограничимся утверждением, что любые официальные политические заявления, научные и журналистские спекуляции о национальных интересах Центральноазиатских государств так и останутся необъективными и мало чем будут отличаться от предубеждений, сиюминутных личностных мотивов, амбициозных и гипертрофированных представлений, если не перестанут игнорировать фактор регионализма как исторически обусловленного явления и, следовательно, игнорировать объективную взаимозависимость между национальными и региональными интересами этих государств.

Динамика

Прежде всего следует вспомнить, что Центральноазиатское сообщество появилось в ответ на создание в декабре 1991 года вначале сугубо славянского СНГ, то есть объединения, основанного на этнической, культурной и религиозной общности, а также на территориальной близости. Декабрьскую (1991 г.) встречу в Ашхабаде президентов Центральноазиатских государств наблюдатели и аналитики оценили "как факт осознания и момент формирования региональной общности"7. С тех пор регион вновь превратился в объект серьезного аналитического интереса и геополитической игры.

Общее географическое пространство, общность происхождения, культуры и истории составили те необходимые первичные ценности, которые придали импульс процессу объединения. Этот процесс уже прошел несколько важных стадий. Первая из них включает период с июля 1990-го (с первой, еще до ликвидации СССР встречи центральноазиатской "пятерки" в Алма-Ате) по май 1993 года, когда лидеры Центральноазиатских государств стремились выработать саму концепцию интеграционной модели. Сначала это были попытки добиться большей автономии от союзного Центра, а с декабря 1991 года — региональные усилия в контексте развития своей международной политической субъектности в связи с обретенной независимостью. И в январе 1993 года на Ташкентском саммите они, наконец, провозгласили согласованную модель — Содружество республик Центральной Азии. Это был достаточно противоречивый, полный колебаний и нервного поиска альтернатив период: еще существовала рублевая зона, и экономики всех Центральноазиатских республик были сильно завязаны на Россию.

Вторая стадия продолжалась с июля 1993-го по декабрь 1995 года. В этот период экономики и политические системы стран региона уже во многом окрепли. 10 января 1994 года в ходе визита президента Казахстана Н. Назарбаева в Узбекистан было подписано соглашение об общем экономическом пространстве, к которому вскоре присоединился Кыргызстан. На своей встрече в Алматы (июль 1994 г.) президенты Казахстана, Кыргызстана и Узбекистана объявили о создании межгосударственных структур, которые призваны укреплять и развивать общее экономическое пространство. Н. Назарбаев даже подчеркнул, что достигнут консенсус в вопросе о перспективах политического объединения. Это подтвердил и президент Узбекистана И. Каримов во время брифинга 3 августа 1994 года. Тогда он сообщил журналистам, что три государства пришли к согласию в вопросе о создании наднациональных политических структур и что "период эйфории независимости прошел".

Одним из важных событий того времени стал, несомненно, международный семинар по региональной безопасности в Центральной Азии, проведенный под эгидой ООН в Ташкенте 15—16 сентября 1995 года, в работе которого приняли участие многие заинтересованные государства и международные организации. Среди участников были представители пяти Центральноазиатских республик, Российской Федерации, США, Великобритании, Франции, Турции, Ирана, Афганистана, Пакистана, Индии, Китая, Японии, а также ООН, ОБСЕ, ПРООН, СНГ, ОИК и т.д. Первый заместитель министра иностранных дел Таджикистана Э. Рахматуллаев сделал на этом семинаре интересное заявление: "…мы приветствуем и полностью поддерживаем шаги, предпринимаемые Казахстаном, Кыргызстаном и Узбекистаном, в направлении реальной экономической интеграции, снятия всякого рода надуманных барьеров на этом пути. Однако искусственное вычленение и исключение Таджикистана из этого процесса само по себе является попыткой, никак не вяжущейся с объективными процессами и реалиями региона"8. Хотя многие аналитики тогда склонялись к утверждению, что Таджикистан (по причине его персидского происхождения) будет держаться в стороне от действий тюркских республик, направленных на их объединение, это заявление наглядно иллюстрировало желание Душанбе присоединиться к региональному интеграционному процессу.

Третья стадия интеграции началась 15 декабря 1995 года, когда президенты Казахстана, Кыргызстана и Узбекистана встретились в Джамбуле (Казахстан). О многом говорят некоторые пункты принятого ими решения: выработка направлений экономического сотрудничества и инвестиционной политики на период до 2000 года и создание Центральноазиатского банка реконструкции и развития; формирование под эгидой ООН Центральноазиатского миротворческого батальона; учреждение Совета министров обороны трех государств; образование Центральноазиатского парламента.

Несомненно, эти решения имели большое значение для дальнейшей интеграции. Тогда было объявлено, что страны приступили к реализации более чем 50 совместных экономических проектов, имеющих отношение к общему экономическому пространству региона. Следует отметить, что на той стадии процесс объединения Центральноазиатских стран достиг такого уровня, что они решили даже ввести некоторые символические атрибуты, а именно: лист чинары (лист этого дерева, как правило, имеет пять острых углов-пиков) как символ Центральной Азии, а также издавать журнал "Центральная Азия: проблемы интеграции".

В мае 1997 года пять президентов провозгласили Центральную Азию зоной, свободной от ядерного оружия, и объявили 1998 год годом защиты окружающей среды в Центральной Азии под эгидой ООН. 12 декабря 1997-го — поворотный момент центральноазиатской интеграции. На встрече в Астане президенты Казахстана, Кыргызстана и Узбекистана объявили следующее: принято решение о создании трех международных консорциумов в области гидроэнергетики, продовольствия и минеральных ресурсов; Таджикистан заявил о членстве в общем экономическом пространстве Центральной Азии; по просьбе президента Туркменистана С. Ниязова ему были направлены уставные документы Содружества; Н. Назарбаев подчеркнул, что если СНГ не продемонстрирует реальное равенство членов, то тогда оно превратится в нечто, чего лучше бы не было.

Эта позиция вновь была подтверждена на встрече пяти президентов, которая состоялась 5—6 января 1998 года в Ашгабаде, где наряду с экономическими вопросами — транспортировка нефти и газа из Центральной Азии через Каспийское море в Европу — они обсудили и политические проблемы. Так, в частности, объявили, что выступают против усиления политических институтов и совместного военного командования СНГ, утвердили присоединение Таджикистана к общему экономическому пространству Центральной Азии.

Как предполагалось, эта стадия регионального сотрудничества должна была продлиться вплоть до присоединения к нему Туркменистана, после чего планировали начать новый этап укрепления наднациональных политических институтов. Интересно, что в одном из своих интервью Н. Назарбаев подчеркнул демократический характер центральноазиатской интеграции: на вопрос о перспективах федерализации региона он ответил, что это решать нашим народам. А в своей книге президент Узбекистана И. Каримов подчеркнул, что "эта интеграция всегда была и остается народной по своей сути… Отметим, что интеграция народов Центральной Азии — это не мечта или проект на будущее, это данность, это реальность, которая лишь нуждается в организационных и политических формах"9.

Однако четвертая стадия эволюции региональных отношений оказалась противоречивой и неоднозначной. Думается, это связано с усилением геополитических процессов в регионе и вокруг него. Как представляется, геополитическая трансформация всего постсоветского пространства, особенно его Хартлэнда — Центральной Азии — достигла своего апогея именно в 1999— 2001 годах и продолжается сегодня. Как известно, в последние годы в глобальном масштабе усилилась угроза международного терроризма, и наш регион также оказался объектом террористических вылазок. Причем геостратегическое значение Центральной Азии стало очевидным для мирового сообщества именно после 11 сентября 2001 года. Хотя этот регион уже более полутора веков назад стал объектом так называемой геополитической "Большой игры" мировых держав, именно выступление государств региона на мировой арене в качестве независимых субъектов международных отношений не только кардинальным образом изменило модальность этой игры, но и выявило геополитическую взаимозависимость стран Центральной и Южной Азии.

Со всей очевидностью обнаружилось геополитическое измерение как терроризма, так и антитерроризма, что не только потребовало пересмотра многих положений международного права, но и в решающей степени повлияло на формирование нового статус-кво в регионе10. Терроризм вызвал как интеграционные, так и дезинтеграционные волны в отношениях Центральноазиатских стран. С одной стороны, растущая наркотическая, террористическая и религиозно-экстремистская угроза, исходившая из Афганистана, побудила к поиску совместных мер по противодействию ей. В частности, в апреле 2000 года в Ташкенте было подписано соглашение "О совместных действиях по борьбе с терроризмом, политическим и религиозным экстремизмом, транснациональной организованной преступностью и другими угрозами безопасности и стабильности сторон".

С другой стороны, говоря об участии государств Центральной Азии в антитеррористической кампании, нельзя не заметить, что их действия в этой области во многом были замешаны на геополитике. Несмотря на то что все они вошли в международную коалицию, все же более активное и эффективное сотрудничество Узбекистана с США в антитеррористической кампании в Афганистане было воспринято ими (судя по многим спекуляциям в СМИ) с некоторой тревогой, вызванной ожиданиями усиления Узбекистана в регионе. К сожалению, участие Центральноазиатских стран в одной (!) антитеррористической коалиции не дополнено их самостоятельным сотрудничеством в этой сфере, для чего упомянутое выше соглашение даже предусматривает соответствующую правовую базу.

Однако конец 2001 года все же увенчался определенным прогрессом. На своей внеочередной встрече в Ташкенте (27—28 декабря) президенты Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана и Узбекистана преобразовали Центральноазиатское экономическое сообщество (ЦАЭС) в организацию "Центральноазиатское сотрудничество" (ЦАС), тем самым обозначив стратегический курс на "совершенствование форм и механизмов региональной экономической интеграции, углубление взаимопонимания по вопросам формирования единого пространства безопасности, выработку совместных действий по поддержанию мира и стабильности в регионе"11. Обращает на себя внимание, что в совместном заявлении главы четырех государств подчеркнули важность завершения юридического оформления прохождения линии государственной границы между своими государствами на основе норм международного права, а также подтвердили свое "единство в том, что границы между странами региона были и останутся границами мира, дружбы и добрососедства".

Предпосылки, особенности и перспективы

Ссылаясь на незавершенность процесса образования полноценных государств и их внутренней интеграции, а также на различие социально-политических систем в странах Центральной Азии, М. Эсенов сделал вывод, что "…пока сам субъект интеграции — государство пребывает в стадии формирования, интеграционный союз совершенным быть не может"12.

В целом соглашаясь с этим теоретическим положением, заметим, что оно может быть принято в качестве исходного для анализа проблемы интеграции в нашем регионе, поскольку отражает классический подход к рассматриваемому вопросу. Системный анализ широкомасштабных трансформационных процессов, происходящих в Центральной Азии, приводит нас к постулированию и специфических законов интеграции в этой части мира, о чем частично сказано выше.

То, что серьезные экономические, экологические, военно-политические и другие проблемы региона можно рассматривать сквозь призму региональной интеграции, убедительно показано, например, в статье немецкого ученого Гериберта Дитера. Он, в частности, пишет: "Сами по себе, страны Центральной Азии в отдельности не могут питать реальных надежд на достижение экономических успехов, несмотря на то что это трудно признать некоторым наблюдателям из этого региона. Даже экономики более крупных государств, таких как Казахстан и Узбекистан, сравнительно малы. Единая центральноазиатская экономика все еще не будет составлять крупного экономического блока; с точки зрения экономического соотношения его можно сравнить с Ираном. Существуют только две альтернативы перед такими малыми странами, как Кыргызстан, Таджикистан и Туркменистан: постоянно растущая бедность или региональная интеграция. Очевидно, Центральная Азия не стоит перед выбором между региональной интеграцией и интеграцией в мировой рынок. Успешная региональная кооперация будет минимальным требованием для любых попыток интегрироваться в мировой рынок хотя бы по той причине, что ни одна Центральноазиатская страна не имеет прямого доступа к океану, следовательно, возрастание обмена товаров и услуг зависит от создания общей инфраструктуры внутри Центральной Азии"13.

Сейчас важно понять, что в Центральной Азии субъекты интеграции — государства — формируются и интегрируются друг с другом одновременно; это процессы одного порядка и не взаимоисключающие.

Несмотря на постоянство фактора национальной самоидентификации, в регионе всегда существовала определенная наднациональная, интеграционная квазиполития (например, империи Чингисхана и Тимура, Бухарский эмират, Кокандское и Хивинское ханства, Туран, Туркестан, царская России, СССР — понятие "Средняя Азия и Казахстан", а также различные постсоветские варианты концепции ЦАЭС/ЦАС, в том числе само СНГ). Интеграционные и дезинтеграционные волны, накатываясь друг на друга, создают такую сложную гео-социо-культурно-политическую тектонику регионального развития, что порой трудно заметить, где проходит грань между национальным и региональным.

Сегодня среди аналитиков, исследующих региональные процессы, условно можно выделить две принципиально противоположные школы — интеграционисты и дезинтеграционисты. Однако даже в подходах последних заметно как бы априорное признание неделимости региона. Например, те, кто выражает скептическое отношение к перспективам региональной интеграции, все же исходят из того, что изначально рассматривают процессы в ограниченных географических масштабах именно Центральной Азии. Ведь не утверждается же невозможность интеграции между теми или иными Центральноазиатскими странами и, скажем, Китаем или государствами Южной Азии и т.д. То есть некая выделенность и целостность региона незримо присутствует даже в критических оценках перспектив региональной интеграции в этой части мира.

На практическом уровне это наблюдается хотя бы в том, что визиты большинства руководителей иностранных государств, официальных лиц, представителей международных организаций в какую-либо Центральноазиатскую страну непременно включают в себя и посещение соседних стран региона. А сегодня даже озабоченность, возникшая в России, Китае, Иране в связи с усилением американского военно-политического присутствия в странах Центральной Азии в результате антитеррористической операции в Афганистане (хотя это не тема данной статьи), отражает то обстоятельство, что регионализм как явление здесь имеет свою внутреннюю логику.

Обращает на себя внимание и то, что вся дезинтеграционистская система рассуждений сводится к нескольким поверхностным и отнюдь не диалектическим тезисам типа: экономики стран региона не являются взаимодополняющими; среди народов, населяющих Центральную Азию, не изжиты межэтнические трения; государства региона не уладили взаимные территориальные претензии; Казахстан и Узбекистан соперничают за региональное лидерство; возможны конфликты по поводу распределения воды и т.п. Однако следует заметить, что характер конфликтогенных факторов, обусловливающих представления о бесперспективности интеграции, довольно специфичен. Они — продукт геополитического разделения упомянутой региональной квазиполитии и вряд ли разрешимы на основе традиционных (классических) подходов к аналогичным проблемам.

Центральная Азия сегодня — это многоаспектное и объективно интеграционное понятие, зона, свободная от ядерного оружия, единый рынок, историческая общность, неделимая система безопасности, единая экосистема, самостоятельная геополитическая единица (буфер, Хартлэнд, центр силы), наконец, центр цивилизационного (межкультурного) синтеза. Заметим, все эти характеристики отражают особый статус региона: он одновременно и продукт, и источник особого взаимодействия стран Центральной Азии, отличающегося от взаимодействия внерегионального.

Возвращаясь к последним событиям четвертой стадии, хотелось бы вспомнить два примечательных факта, важных с точки зрения прогнозирования перспектив. 17 декабря 1999 года в Душанбе главы правительств Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана и Узбекистана обсудили стратегию развития ЦАЭС в XXI веке. А в июне 2000-го в Душанбе состоялось заседание Межгоссовета ЦАЭС: удалось принять важнейшие документы — стратегию интеграционного развития до 2005 года и программу первоочередных действий по формированию единого экономического пространства. По общему мнению участников душанбинской встречи, реализация такой программы позволит преодолеть существующие разногласия. Как заявил премьер-министр Казахстана Токаев, по отдельности ни Казахстан, ни Кыргызстан, ни Таджикистан, ни Узбекистан не сумеют "предоставить своим экономикам выгодный рынок"14. На первом этапе эти четыре страны планируют сделать регион зоной свободной торговли. За этим последует создание таможенного, платежного и валютного союзов. Конечная цель — общий рынок товаров, услуг, капиталов15. ЦАЭС зарекомендовало себя наиболее эффективным объединением на территории СНГ. С 1995 года на его заседаниях принято свыше 150 документов, 90% из которых уже вступили в силу, а остальные находятся в стадии ратификации. В этом отношении примечательно одно из недавних заявлений Н. Назарбаева: "Фактически создан режим свободной торговли между Казахстаном, Кыргызстаном и Таджикистаном, частично и с Узбекистаном. Полностью решены таможенные проблемы и согласованы законодательные акты, касающиеся экономики. Начато создание больших межгосударственных консорциумов по освоению природных ресурсов, водно-энергетических ресурсов и инфраструктуры"16.

Говоря о перспективах, следует вновь заметить, что принципиальное различие между интеграцией в рамках СНГ и интеграцией в Центральной Азии лежит не только в плоскости ценностей или происхождения, но и, что более важно, в области стратегии. Подтверждается вывод, сделанный нами в 1999 году об автономности ЦАС-интеграции и решающей роли геополитики в данном процессе17.

Именно в силу перманентности геополитического фактора к странам Центральной Азии в полной мере можно отнести мудрое предупреждение отцов-основателей американского государства: "…разделенные нации не могут все время оставаться равными не только по объективным показателям, но и в силу субъективного обстоятельства — трудно предположить, что каждая из них сумеет проводить в течение многих лет одинаково разумную и дальновидную политику"18. Объединение, как они доказывали более двух веков назад, — способ достижения и сохранения равенства.

Заключение

Позволю выдвинуть гипотезу: даже если бы мы имели полностью взаимодополняемые экономики всех Центральноазиатских стран, то есть оперировали бы основным традиционным критерием региональной интеграции как фактом, то и тогда, думается, основные показатели, характеризующие состояние межгосударственного регионального экономического сотрудничества в их суммарном исчислении, оказались бы ниже показателей внерегионального экономического сотрудничества. Другими словами, в ситуационном анализе центральноазиатской интеграции мы сталкиваемся с относительно новым феноменом: эта интеграция — первое условие объединения в более широких рамках, будь то в СНГ или в мировое сообщество, условие преодоления сухопутной замкнутости, периферийности и отсталости и одновременно, как это ни парадоксально, условие национального экономического, политического и культурного самоутверждения.

Возвращаясь к избранному нами функциональному методу, можно вновь вспомнить замечание Д. Митрани: "Целью мирных изменений может быть только предотвращение… беспорядков; можно было бы сказать в действительности, что их настоящая задача — устранение необходимости и желания изменить границы. Следует считать, что это и есть суть функционального подхода, который должен помочь сделать изменения границ ненужными, делая сами эти рубежи бессмысленными: он постепенно преодолевал бы их при помощи непрерывного роста общей деятельности и общих интересов, а также и общих административных органов"19.


1 См.: Кошанов А., Хусаинов Б. Проблемы интеграции государств Центральной Азии // Центральная Азия и Кавказ, 2001, № 1.

2 Mitrany D. The Functional Theory of Politics. London School of Economics and Political Science, Martin Robertson and Co., 1975. P. 115.

3 Ibid. P. 118.

4 Ян Э. Государственное и этническое понимание нации: противоречия и сходство // Полис, 2000, № 1. C. 123.

5 Deutsch K. The Analysis of International Relations. New Jersey: Prentice-Hall, Inc., 1978. P. 198.

6 Здравомыслов А.Г. Потребности, интересы, ценности. М.: Политиздат, 1986. С. 89.

7 Белокреницкий В.Я. Центральноазиатское единство — миф или реальность? // Восток, 1996, № 5.

8 Центральная Азия: по пути безопасности и сотрудничества. Материалы Ташкентского семинара по безопасности и сотрудничеству в Центральной Азии (15—16 сентября 1995 г.). Ташкент: Узбекистан, 1995. С. 46.

9 Каримов И. Узбекистан на пороге XXI века: угрозы безопасности, условия и гарантии прогресса. Ташкент: Узбекистан, 1997. С. 310.

10 См.: Толипов Ф. Испытание геополитики терроризмом и антитерроризмом // США — Канада: ЭПК, 2002, № 3.

11 Ташкентское заявление глав государств Республики Казахстан, Кыргызской Республики, Республики Таджикистан и Республики Узбекистан // Правда Востока, 29 декабря 2001.

12 Эсенов М. Проблемы межгосударственной интеграции в Центральной Азии (К постановке проблемы) // Россия и мусульманский мир, 1998, № 12. С. 62.

13 Dieter H. Regional Integration in Central Asia: Current Economic Position and Prospects // Central Asian Survey, 1996, No. 15.

14 Транскаспийский проект // [http://www.transcaspian.ru], 16 июня 2000.

15 См.: Там же.

16 Би-би-си, 14 июня 2000.

17 См.: Толипов Ф. Сравнительный анализ интеграции в СНГ и Центральной Азии // Центральная Азия и Кавказ, 1999, № 5 (6).

18 Федералист. М.: Издательская группа "Прогресс"-"Литера", 1993. С. 49—50.

19 Mitrany, D. Op. cit. P. 120.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL