КРИЗИС ГОСУДАРСТВЕННОЙ СИСТЕМЫ КАК КАТАЛИЗАТОР ЭТНОПОЛИТИЧЕСКОЙ НАПРЯЖЕННОСТИ

Фатима АЛБАКОВА


Фатима Албакова, доктор философских наук, старший научный сотрудник кафедры социологии и политологии Института переподготовки и повышения квалификации МГУ (Москва, Россия)


Разрабатывая стратегию социально-политического и экономического развития, полиэтническое государство не может не учитывать особую структурную специфику своего внутреннего устройства. Чтобы обеспечить собственную стабильность и жизнеспособность, ему необходимо предвидеть и уметь анализировать возникающие межэтнические противоречия, сделать все возможное, для того чтобы не допустить насильственные столкновения, тем более не способствовать им. А если трагедия все же произошла, то следует немедля установить над конфликтной территорией контроль, и, конечно, не односторонний и не любой ценной.

Современный мировой потенциал научных знаний по этнологии, уровень и качество практических исследований в области этнопсихологических, этносоциально-политических технологий управления позволяют создавать различные модели современного многонационального государства, учитывающие его этническую специфику. С другой стороны, соответствующую научную базу можно успешно использовать для продвижения к поставленной цели. Например, вовлечение этносов в сферу политической борьбы, внутри- или межгосударственного этнического конфликта, вызывающего потоки неконтролируемых миграций. В этом случае необходимо помнить, что в силу его ситуативной амбивалентности: закрытости (маркирующие, консолидирующие, идентифицирующие компоненты) и открытости (менталитет, культура, фольклор, религия) — ради достижения какой-либо цели на этнос можно воздействовать с заведомо заданными параметрами эффективней, чем на какую-либо другую современную общность.

Сегодня очевидно, что не только межнациональные конфликты, но и другие формы выражения отношения этнокультурного сознания к радикальным преобразованиям способны поставить вопрос о самом существовании власти или быть источником социально-политической нестабильности. Однако межнациональная (межэтническая) напряженность чаще всего напрямую связана с внутригосударственной политико-институциональной системой. Поэтому справедливо и обратное: обострение межнациональных конфликтов, как существовавших в обществе в скрытой форме, так и вспыхнувших в период политико-экономической транзитивности, детерминировано кризисом политической системы страны. При этом нельзя не отметить процессы этнополитического самоутверждения, наблюдающиеся сегодня во всем мире. Многие современные полиэтнические государства стремятся нивелировать сущностные характеристики этноса и относят этнокультурные компоненты к числу главных препятствий, сдерживающих интенсивную модернизацию общества.

Подобный подход не только не оправдывает себя, но и способствует накоплению негативного потенциала этнического дискурса. Модель "плавильного котла" США, Канады и других государств зачастую "работала" лишь на первичную, временную адаптацию индивидов, интегрировавшихся в гражданскую среду. Рано или поздно в этих странах возникали проблемы культурной самоидентификации, выливавшиеся в острые политические выступления этнических групп, требовавших защитить язык, культуру и другие права, а принцип "плавильного котла" нередко лишь усугублял кризис этнокультурной идентификации. Для разрешения возникающих проблем государства типа США или же страны с традициями колониальной специфики международных взаимоотношений, где высокий уровень наплыва иммигрантов, стали стимулировать мультикультуризм, поощряющий развитие культуры и языка национальных меньшинств.

В классическом понимании, кризис — период резких радикальных изменений, то есть болезненный процесс преобразования старых форм в новые, за которым должно наступить равновесие. Радикальная или (что еще хуже) стихийная смена государственной организационной формы сопровождается глубокими и сложными кризисными явлениями, которые, как правило, обуславливают распад или дезорганизацию социально-политической и экономической системы. Поскольку невозможно быстро создать новый социальный порядок, то общегосударственный кризис во много раз усиливает потери, сопровождающие общественный организм. Нередко эти утраты трагически отражаются на судьбах целых народов и тысяч людей. Кризис вызывает изменения, которые люди воспринимают как нарушения привычного уклада жизни, размывающие важные основы государства. В обществе происходит разрыв между прошлым, настоящим и будущим, практически проявляющийся в отказе от солидарности и препятствующий интеграции. "В отличие от консенсуальных кризисов (стихийные, технологические бедствия), такие диссенсуальные кризисы (социальные конфликты, политические кризисы) труднее поддаются управлению". Если социально-политические реформы проводят жестко, без учета, а то и вопреки народному менталитету, этнокультурно-конфессиональным особенностям, или (что еще хуже) они сопровождаются острыми межнациональными конфликтами и войнами, то кризис усугубляется. Подобная политика обречена, а ее реальное воплощенное существование будет протекать в спорадическом режиме чрезвычайных ситуаций, в экстремальных условиях, в хронической этнополитической напряженности и при других лихорадящих общество явлениях.

Системный государственный кризис конца 1980—1990-х годов вызвал не только этнополитическую активность бывших субъектов СССР, затем и Российской Федерации, но и центробежные тенденции далеко не окраинных земель России. В среде русского населения южных территорий Российской Федерации и в других субэтнических группах (казачество), отмечались активный рост этнического самосознания, востребованность возрождения корней национальной культуры, символов этнотерриториальной идентичности.

Более чем предостаточно оснований для подобной "социально-политической турбулентности" наработано в отдаленном дореволюционном прошлом России и в советское время. Однако за последнее десятилетие политика "укрепления" полиэтнического Российского государства во многом (качественно и количественно) отличалась от реально и очевидно действовавшей в годы существования СССР. За короткий постперестроечный период было отвергнуто все, что связывало людей с осознанием социально-культурного, экономического и политического опыта недавнего прошлого. Взамен — резкий переход к всеобщему социально-экономическому и политическому хаосу, к экспериментированию на "астрально-ментальном уровне", в результате которого ожидался эффект быстрого прорыва в "достойное цивилизованное" пространство.

Безусловно, коренные преобразования были остро необходимы. Возможно, согласно некоторым концепциям, происходившее в стране — логическое завершение разложения системы, не сохранившей внутри себя здоровые консолидирующие ресурсы. Усилившиеся процессы системной дифференциации проявились и на этническом уровне, стимулировали энергию массовой активности, способную "в руках умелого менеджера" реализовать любые идеи.

Однако здравый смысл, всегда связанный с конкретными жизненными интересами вопрошал: почему политическая мудрость и воля не смогли обеспечить более органичный переход к новой политико-экономической формации и модернизацию со "своим", хотя бы немного узнаваемым лицом? Почему в очередной раз "разрушили до основания" созданное усилиями многих поколений, пренебрегли жизненным принципом преемственности? Для того чтобы потом нищему и причитающему, в состоянии "смещенного сознания", "предложенное меню" было легче "проглотить"? В очередной раз история "стыдливо отвергнута". В очередной раз в обществе нарушились десятилетиями, а то и столетиями наработанное единство восприятия мира, опыт жизнедеятельности.

Последовавший конституционный кризис, связанный с прекращением действия в государстве его Основного закона, усиливал в стране тотальную неопределенность. В ускоренном темпе, при полной отстраненности власти от видения и тем более от решения нарастающих внутригосударственных этнонациональных проблем Россия ввергалась в динамичный политический кризис, который сопровождался межэтническими конфликтами и преступными войнами.

В ситуации так называемых социально-политических и экономических реформ проблема внутриполитического устройства России, а также ее национально-этнических образований приобрела особо острый характер. Разразившиеся один за другим межнациональные конфликты, захватившие преимущественно Северный Кавказ и Закавказье, со всей очевидностью свидетельствовали: проблема обостряется тогда, когда заведомо известно, что решений по ее предупреждению не будет. Подтверждением тому стала война в Чечне.

Действительно, с самого начала кардинальной смены политического курса основательно и профессионально не поднимался и не решался вопрос о поиске приемлемой, стабилизирующей взаимоотношения субъектов Российской Федерации модели, способов интеграции национальных образований. Политика изоляционизма национальных окраин, действовавшая еще в царской России и сохранявшаяся во времена СССР, остро проявилась в неконтролируемых процессах современного системного кризиса на всем постсоветском пространстве. Изоляционизм этнонациональных окраин в прошлом, как ни странно, в определенной степени можно считать явлением, отчасти положительным для самих этносов. По этой причине, с одной стороны, ассимиляция проходила на сравнительно низком уровне, в результате чего в среде некоторых этносов сохранились народный язык и национальная культура. С другой стороны, изоляционизм, как явление отрицательное, в общегосударственном контексте проявлялся полным политическим невежеством и социально-культурной отсталостью южных, особенно некоторых северокавказских народов. Сегодня эта по инерции сохраняющаяся тенденция не замедлила проявиться в готовности этносов отреагировать на политическую "наживку" типа "независимости" и "суверенитета", щедро растиражированную в конце 1980-х годов.

Однако принцип социально-политического изоляционизма этнонациональных образований оказался опасным прежде всего для государства. Как показал исторический и современный опыт не только России, но и других стран Европы, а также Ближнего Востока колониального и постколониального периода, любая политика изоляционизма, тем более явной или латентной сегрегации, — мощный катализирующий принцип всякой этнической рефлексии. Такая политика в принципе исключает необходимый уровень интегрированности национально-этнического в государственную и общественную структуры. В этом случае этничность будет порождать постоянные внутренние проблемы, либо ею всегда следует манипулировать.

Жестко регламентирующий и дифференцирующий принцип включенности определенного процента национально-этнического компонента в сферу государственного управления и в социально-культурную жизнь общества, определявшийся идеологией, действовал и при советской системе. Такой подход, пронизывая все общество до самых "низов", вызывал возмущение в этнической среде, чаще всего его выражали представители интеллигенции или рабочие, причем в самые, казалось бы, благополучные времена. Стабильность системы нарушалась митингами, демонстрациями, другими формами протеста народов.

Изоляционизм усугублял чувство отчужденности, формальной принадлежности к государству. Это чувство усиливалось избирательной политикой Центра, который действовал по принципу "лояльного" и "нелояльного" этноса, что само по себе способствовало резкому форсированию процессов самоорганизации этноса и росту его самосознания в отрыве от общегосударственных интересов. Такая политика — проявление если не крайнего политического невежества, отсталости в управлении многонациональным государством, то чего же? Во всяком случае, мягко говоря, истинно государственной, дальновидной ее никак не назовешь.

В свое время прогнозируемый специалистами экономический кризис конца 1980-х — начала 1990-х усилил этнизацию и политическую мобилизацию этнонациональных образований, актуализировал политическую деятельность интеллектуально-политической элиты, рефлексирующей и продуцирующей идеи национально-культурного возрождения, автономии и независимости. Этнонациональная политическая элита и лидеры политических движений не только удерживали (как умели) власть в республиках, но и вели борьбу с Центром (теперь нередко открытую) за политико-экономические интересы, специфические правила и цели. Способы ведения этой борьбы определял Центр, ибо "большая схватка" была в нем самом. А его кризис определял масштабы кризиса в стране, субъекты же вносили элемент "качественного многообразия".

Таким образом, резкая этнизациия российского общества и политизация этносов, обладающих статусом государственных образований, а также народов, добивающихся признания культурной автономии, связаны как с общегосударственным кризисом, так и с сугубо внутриэтническими, исторически обусловленными социально-культурными процессами. "Главная психологическая опасность в условиях всеобщего кризиса — в огромном количестве неопределенностей, ведущих к стрессам у всех социальных и этнических групп. Законодательная вакханалия в государствах, входящих в СНГ, вызывает у людей непонимание того, какие законы действуют, какие — нет"2. В результате всеобщего хаоса значительную часть общества охватило тотальное чувство тревоги, незащищенности, в отношениях людей преобладала отчужденность друг от друга. Невиданных масштабов достигла неконтролируемая миграция (чаще всего направленная в центральные города России). Именно из среды мигрантов, беженцев, переселенцев складывалась еще одна проблемная группа. Потоки людей, покинувших свою социокультурную среду в состоянии сильного "кратковременного стресса" или, что еще хуже, затянувшегося "дистрессового эффекта" (межэтнические конфликты, войны, природные катаклизмы и т.д.), с большим трудом приспосабливались к новым условиям.

Представители республик не только бывшего СССР, но и входящих ныне в Российскую Федерацию, а также русские в национальных республиках России и СНГ нередко испытывают ощущение собственной неполноценности, что осознанно или на психологическом уровне связывается с принадлежностью к определенному этносу. И для преодоления негативной внешней и внутренней самооценки необходимо приложить немалые усилия. Многоаспектность трудностей, связанных со сложностью адаптации в макросреде, усугубляет тяжелое психологическое состояние этнофоров, что нередко определяет девиацию их поведения.

В затянувшемся общегосударственном кризисе, при острых внутренних межэтнических конфликтах и войнах, в контексте которых пребывает этнос, у этнофоров формируется устойчивое состояние фрустрации, означающее, что конкретные индивиды теряют смысл жизни. Пронизывая все стороны жизнедеятельности общества, подобное состояние напрямую связано с этнонациональным дискурсом.

Как свидетельствуют научные исследования и жизненный опыт, смыслы этнонационального дискурса в нормальном состоянии преобразовываются в символические формы. Определяя состояние жизненных интересов общества, они беспрепятственно устремляются в будущее этноса, так же, как в особо кризисных ситуациях могут беспрепятственно возникать из архаического прошлого. В этом плане на территории РФ особо следует выделить чеченцев и русскоязычное население Чечни, которые уже более семи лет живут в условиях военных действиях, а также ингушское население Пригородного района Северной Осетии-Алания, с 1992 года не имеющее возможность вернуться в свои дома, многие из которых разрушены и сожжены. Кроме того, далеки от решения проблемы турок-месхетинцев Грузии, мигрировавших на территории республик Российской Федерации, а также жителей Абхазии, Южной Осетии, да и многих других этнических групп.

Таким образом, очевидно, что устойчивая государственная система смягчает национально-этническую напряженность и нивелирует межэтнический дискурс. Однако в особом случае этнические волнения, возникающие в относительно стабильном обществе, могут быть обусловлены ростом национально-этнического сознания и самосознания репрессированных народов. Наиболее жестокие и массовые репрессии в СССР начались в 1930-х годах и продолжались до конца 1940-х. Идеология подавления любого проявления национально-этнического самосознания, неприятия национальных идей и интересов действовала, распространяясь на все сферы социально-культурной и политической жизни общества. Одержимая созданием идеального общества типа "советский народ", идеология советов периодически испытывала противостояние национально-этнических образований в виде митингов, манифестаций, демонстраций (в 1970—1980-е годы республики Прибалтики, Северный Кавказ, Закавказье, Среднеазиатские республики). "Видимый абсурд сталинского тезиса об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму разъясняется, как только мы поймем цивилизационную подоплеку большевистского вызова: речь шла не только о классовой войне с "кучкой эксплуататоров", но о войне с местной цивилизацией, с носителями национального менталитета — крестьянством и интеллигенцией и всеми людьми, наделенными острой культурно-исторической памятью. Крестьянское большинство страны уменьшали не только привычными путями — урбанизацией и индустриализацией, но и путем выбраковки подозрительного человеческого материала в машине ГУЛАГа"3.

Проблемы национально-политического устройства населяющих Российскую империю народов, декларируемые политические требования этнических общностей нередко становились предметом дискуссии в общественно-политической и научной мысли конца XIX — начала XX века. Так, А.А.Сидоров отмечает: "Наши инородцы уже за несколько лет до "освободительной весны" 1904 года стали все смелее и смелее говорить о расширении своих прав и о местных автономиях. Русские неудачи в войне усиливали их смелость. На съезде "Союза освобождения" в марте 1905 года, правда, было решено в принципе отклонить драгомановский проект разделения России на 19 федеративных областей, но все же признано необходимым "требовать" автономии для Польши, Литвы, Закавказья и Малороссии: на съездах городских и земских деятелей в сентябре и ноябре 1905 года настойчиво проводились требования раздробить Россию на автономные области"4. Выступая против федеративного устройства России, Сидоров считал, что вследствие сепаратистских стремлений инородцев эта идея привела бы государство к распаду. Национально-политическая свобода в государстве, — писал он, — может быть обеспечена в полной мере только народу — строителю государства, за остальными же народами по возможности должна быть признана полнота прав гражданской свободы, но предоставление им национально-политических прав без серьезной угрозы целостности государства невозможно. В дореволюционной России были попытки интегрировать этнические образования в империю. "Можно назвать попытки насильственного крещения одних "инородцев" (например казанских татар), принудительной русификации других (поляков) и фактического выдавливания за пределы империи третьих (черкесов). Однако в царской России миропреобразовательные усилия не распространялись на всю периферию — только на ее отдельные, казавшиеся ненадежными участки. Далее соответствующая политика проводилась не систематически, по ситуации, что и не удивительно, если вспомнить, что Российская империя во всех своих исторических проявлениях, в том числе и проводимых ею притеснениях, была все-таки образованием по преимуществу органическим. И, за вычетом нескольких порывов государственного миссионерства да уваровских потуг навязать подданным некий официальный суррогат единомыслия, адресатом политики было скорее пространство (в котором предполагалось расширить сферу русского за счет нерусского), чем людские души"5. Конечно, государство может обеспечить определенную безопасность, в трудную минуту мобилизуясь перед лицом "безличной, безграничной" природной стихии или политического врага. Но народы, входящие в состав государства, равно как и не входящие в него, далеко не безличны, более того, они обладают сознанием, самосознанием, памятью, характером, наконец, духом и волей. Способны ли эти научные категории материализовываться или нет, либо они суть порождения феномена — этноса, принципиально уже в контексте этнических движений и политической борьбы, но прежде важно знать, что они есть.

На примере государственного устройства СССР, в котором были созданы союзные и автономные республики, обладающие политической властью (пусть и минимальной), можно отметить, что не относительная политическая свобода, предоставленная национальным субъектам, развалила Союз, не политические свободы обостряли проблему межнациональных отношений или отношений этноса и государства, а отсутствие политически грамотных долгосрочных стратегий развития многонационального государства. Если же таковые и существовали, то не было возможности их реализовать.

Игнорирование специфической этнической сущности, реально и многообразно существовавшей в России, проявлялось также в отстранении отдельных народов от участия в государственном управлении и от возможности влиять на решение вопросов общественного развития. Однако, справедливости ради, нельзя забывать о приобретенном опыте формирования советского гражданского общества, хотя и с "профанирующей идеей его исключительности". Но право на уникальное своеобразие и самобытный характер общественного устройства имеет любое нормальное человеческое общество, хотя бы потому, что оно создается людьми. Нельзя не отметить немалые цивилизационные обретения этносов, не имевших до того своих государственных и законодательных структур, не развивших институты просвещения, здравоохранения, культуры.

Возобладавшая тоталитарная идеология формировала сознание советского гражданина, одновременно создавала "…для всех деэтнизированных слоев определенный психологический комфорт, ослабляя у некоторых представителей этих слоев чувство неприкаянности, национальной или этнической неполноценности. Осознание своей принадлежности к великой метаэтнической державе часто перерастало в психологии этих людей в синдром величия, персонификации исторических достижений государства. В реальной жизни эти синдромы и комплексы выражались в высокомерии и чванстве по отношению к иностранцам — особенно к представителям малых и средних государств, а внутри страны резкое и активное неприятие всяких национальных идей. Подобного рода психологическим установкам, стереотипам способствовала конкретная идеологическая деятельность государственных институтов, подавляющих рост национального самосознания посредством растворения его в общесоветском самосознании"6. С другой стороны, осознание своей принадлежности к большому и сильному государству рождало не только патриотизм, но, что важно, эта принадлежность обеспечивала определенную защищенность, которую сегодня с государства российского даже спрашивать "преступно".

Как бы ни желали того определенные круги, но в современном мире еще не проявил себя "утешительный прогноз" о грядущем исчезновении этничности. Более того, многие зарубежные исследователи отмечают, что в современной Европе процессы этнизации усиливаются и создают серьезные проблемы даже для государств, внешне вполне благополучных. Поэтому не считаться с социально-политическими процессами, связанными с жизнью этнических общностей, с интересами этнонациональных образований, или же силой подавлять их — значит ставить под угрозу стабильность государства. Этнос — субъект и объект политики, полноправный член многонационального государства, и с ним необходимо вести не только политический, но и дополитический диалог, то есть предвидеть и разрешать этнополитическую проблему еще до того, как она проявила себя.

Важно знать, что этнос (независимо от его политического статуса), конструируя свои государственно-правовые структуры внутри единого, большого государственного организма и являясь его политическим субъектом, во многих спецификациях своего существования укореняется в этнокультурных, исторически обусловленных особенностях: территории, языке, традициях, религии, способах хозяйствования и т.д. Эти факторы не только определяют самобытность, мировоззрение, самосознание этноса: от того, в каком состоянии (удовлетворенности или неудовлетворенности) находятся эти духовные и материальные категории, зависит формирование этнических стратегий настоящего и будущего, эмоционально-мотивационный фон его жизнедеятельности, определяющий степень его интеграционных устремлений в политическую систему многонационального государства. Проблема политической власти в этносе сопряжена с проблемой функционирования его культуры. Власть здесь во многом обусловлена традицией, культурой, а последняя в идеале — неотъемлемая часть политики вообще.

Длительное пребывание этноса в крайне негативных жизненных ситуациях, подрывающих основы его существования, усиливает кризисность. В таком состоянии этноса трудно просчитать и предсказать последовательность стихийно возникающих явлений и действий. В данном случае стихийным этническое движение можно назвать только с точки зрения политической неуправляемости процесса. Однако (исходя из внутренней необходимости) подобная активность часто находит объективное оправдание. Как уже отмечалось, путем ретрансляции архаических семантико-символических контекстов в условиях кризиса социально-политической системы активизируются процессы, связанные с восстановлением национально-этнической идентичности, что необратимо ведет к актуализации жестких националистических установок и развитию изоляционизма. Те или другие явления достаточно убедительно проявились почти во всех межэтнических и других конфликтах на территории бывшего СССР.

К многократно увеличивающим взрывной потенциал этнополитических процессов следует отнести и ряд других факторов. Среди них: исторические события, в ходе которых между государством и этносом, а также между народами складывались отношения, зафиксированные в исторической памяти этноса (колониальное прошлое, насильственное присоединение); неоднократный территориальный перекрой, разрушавший традиционные (прозрачные) границы расселения этносов; выселение, то есть депортация всего этноса, с объявлением его враждебным государству, а в случае репатриации отсутствие своевременно, всенародно объявленной, законодательно проработанной формы реабилитации, признания неправомерности содеянного в рамках закона. К обозначенному ряду факторов также относятся: ассимиляция (аккультурация насильственная, латентная принудительная, идеологически декларируемая); дробление больших этнических групп и создание новых, более мелких этнонациональных образований или объединение разных по языку этносов в одну государственно-политическую структуру; игнорирование этнополитических требований и последующие репрессивные меры; процессы стихийной модернизации, глобализация и т.д.

Подобные политические технологии широко применялись в советской национальной политике. Время показало, что эффект репрессивных актов сработал по принципу бумеранга, в критической точке движения которого зарождалась идеология этнополитического противостояния существующему режиму, особенно если режим не только игнорировал саму сущность этничности, но и проводил по отношению к народу жесткие репрессивные меры.

Таким образом, в кризисных для этноса ситуациях этническая группа может проявлять ярко выраженное неприятие существующей государственной системы, активизируются механизмы, срабатывающие не только на личностном уровне, но более всего на уровне коллективном. Символические самоидентифицирующие признаки, значение которых повышается, начинают определять поведение этнофоров, их самовосприятие и отношение к иному культурному окружению. Именно коллективная природа этноса более всего ценится и используется политическими партиями, добивающимися поддержки и влияния. Об особенностях коллективного сознания В.М. Бехтерев писал: "Одушевление народных масс в годину тяжелых испытаний и фанатизм, охватывающий народные массы в тот или другой период истории, представляют собою также психические эпидемии, развивающиеся благодаря внушению словом или иными путями на подготовленной уже почве сознания важности переживаемых событий. В этом отношении… многое зависит от подготовленной почвы в виде народного сознания и сложившихся чувств и убеждений. Но всего этого большею частью бывает недостаточно для осуществления великих событий, и тогда немаловажная роль в ходе этих событий выпадает на долю направляющей силы. Дело руководителей народных масс заключается, таким образом, по преимуществу в искусстве направлять их чувства и мысли…"7

Эмоционально связанные общей культурной памятью и ценностными ориентациями, в определенной ситуации члены этнической общности проявляют сходное поведение. Зная это, можно не только прогнозировать события и поступки, но и манипулировать этой общностью и таким образом для достижения какой-либо цели вызвать желаемые массовые действия этнической группы. На манипуляцию общественным сознанием или на изменение массового сознания работают и СМИ, отличающиеся сегодня широчайшим размахом, завидной материальной базой, изощренными методами. По мере необходимости пресса разыгрывает ту или иную "публичную партитуру". Ряд психотерапевтических методик и стратегий получил большой резонанс не только в профессиональной среде, но и в самых влиятельных средствах массовой информации8. Из этой же "партитуры" исходит наблюдающаяся длительное время практика метить "национальные лица", по мере надобности возрастающая или ослабевающая, манипулирующая национально-этническими сознанием с помощью этнических стереотипов и культурных символов. Последние, воздействуя на индивидов на уровне подсознания, пробуждают энергию чувств и эмоций, способствуют разжиганию межнациональной неприязни и усугубляют в стране дестабилизирующие процессы.

Этнизация общества всегда связана с реанимацией и актуализацией культурных символов, которые общественные и политические элиты используют в качестве инструментария для манипуляции. Чем конкретней политическая цель и значительней ее материальная мощь, тем безжалостней скрытые манипулятивные технологии, доступ к которым был широко открыт для СМИ.

Однако в качестве социальных инженеров политики элиты не всегда, когда им это необходимо, могут уничтожить влияние прошлого — архетипы национально-этнического сознания, которые и есть не что иное, как символическая формула, начинающая функционировать там, где еще не сформировались сознательные понятия или где таковые по некоторым причинам вообще невозможны. Поэтому далеко не всегда верно предсказываются результаты политического использования этнокультурного фактора.

Согласно конструктивистской теории этничности возможно, что этнос — сконструированная в политических целях реальность. Однако сконструирована она не политиками и не национальными лидерами, они только более или менее успешно "играют на этнокультурном поле". Так называемые "конструкты" этнического сознания находятся в головах и чувствах людей. "Конструктами" этнического сознания мыслят "так же легко, как дышат", они всегда присутствуют и пронизывают все этнокультурное пространство. Важно другое: кто, с какой необходимостью, в какой исторической ситуации и при каких обстоятельствах способствует стихийному оживлению отработанных архаичных элементов культуры. А эти элементы, актуализируясь, девальвируют обретенные народом знания, ценности, нормы.

Символические конструкты проявляются прежде всего в духовных, материальных и других культурных текстах: в верованиях, мифологии, фольклоре, языке, обычаях, обрядах, религии, письменности, искусстве, пище, хозяйственной и другой деятельности людей. Территория и язык — важнейшие условия возникновения и существования этноса, в то же время эти условия являются символопорождающим основанием.

Семантическое содержание и символическую форму этнокультурного текста определяют такие системные качества национально-этнического самосознания, как приоритетные направления смыслообразования и моделирования настоящего и будущего. Воспроизводство, интерпретация образов и символов идентичности нацелены на повышение уровня консолидации этноса. Национально-этническое сознание можно определить как сложный социально-психологический феномен, характеризующийся общностью духовного облика и психологического склада, отражающих общность исторического опыта, хозяйственно-экономической жизни, специфические черты территориальности. При недооценке особенностей этого феномена можно растерять успехи, достигнутые на пути централизации государства. "Политическая значимость этнических чувств, важный феномен в истории XIX—XX вв. Недооценка роли национализма была ошибкой и западной либеральной мысли, и марксизма"9.

Национально-этническое сознание формирует этнические стереотипы, в которых заложены положительные или отрицательные характеристики окружающей этнос социальной и культурной среды. Символизируясь, эти стереотипы могут непосредственно влиять на оценку и поведенческую стратегию этнофоров. К примеру, лишь присутствие в переговорном процессе по разрешению межэтнического конфликта определенного властного лица, каким-либо образом связанного с событиями, негативно отразившимися на судьбе народа в прошлом или настоящем, может определить результаты переговоров. Ведь представитель власти (это может быть и политический лагерь, вызывающий недоверие несправедливыми или открыто жестокими решениями по отношению к этнической группе или этносу) — носитель вербального и другого символического значения. На уровне перцептивного восприятия (символический образ), ассоциируясь с событиями и широко распространенными политическими клише, формируется ряд стереотипов, влияющих на ход переговорного процесса. Символизируются не только политическая персона, но и место проведения встреч, новые участники переговоров, совпадение переговоров с важными событиями в общегосударственном контексте и т.д. Этнические символы функционально направлены на осознание этносом своей моральной, психологической и культурной общности, в результате чего формируются и быстро распространяются политически окрашенные стереотипы. В таких случаях символ сопрягается с активизацией во многом однотипных переживаний, коренящихся в идентификационных процессах. Посредством этнических символов осуществляется связь между прошлым и будущим, между прошлым и настоящим, в результате чего укрепляется хронотопическое единство этноса. Этнические символы оживляют самые важные элементы этнического сознания, обладающие особой сплачивающей силой ввиду их традиционности и направленности на укрепление этнической самоидентификации и самоориентации. При этом символы могут быть ориентированы во вне и обретать представительскую значимость, особо важную при активизации коммуникативных связей с этническими сообществами иной культуры. Этот феномен важно учитывать не только в переговорных процессах, протекающих в условиях межэтнической напряженности, но и во всей политике многонационального государства.

Воспроизводство этнических символов — процесс непрерывный и независимый. Национально-этническое сознание вырабатывает небольшое количество символов, нацеленных на прогностическую актуализацию и (в зависимости от исторического контекста) связанных с выработкой новых критериев и смыслов самоидентификации этноса в будущем. При этом (но уже в зависимости от социально-политического контекста) возможна реанимация устаревших символов, утративших свою актуальность и значимость для выражения приоритетных смыслов и целей существования этноса. Эти символы наделяют новым содержанием, что приводит к обновлению их роли в обосновании смысловых и ценностных иерархий этноса. Избирательная реинтерпретация подобных символов напрямую связана с его кризисными состояниями, что обусловлено различными причинами: войнами, затяжными конфликтами, сопровождающимися человеческими жертвами, модернизацией, реформами, катаклизмами природного и социального характера. Преодолевая разрушительное воздействие внешней среды, народ, в этот период находящийся в состоянии массовой фрустрации, обращается к отработанным, архаичным смыслам и символам, социокультурным институтам, нормам и ценностям, которые нередко ведут к глубинному кризису идентичности этноса. Если подобные сложные процессы периодически воспроизводятся в истории этноса, то и архаическое последовательно укореняется в его социокультурном основании. Нарушаются регулирующие и контролирующие внутриэтнические отношения функции символа, а также иерархия ценностных смыслов и идей, выработанных этносом в процессе своего развития. Символы не только формируют основания для осознания национальной идентичности, не только связаны с ростом национального достоинства, они создают новую реальность этноса, новую смысловую действительность, которая затем объективируется в системе морали, магии, религии, искусства.

Таким образом, реанимацию этнических символов прошлого связывают с формированием нового социального бытия этноса, новой социальной идентификации. Обладая семантической целостностью, этнические символы отражают существование этноса в единстве его мироустановлений и мироощущений, которое нарушается при социально-политических катаклизмах.

Изменение смыслов существования этнофоров опосредуется изменениями в системе этнических символов, отраженных и закрепленных в художественно-культурной традиции. Во всех своих действиях этнос начинает руководствоваться тем семантико-символическим комплексом, который не имеет отношения к правовым канонам современной государственной жизни. Инволюция национально-этнического сознания к архаическим нормам и смыслам, связанным с древними традиционными символическими комплексами, на уровне этноса осознается как возрождение национального духа и национальной государственности, что приобретает характер массовых социально-психологических установок. Бороться с ними практически невозможно. Активизация архаических символов, сопряженная с реанимацией древнейших "доцивилизационных" смыслов бытия, ведет к определенной "варваризации" общества, к повышению агрессивности, изоляционизму, национализму и т.п. В этих условиях только усилия, направленные на постепенное создание нового типа социокультурной идентичности, могут помочь архаическим семантико-символическим комплексам занять в ценностной иерархии этноса подобающее им место. Поэтому сегодня особо необходима целенаправленная корректировка семантико-символических комплексов любого этноса с учетом как его собственных интересов, так и интересов всего общества.

Стихийно восстают и приходят в движение этносы, доведенные на уровне коллективного сознания до самопроизвольного переосмысления, переоценки существующей действительности, что само по себе и есть проявление кризиса структурирующей его системы.


1 Муздыбаев К. Переживание времени в период кризисов // Психологический ж-л. М., 2000, Т. 21, № 4. С. 9.
2 Бабаков В.Г. Кризисные этносы. М., 1993. С. 144.
3 Панарин С. Искушение глобализмом. М., 2000. С. 32.
4 Сидоров А.А. Инородческий вопрос и идея федерализма в России. М., 2000. С. 275.
5 Панарин С. Национализм в СНГ: мировоззренческие истоки // Свободная мысль, 1999, № 5. С. 33.
6 Бабаков В.Г. Указ. соч. С. 152.
7 Бехтерев В.М. Внушение и его роль в общественной жизни. СПб., 2001. С. 128, 146.
8 См.: Спивак Д.Л. Измененные состояния массового сознания. М.: Гарт-Курсив. Фонд "Ленингр. Галерея", 1996.
9 Геллнер Э. От родства к этничности. М., 1997. С. 95.

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL