КИТАЙ И ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЗИЯ ПОСЛЕ НАЧАЛА АНТИТЕРРОРИСТИЧЕСКОЙ ОПЕРАЦИИ В АФГАНИСТАНЕ

Сергей ОХОТНИКОВ


Сергей Охотников, независимый эксперт (Москва, Российская Федерация)


Тыл становится фронтом

Центральная Азия, на протяжении веков неоднократно менявшая свое историческое "амплуа" от оживленного перекрестка торговых путей и национальных интересов различных государств до тихих задворков великих империй, вновь оказалась в фокусе событий мирового масштаба. Сегодня здесь разворачивается острая борьба за влияние. Эта борьба — отражение одновременно и новых глобальных реалий, и застарелых местных проблем. В ней переплелись амбиции новых заокеанских "игроков" и традиционное соперничество региональных держав. Одна из них — Китай.

Адекватная оценка современной ситуации в Центральной Азии и перспектив ее развития вряд ли возможна без тщательного анализа китайского фактора, роли КНР в борьбе с международным терроризмом, восприятия китайцами угроз собственной безопасности, подлинных интересов Китая и вариантности его политики в регионе. Тем более что последние события поставили перед Пекином немало сложных вопросов. Регион, который Китай привык считать своим более или менее спокойным тылом, теперь, вопреки его воле, становится передним краем китайской внешней политики.

Ближнее зарубежье есть и у Китая

Китай традиционно считал Центральную Азию естественной зоной своих интересов. Контакты с государствами этого региона он установил довольно рано. В частности, было положено начало формированию Великого шелкового пути, соединившего Поднебесную со странами Центральной Азии и через них — с Европой. Характерно, что в соответствии с древнекитайскими представлениями о мироустройстве соседние страны объявлялись вассалами Китая. Хотя дальше Памира и Тянь-Шаня китайские войска не ходили и, следовательно, никого не покоряли, китайцы утверждают, что Ли Бо, великий поэт династии Тан, родился в военном гарнизоне на территории сегодняшнего Кыргызстана.

Реальный интерес китайского государства к Центральной Азии возник в середине XVIII века, в период расцвета Цинской империи, проводившей активную внешнюю политику на своих западных рубежах. Однако Китай столкнулся здесь с могущественными соперниками, в частности с Кокандским ханством, что остановило его экспансию в регионе и вынудило в конце концов признать сложившееся статус-кво. После длительного противостояния в 1832 году Цины заключили мирный договор с Кокандом.

В результате подчинения Китаем Джунгарии и Восточного Туркестана у него образовалась центральноазиатская граница с Россией, которая, в свою очередь, приняла в свое подданство ряд казахских и кыргызских ханств, а также район Горного Алтая. Проблема пограничного урегулирования между двумя странами в Центральной Азии была разрешена Пекинским договором 1860 года и Петербургским договором 1881 года.

Это было время прогрессирующего упадка китайской империи, которой пришлось надолго забыть о своих амбициях в Центральной Азии: все сложнее стало контролировать ситуацию даже в китайском Синьцзяне, а после Синьхайской революции 1911 года, сокрушившей монархию, западные районы страны оказались в руках милитаристов и в течение полувека были связаны с Центральной Азией теснее, нежели с собственно Китаем.

Только в 90-х годах XX века вновь обнаружилось, что Центральная Азия является для Китая ближним зарубежьем. С обретением после распада Советского Союза независимости все Центральноазиатские республики установили с КНР дипломатические отношения. В укреплении связей с Китаем они видели возможность диверсификации своей внешней политики, выхода из-под доминирующего влияния Москвы и экономические выгоды от торговли с новой и бурно развивающейся "мастерской мира". Эти намерения с воодушевлением воспринимал и Пекин, который незамедлительно откликнулся на недвусмысленное приглашение стать в чем-то противовесом, а в чем-то преемником России в регионе, тем более что освоение не избалованных товарами потребительских рынков Центральноазиатских государств сулило китайскому бизнесу немалые дивиденды.

Идя навстречу своим западным соседям в развитии двустороннего сотрудничества, Китай имел еще один достаточно веский резон. На момент дезинтеграции Советского Союза по-прежнему неурегулированной оставалась центральноазиатская часть советско-китайской границы. Переговоры по этой проблеме СССР и КНР начали еще в 1964 году, причем в силу редкой несговорчивости сторон — в режиме тяжелых позиционных боев. Теперь же независимость Казахстана, Кыргызстана и Таджикистана предоставляла Китаю шанс договориться с ними о территориальном размежевании на выгодных для Пекина условиях.

Сразу отметим, что Центральная Азия оказалась для Китая крепким орешком, и не только в плане решения проблемы границы. Упорство единой пограничной делегации в составе России, Казахстана, Кыргызстана и Таджикистана не позволило китайцам решить все поставленные задачи. Тем не менее соглашения о прохождении линии границы с КНР вскоре заключили все соседние страны региона. Последнее, дополнительное соглашение между Китаем и Таджикистаном подписано в мае 2002 года — по этому документу таджикская сторона передала Китаю около 1 000 кв. км территории в Мургабекском районе, на Памире. Правда, есть мнение, что под давлением Пекина и преследуя свои корыстные цели власти Центральноазиатских государств пошли на неоправданные уступки. Это, в частности, стало причиной того, что весной 2002 года парламент Кыргызстана отказался ратифицировать кыргызско-китайское соглашение о границе, определяющее пропорцию раздела спорных ее участков приблизительно как 70 к 30. Тем не менее можно констатировать, что территориальный вопрос между КНР и странами Центральной Азии закрыт, а это большой плюс.

В целом, за 10 с небольшим лет новейшей истории китайско-центральноазиатских отношений сделано немало. Сегодня эти отношения охватывают все основные области сотрудничества — от политического диалога и связей по военной линии до торгово-экономического взаимодействия и культурных обменов. Несмотря на трудности, возникающие на этом пути, стороны не только не потеряли интерес друг к другу — взаимное притяжение усиливается.

Мощным локомотивом сотрудничества со странами Центральной Азии служит для Китая его заинтересованность в обеспечении доступа к богатейшим запасам углеводородного сырья и гидроресурсам региона. Пекин участвует в освоении Актюбинского и Мангышлакского нефтяных месторождений и строительстве нефтепровода Казахстан — Синьцзян (объем инвестиций может превысить 4 млрд долл.). Достигнута договоренность об участии китайских энергетиков в завершении строительства Рогунской и Нурекской ГЭС в Таджикистане. Прорабатывается вопрос о строительстве газопровода Туркменистан — Китай и железнодорожной магистрали Китай — Кыргызстан — Узбекистан через Торугарт.

По замыслу китайских стратегов, уплотнение ткани экономического сотрудничества и хозяйственная привязка Центральной Азии к КНР как нельзя лучше отвечали бы задачам наращивания ее политического присутствия в регионе, участия Пекина во всех региональных процессах, создания на западных рубежах "пояса безопасности". Однако после начала афганской антитеррористической операции ситуация резко изменилась и рельефно высветились очевидные изъяны китайских концептуальных расчетов, а также явные недоработки в реализации эффективной политики в Центральной Азии.

Когда осенью 2001 года руководители стран региона дали добро на размещение под боком у Китая американских войск, не посоветовавшись с Пекином, даже не поставив его заранее в известность, выяснилось, что КНР не удалось создать механизм двустороннего или многостороннего сотрудничества в военно-политической области. Поэтому и естественно, что союзник по противодействию террористической угрозе в Афганистане нашелся на стороне, беспрепятственно нарушив кажущуюся идиллию в отношениях между Китаем и странами Центральной Азии.

Выяснилось, что китайцы не смогли предложить своим центральноазиатским друзьям необходимые стимулы, которые помогли бы удержать их в русле нужной КНР политической линии. Буквально несколько цифр: в 2001 году товарооборот между Китаем и Казахстаном — основным торговым партнером КНР в регионе — составил немногим более 1,5 млрд долл., а объем китайско-узбекской торговли — всего 100 млн долл.

В настоящее время политика Пекина в Центральной Азии заметно активизируется. Ее характерная особенность — увеличение материальной составляющей политических усилий по развитию двусторонних отношений. Так, во время турне заместителя начальника Генерального штаба Национально-освободительной армии Китая (НОАК) Сюн Гуанкая по Центральной Азии в марте 2002 года было объявлено о выделении безвозмездной военно-технической помощи Казахстану на 3 млн долл., Кыргызстану — на 1,6 млн долл. Побывавший в КНР (май того же года) президент Таджикистана Э. Рахмонов получил в Пекине 1,2 млрд долл.

Рассматривая мотивы китайской политики в Центральной Азии, необходимо иметь в виду комплексный, многослойный характер задач Китая на этом направлении. Интересы Пекина в регионе тесно переплетены между собой, и расставить приоритеты здесь отнюдь не просто. Однако если брать за точку отсчета "альфу и омегу" внешнеполитической стратегии КНР — обеспечение суверенитета и территориальной целостности страны, то особое внимание следует уделить фактору уйгурского сепаратизма, представляющему угрозу безопасности Китая и имеющему непосредственное отношение к соседним с ним странам: только в Казахстане проживает более 200 тысяч уйгуров. Демократические свободы, пробивающие себе дорогу в молодых государствах Центральной Азии, создали благоприятные условия для деятельности уйгурских организаций самого различного толка. По некоторым данным, Алматы уже давно снискала славу регионального центра уйгурского экстремизма.

Нет сомнений в том, что активная наступательная линия Китая еще долгое время будет диктоваться интересами противодействия сепаратизму и пресечения его поддержки извне. Это и понятно: единому Китаю противостоит организованное движение за создание на территории современного Синьцзяна государства Восточный Туркестан, имеющее, помимо разветвленной структуры и финансовых источников за рубежом, глубокие корни и богатую историю.

"Западные территории" и "Восточный Туркестан"

До начала XVIII века на пространстве, с запада ограниченном Памиром и Гиндукушем, Тянь-Шанем и Алтаем — с севера, Монголией и Лессовым плато — с востока, Куньлунем — с юга (китайцы издревле называли этот район "Сиюй", или "Западные территории"), существовало два крупных государственных образования: Восточнотуркестанское (Яркендское) ханство с центром в Яркенде и Джунгарское (Ойратское) ханство с центром в Или. Восточнотуркестанское было образовано в первой половине XIV века потомками Джагатая, сына Чингисхана. Однако в силу внутренних усобиц в 1720 году оно попало под власть более сильного Джунгарского ханства, а после захвата в 1757 году Джунгарии Китаем оказалось в составе Цинской империи.

Чтобы усилить контроль над присоединенными владениями, китайское правительство ввело новую систему военно-административного управления краем, получившим название Синьцзян, что в переводе означает "Новая граница". Район был поделен на округа, руководители которых подчинялись наместнику цинского правительства в Или. А для создания видимости самоуправления на местах сохранили традиционные институты. Китайцев целенаправленно переселяли в этот район, надеясь таким образом изменить этнический состав его населения.

Однако все эти меры не уберегли Синьцзян от потрясений: то здесь, то там вспыхивали антицинские восстания уйгуров и дунган. Наиболее мощная волна выступлений захлестнула западные окраины Китая в 1864—1865 годах. Результатом стало образование на территории Восточного Туркестана и Джунгарии пяти независимых стран, объединившихся в 1867 году в государство Йэттишар во главе с Якуб-беком. Правда, просуществовало оно недолго. Восстание мусульман в восточных областях Синьцзяна подавила армия под командованием Цзо Цзунтана — грозного усмирителя тайпинов. В 1875 году император назначил его своим полномочным комиссаром по военным делам в Джунгарии и Восточном Туркестане. А через три года пало и государство Йэттишар. Многие уцелевшие повстанцы бежали в Среднюю Азию1.

Примечательно, что на том этапе в противостояние в Восточном Туркестане была вовлечена Англия, которая вела тонкую дипломатическую игру, соперничая с Россией за влияние в Центральной Азии. Англичане поддерживали Якуб-бека и даже предлагали свое посредничество для мирного урегулирования конфликта между Империей Цин и Йэттишаром. С тех пор тень иностранного вмешательства в синьцзянские дела, как мания, преследует пекинских правителей.

Однако идея воссоздания государства Восточный Туркестан вне рамок Китая не умерла. На фоне мусульманских беспорядков, вспыхнувших в западных районах Китая в начале 30-х годов прошлого столетия, возник конфликт между военным властителем провинции Ганьсу Ма Чжунъином (есть данные, что за ним стояли американцы) и губернатором Синьцзяна Цзинь Шужэнем. В июле 1933 года восставшие при поддержке войск Ма Чжунъина провозгласили Восточнотуркестанскую Республику, во главе которой встал Ходжа Нияз. В Южном Синьцзяне власть перешла в руки лидера уйгурской армии Западного края Мамути. В сентябре 1937 года благодаря помощи советской Красной армии повстанцев разгромили, но бежавший в Японию Мамути не смирился с поражением и возглавил Комитет по подготовке к созданию Исламской Республики Синьцзян.

Новая революция была не за горами. В 1943—1944 годах в трех северных округах Синьцзяна произошло восстание, завершившееся победой над гоминьдановской дивизией. В ноябре 1944 года была создана Восточнотуркестанская Республика (ВТР) во главе с видным религиозным деятелем Алиханом-Тюре. Через год Чан Кайши был даже вынужден объявить о признании правительства ВТР и о предоставлении Синьцзяну местной автономии. Несмотря на то что впоследствии гоминьдановцы добились вхождения руководителей ВТР в коалиционное правительство края, вплоть до октября 1949 года в Синьцзяне по сути было двоевластие. Лишь с образованием КНР Восточнотуркестанская Республика прекратила свое существование, а Синьцзян вошел в состав нового единого государства на правах автономного района2.

Все это, разумеется, уже принадлежит истории. Но она в данном случае гораздо ближе к проблемам сегодняшнего дня, чем это может показаться на первый взгляд.

Из "трех зол" выбирать не приходится

В июне 2001 года Китай, Россия, Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан и Узбекистан подписали Конвенцию о борьбе с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом. Явления, противодействие которым регулируется этой Конвенцией, в Китае для краткости назвали "три зла".

Международный терроризм, национальный сепаратизм и религиозный экстремизм китайцам знакомы не по слухам. Для Китая конкретным воплощением "трех зол" является именно движение за создание государства Восточный Туркестан, получившее в последние годы "второе дыхание". В январе 2002 года пресс-канцелярия Госсовета КНР опубликовала "белую книгу" под заглавием "Террористическим силам Восточного Туркестана не уйти от ответственности", в которой впервые (раньше эта проблема замалчивалась) дана официальная трактовка проблемы Восточного Туркестана. В частности утверждается, что сепаратистское движение уйгуров за рубежом (оно сформировалось после образования КНР) в начале 1990-х годов взяло курс на насильственное отделение Синьцзяна от Китая и превратилось в одну из ячеек террористической сети Усамы бен Ладена3.

На самом деле все, по-видимому, гораздо сложнее. Сепаратизм и терроризм — далеко не всегда одно и то же. Уже несколько десятилетий движение за независимость Восточного Туркестана возглавляет проживающий в Турции Эркин Алптекин, лидер как бы "политического крыла" движения. Он, кстати, — председатель Генеральной ассамблеи неправительственной Организации непредставленных наций и народов, штаб-квартира которой находится в Гааге, и выступает за референдум о статусе Синьцзяна4. Активисты сепаратистских организаций этого толка используют открытую правозащитную трибуну для критики политики Пекина, лишающего уйгуров права на национальное самоопределение, и нарушений прав человека в КНР в целом.

Однако проблема в том, что пантюркистская идея о Восточном Туркестане смыкается с современными ваххабитскими лозунгами о создании в Центральной Азии исламского халифата. Это и стало причиной раскола уйгурского движения, наиболее радикальная часть которого в начале 1990-х годов перешла к методам террора, опираясь в своей борьбе на финансовую и военную поддержку "Аль-Каиды". Распад СССР, экономические трудности и этнические конфликты в Центральной Азии, а также международная изоляция Китая после тяньаньмэньских событий 1989 года подарили экстремистам редкий шанс.

С приходом к власти в Афганистане в 1995 году движения "Талибан" в Кабуле разместилась штаб-квартира Исламского движения Восточного Туркестана, или Партии аллаха, возглавляемой Хасаном Махсумом. За годы правления талибов в тренировочных лагерях на территории Афганистана боевую подготовку прошли более двух тысяч боевиков из рядов "Святых воинов ислама" — террористической организации Исламского движения Восточного Туркестана. Согласно китайским данным, они участвовали в похищении японских ученых в Кыргызстане (август 2000 г.) и в попытке вторгнуться в Узбекистан через Южный Кыргызстан — в августе 2001-го. Есть основания подозревать, что уйгурская Партия аллаха координировала свои действия с талибами и с Исламским движением Узбекистана.

Как утверждают китайские источники, с 1990-го по 2001 год при поддержке Оппозиционной партии Восточного Туркестана, Организации освобождения Восточного Туркестана и ряда других уйгурских сепаратистских структур на территории Синьцзяна проведено свыше 200 терактов, в результате которых погибли 162 человека и более 440 получили ранения. На совести проникших в Синьцзян террористов и их пособников в самом Китае (их, как сообщается, насчитывается более 10 тыс.) многочисленные диверсии, запугивание и физическое уничтожение лояльных китайским властям уйгуров и не поддерживающих идею об отделении Синьцзяна представителей местного мусульманского духовенства5.

Ситуация усугубляется тем, что фундаменталистские идеи и сепаратистские лозунги попадают в Синьцзяне на благодатную почву недовольства местных жителей коренной национальности своей жизнью под властью Пекина. Синьцзян-Уйгурский автономный район — один из наименее развитых регионов Китая. Бедность его населения контрастирует с богатством природных ресурсов, которыми располагает Синьцзян. Из двадцатимиллионного населения края около 8 млн человек — уйгуры. Недоверчивое отношение китайцев к исламу, порой принимающее уродливые формы диффамации, вызывает гневную реакцию со стороны верующих. Иначе говоря, отношения между уйгурами и китайцами нельзя охарактеризовать словами "межнациональная гармония".

Острота вопроса вынудила Пекин разработать специальную стратегию развития западных районов КНР, предусматривающую увеличение дотаций центра на строительство объектов промышленности и инфраструктуры, а также на социальные программы, привлечение в регион инвестиций из более развитых районов страны, в частности из Гонконга. При этом важная роль отводится освоению нефтяных и газовых месторождений в Таримской впадине и строительству крупнейшего в Китае газопровода "Запад — Восток", который свяжет Синьцзян с Шанхаем. Таким образом, речь идет о комплексе мер, направленных на ускорение экономического развития района и сокращение его отставания от динамично развивающихся регионов Восточного и Южного Китая. Одна из "мишеней" программы — уйгурский сепаратизм.

Другой, внешний аспект борьбы против "трех сил" китайцы видят в совместном противодействии им на международной арене. И здесь развернувшаяся после 11 сентября 2001 года глобальная антитеррористическая кампания подсказала Пекину правильный алгоритм действий.

"Терроризм и гегемонизм — два врага человечества"

События 11 сентября 2001 года потрясли Китай так же, как и весь остальной мир. Китайцы были шокированы, опечалены и возмущены. Общество в едином порыве гневно осудило теракты, хотя имели место и отдельные проявления злорадства ("гегемонизм справедливо наказан"). Реакция официального Пекина была незамедлительной и однозначной. В тот же день председатель КНР Цзян Цзэминь связался по телефону с президентом США Дж. Бушем и выразил глубокое сочувствие американскому народу. Он заявил о готовности Китая вместе с остальными членами мирового сообщества развернуть борьбу с международным терроризмом.

Иные чувства вызвало в Пекине решение США о начале антитеррористической операции в Афганистане. Китайцы быстро пришли к выводу, что за решимостью США объявить тотальную войну терроризму может скрываться стремление Вашингтона явочным порядком заменить существующие международно-правовые нормы своими правилами игры, узаконив концепции "ограниченного суверенитета" и "гуманитарного вмешательства". Это заставило китайскую дипломатию сформулировать свою позицию в виде перечня требований к проведению военной акции против террористов. Суммируем их: решение об антитеррористической операции должно быть принято Советом Безопасности ООН; в случае ее проведения силами НАТО альянсу необходимо проконсультироваться с неевропейскими государствами, чьи интересы будут при этом затронуты; операцию следует проводить в соответствии с Уставом ООН и общепризнанными нормами международного права; необходимы четкие и недвусмысленные доказательства террористической деятельности и конкретные цели для акций возмездия; следует избегать жертв среди мирного населения; борьба с терроризмом не должна привести к дестабилизации международной обстановки, к возникновению гуманитарных кризисов; необходимо добиваться того, чтобы любые антитеррористические мероприятия в конечном счете служили долгосрочным интересам мира и развития; произвольное расширение рамок операции недопустимо; нельзя отождествлять терроризм с какой-либо религией или культурой, с определенным государством или народом; эта борьба должна носить комплексный характер, не ограничиваться лишь военными средствами, следует вскрывать и устранять коренные причины терроризма как явления; нельзя допускать двойных стандартов, все участники коалиции должны поддерживать борьбу за искоренение терроризма и сепаратизма, где и кем бы она ни велась.

Возможно, это был не самый удачный ход Пекина, поскольку в мире его позиция была воспринята как готовность поддержать антитеррористическую операцию с определенными условиями и оговорками6. КНР будто бы торговалась с США, предлагая разменять солидарность Пекина с действиями Вашингтона на корректировку американской политики в вопросах Тайваня, Тибета и Синьцзяна. За это китайцам позднее пришлось оправдываться: представитель МИД страны Чжу Банцзао заявил, что западные СМИ серьезно исказили позицию правительства Китая, поставив два разных вопроса на одну доску7. К слову, российская позиция безусловной поддержки антитеррористической операции выглядела намного выигрышней и принесла Москве более ощутимые политические дивиденды.

Так или иначе, но подтекст заявлений лидеров и МИД КНР не оставлял сомнений: да, терроризм — великое зло, но существует и другое зло — гегемонизм, политика силы, попытки вмешательства во внутренние дела. И с ними надо продолжать решительную борьбу, не поддаваясь соблазну свести все исключительно к противодействию новым вызовам и угрозам в лице международного терроризма и глобальных проблем.

Следует подчеркнуть, что обеспокоенность Пекина планами военных действий американцев в отношении Афганистана носила не только общефилософский, но и вполне конкретный, региональный характер. То, чего Китай опасался в чисто гипотетическом плане, поддерживая оппозицию России продвижению НАТО на восток, неожиданно стало реальностью. Практически в одночасье войска США оказались у китайских границ. Американское присутствие в Центральной Азии внесло новый элемент в казавшуюся застывшей расстановку сил в регионе.

Китайские аналитики расценили случившееся как безусловную победу Вашингтона и серьезное поражение Пекина. На языке классических китайских стратагем финт американцев можно назвать "увести овцу легкой рукой", то есть удачно использовать благоприятный момент для обретения преимущества. Антитеррористическая операция в Афганистане, поддержанная всем мировым сообществом, как бы попутно легализовала столь желанное для американцев закрепление в Центральной Азии. Однако, по достоинству оценив этот маневр, китайцы решили ответить своим хитроумным планом — "превратить скорбь в силу".

Превращая скорбь в силу

Всю первую половину 2001 года, предшествовавшую событиям 11 сентября, китайско-американские отношения находились в весьма скверном состоянии. Став хозяином Белого дома, Дж. Буш сразу же взял воинственный тон в отношении Китая, объявив его "скорее стратегическим противником, нежели стратегическим партнером". Антикитайская риторика Вашингтона приобрела характер жесткой оппозиции Пекину практически по всем вопросам: права человека, нераспространение, торговые споры. Китай обвиняли в спонсировании предвыборной кампании демократов, в краже американских военных секретов и прочих мыслимых и немыслимых прегрешениях. С одной стороны, ощущалось стремление республиканской администрации продемонстрировать отличие своих подходов от внешней политики Б. Клинтона — активного сторонника вовлечения Китая в систему международных политических и экономических отношений, а с другой — желание поставить Пекин на место, заломить непомерно высокую цену за последующую нормализацию. Но китайцы играть в поддавки не собирались.

Вашингтон резко ужесточил свою позицию по Тайваню. Весной 2001 года администрация США предприняла ряд шагов очевидной антикитайской направленности: было принято решение о продаже Тайбэю крупной партии современного оружия, въездную визу в США получил президент Тайваня Чэнь Шуйбянь, наконец, Дж. Буш заявил, что "США готовы сделать все необходимое для защиты Тайваня". Это привело к дальнейшему ухудшению китайско-американских отношений.

Другим осложняющим моментом стал инцидент с американским самолетом-разведчиком "ЕР-3". 1 апреля 2001 года он нарушил воздушное пространство КНР над островом Хайнань, был протаранен китайским истребителем, в результате чего китайский пилот погиб, а самолет ВВС США был вынужден совершить аварийную посадку на китайской территории. Возникший дипломатический кризис отбросил двусторонние отношения назад, связи по военной линии были приостановлены.

Правда, летом 2001 года стороны начали сигнализировать друг другу о возможности постепенного вывода отношений из "пике". Тем не менее китайско-американское взаимодействие оставляло желать лучшего, и кто знает, как пошли бы дела, если бы не новая ситуация, сложившаяся после терактов в Нью-Йорке и Вашингтоне.

Поддержав антитеррористическую коалицию, Китай автоматически обеспечил себе место в числе союзников Вашингтона по борьбе с терроризмом. Далее события развивались следующим образом. Уже 19 сентября министр иностранных дел КНР Тан Цзясюань договаривается в Вашингтоне о начале экспертного диалога по антитеррору. 24 сентября китайская делегация прибывает в США на первый раунд консультаций. В октябре в Шанхае проходит первая встреча председателя КНР Цзян Цзэминя с Дж. Бушем, а в феврале американский президент посещает Китай с рабочим визитом, в ходе которого главы двух государств договорились о создании механизма взаимодействия в области борьбы с терроризмом, причем с прицелом на среднесрочную и долгосрочную перспективу. В Пекине открывается представительство ФБР.

Сегодня консультации по проблемам терроризма проводятся между Китаем и США регулярно. Стороны ведут их в формате межведомственных делегаций, в состав которых входят представители МИД, министерств финансов, центробанков, министерств обороны, правоохранительных органов и спецслужб. Основные направления сотрудничества: обмен разведывательной информацией и пресечение финансирования терроризма.

Таким образом, участие Пекина в антитеррористической коалиции помогло преодолеть серьезный кризис в китайско-американских отношениях. Налажен новый важный канал взаимодействия, стабилизирующий двусторонние отношения. Примечательно, что вскоре после демонстрации солидарности с США Китай вступил в ВТО, чему Вашингтон упорно сопротивлялся на протяжении 15 лет.

Одновременно китайская дипломатия стремится использовать сотрудничество в сфере антитеррора для решения приоритетных проблем страны. В частности, добиться от американцев признания борьбы Китая с уйгурскими террористами в Синьцзяне в качестве неотъемлемой части усилий мирового сообщества по противодействию международному терроризму. Логика Пекина проста: Китай сам является жертвой терроризма, движение за создание государства Восточный Туркестан связано с международным терроризмом, который маскируется под борцов за свободу вероисповедания, права человека и самоопределение национальных меньшинств, террористов нельзя делить на "плохих" и "хороших". Наглядным подтверждением террористической деятельности подпольных уйгурских группировок в Китае считают убийство 29 июня 2002 года в Бишкеке первого секретаря Посольства КНР в Кыргызстане Ван Цзяньпина.

Однако, судя по всему, Вашингтон не спешит реагировать на заходы китайцев. В США в принципе допускают, что на стороне талибов в Афганистане действительно воевали китайские уйгуры, но по-прежнему настаивают на необходимости соблюдать законные права нацменьшинств.

Несмотря ни на что, Пекин не опускает руки. В последнее время в КНР все чаще звучат слова о том, что подрывную деятельность тайваньских, тибетских и уйгурских сепаратистов, а также активистов секты "Фалуньгун" следует рассматривать через призму новых вызовов и угроз национальной безопасности Китая. Таким образом, Америке предлагается по-новому взглянуть на известные вещи, в то время как сам Китай многие угрозы склонен оценивать по-старому.

Вызовы, угрозы и контрмеры

В официальных отчетах и заявлениях Китая международное положение страны оценивается как наиболее благоприятное с момента образования КНР в 1949 году. Однако вряд ли приходится сомневаться, что для себя китайцы сделали вывод об ухудшении внешнеполитической обстановки. В Пекине не верят утверждениям, согласно которым борьба с терроризмом отныне становится глобальным приоритетом современной эпохи. Мир по-прежнему неспокоен, а это значит, что новые, нетрадиционные вызовы и угрозы не заменили старые, традиционные, а просто добавились к ним.

Главная реальная угроза безопасности КНР, как доверительно говорят китайские эксперты, конечно же, исходит от США, которые последовательно реализуют стратегию сдерживания Китая. Именно этой цели подчинены беспрецедентные усилия администрации Дж. Буша по окружению Китая. Взаимосвязанные компоненты таких усилий, как считают в Пекине, — планы по созданию Национальной системы противоракетной обороны (НПРО) и системы противоракетной обороны театра военных действий в Азии с подключением к ней Тайваня, а также линия Вашингтона на наращивание военного сотрудничества с Тайбэем, укрепление американо-японского союза и поощрение более активной военной политики Токио, формирование двусторонних и многосторонних механизмов консультаций по вопросам безопасности с рядом стран Азии и Тихого океана, закрепление военного присутствия США в Афганистане, Пакистане и Центральной Азии.

Разумеется, в Пекине по-прежнему вызывают подозрения намерения Японии и Индии, обеспокоены ситуацией на Корейском полуострове, взрывным потенциалом территориальных споров в Южно-Китайском море, индийско-пакистанским конфликтом, сохраняющейся нестабильностью в Афганистане. Но угрозы вооруженного столкновения с участием Китая указанные страны и очаги напряженности не несут. Другое дело — Вашингтон, своими действиями подрывающий глобальную стратегическую стабильность, провоцирующий обострение ситуации вокруг центральной для Китая тайваньской проблемы и нарушающий баланс сил в Центральной Азии.

Разумеется, китайцы признают, что характер угроз в новую эпоху изменился, и готовы вместе с другими членами международного сообщества вести поиски эффективного противоядия. Вместе с тем, поскольку, по их мнению, основные приоритеты человечества — мир и развитие, то отсутствие таковых и представляет собой главную угрозу международной безопасности. Эта проблема, как полагают в Пекине, должна разрешаться на основе создания нового справедливого международного политического и экономического порядка. И здесь вновь понятно, кто этому мешает.

Триединая задача, вытекающая из внешнеполитической стратегии КНР, формулируется следующим образом: способствовать модернизации Китая, завершить великое дело объединения Родины, содействовать миру и развитию во всем мире. На пути реализации всех трех задач, убеждены китайские аналитики, стоит гегемонистская политика США.

Сегодня Пекин не заинтересован в конфронтации с Вашингтоном. Более того, именно от сотрудничества с США во многом зависит успех экономического развития КНР, перспектива превращения Китая в могучее, процветающее государство. Но и сидеть, сложа руки, он, судя по всему, не намерен. Произведя переоценку вызовов и угроз своей безопасности, Пекин активно корректирует внешнеполитический курс, предпринимая более или менее заметные контрмеры.

Прежде всего это касается усилий китайской дипломатии по мобилизации потенциальных союзников. Китай укрепляет стратегическое партнерство с Россией, установил добрососедские отношения со всеми без исключения странами по периметру собственных границ, сохранил верность партнерским отношениям с Пакистаном, играет более активную и конструктивную роль в послевоенном восстановлении Афганистана, наращивает сотрудничество с государствами Центральной Азии, поддерживает нормальные отношения с Ираном, повысил внимание к Юго-Восточной Азии, выступил с инициативой создания к 2010 году зоны свободной торговли Китай — АСЕАН, энергично работает в формате "восточноазиатской тройки" и АСЕАН+3.

Второе — нейтрализация потенциальных противников. Китай пошел на улучшение отношений с США, укрепляет связи с ЕС, прекратил антинатовскую риторику, делает шаги навстречу Японии, выступает за развитие диалога и сотрудничества с Австралией, договорился о налаживании конструктивных отношений с Индией.

Третья новация — обновление подходов к ряду международных проблем. Китай дистанцировался от однозначной поддержки Пакистана в его конфликте с Индией, занял более взвешенную позицию по кашмирской проблеме, призывает стороны решать споры мирным путем. Активизировалась и ближневосточная политика Пекина, в частности, повысился его интерес к международным усилиям по урегулированию палестино-израильского конфликта.

В-четвертых, КНР решительно подключается к новым многосторонним диалогам и механизмам сотрудничества, отказавшись от прежнего предпочтения методам двусторонней дипломатии. В отличие от прошлых лет, сегодня Пекин выражает готовность направлять свои подразделения для участия в операциях по поддержанию мира, развивать оперативное сотрудничество в борьбе с терроризмом, участвовать в многосторонних военных учениях.

Указанные шаги повышают авторитет Китая в мире, расширяют ему свободу маневра, укрепляют его возможности влиять на ход событий, в том числе и на ситуацию в Центральной Азии. Но, пожалуй, самые большие надежды Пекин связывает с Шанхайской организацией сотрудничества (ШОС), в состав которой на момент ее создания в июне 2001 года вошли Китай, Россия и все основные государства региона: Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан и Узбекистан.

Дух новой эпохи должен быть "шанхайским"

Для китайской дипломатии ШОС — абсолютно новое начинание. Впервые в своей истории КНР не просто участвует в формировании международной организации, но и играет в ней ведущую роль. Конечно, имеется опыт ООН, где Китай, как один из триумфаторов Второй мировой войны и одно из государств-основателей, пользуется привилегиями постоянного члена Совета Безопасности, но не следует забывать, что в 1945 году это был другой, гоминьдановский Китай, да и Организация Объединенных Наций создавалась с иными задачами и с другим размахом.

Важен не только поворот Пекина к многосторонним формам международного общения, к которым он на протяжении десятилетий относился настороженно. Инициировав учреждение ШОС, Китай заявил о себе как о ключевой региональной державе, способной взять на себя ответственность за поддержание (во взаимодействии с другими странами) военно-политической стабильности и развитие экономического сотрудничества в Центральной Азии.

Экспансия исламского экстремизма и дестабилизирующее влияние афганского фактора в 1990-е годы обострили ощущение дефицита региональной "крыши", которая обеспечивала бы мир и безопасность в Центральной Азии. На фоне неспособности СНГ и Договора о коллективной безопасности (ДКБ) играть реальную роль в делах этого региона появились иные волонтеры: США и НАТО. Свои услуги предложила и ОБСЕ: в декабре 2001 года в Бишкеке состоялась Конференция по вопросам безопасности и стабильности в Центральной Азии. В этих условиях Китай как никогда заинтересован в форсировании процессов по созданию системы региональной безопасности при участии Пекина (а еще лучше, под его управлением) пока здесь не произошли новые катаклизмы или пока такую систему внерегиональные силы не насадили сверху. Ни то, ни другое китайцев не устраивает. А вот Россия, за которой КНР с началом антитеррористической операции в Афганистане окончательно признала право считать Центральную Азию зоной своих интересов, рассматривается как естественный единомышленник и партнер: в одиночку гарантировать безопасность в регионе Пекин не может, да и не хочет. Именно поэтому ШОС для Китая важна как безальтернативная структура, где бы обсуждались и решались вопросы региональной безопасности. Заявка куда более серьезная, нежели чисто техническое взаимодействие в борьбе с терроризмом.

По сути ШОС началась, хотя это и может показаться парадоксом, с договоренностей между пятью странами региона по деликатным военно-политическим вопросам — с подписания в 1996 году Соглашения об укреплении доверия в военной области в районе границы и в 1997 году — Соглашения о сокращении вооружений и вооруженных сил в районе границы. В дальнейшем разоруженческая составляющая выделилась в самостоятельное направление сотрудничества приграничной "пятерки", но идея об укреплении взаимного доверия оказалась настолько плодотворной, что дала хорошие всходы. Появился даже новый термин — "шанхайский дух", характеризующий атмосферу доверительного партнерства.

Идеология ШОС была побочным продуктом закономерного развития российско-китайских отношений. Тем не менее в Пекине ее выводят из новой концепции безопасности, сформулированной Китаем в 1997 году: "взаимное доверие, взаимная выгода, равенство и взаимодействие". Взаимное доверие подразумевает отказ от идеологических предрассудков, менталитета "холодной войны" и политики с позиции силы. Принцип взаимной выгоды предполагает, что в условиях глобализации все страны должны уважать интересы безопасности друг друга, всеобщая безопасность может быть достигнута только путем признания общих интересов. Равенство подразумевает равное участие в делах международного сообщества всех стран, независимо от их размера и мощи, а также отказ от гегемонизма и вмешательства во внутренние дела суверенных государств. Принцип взаимодействия предполагает урегулирование разногласий исключительно на основе мирных переговоров. Это и есть "шанхайский дух".

После дезинтеграции СССР в Центральной Азии образовался зияющий политический и экономический вакуум. Как говорится, свято место пусто не бывает, и его стал быстро заполнять Китай. В то же время Пекину не с руки наступать на пятки Москве, стремящейся сохранить Центральноазиатские государства СНГ в орбите своего влияния. Более того, в условиях стратегического партнерства Россия может помочь Китаю "узаконить" его проникновение в Центральную Азию. В этом контексте ШОС нужна Китаю еще и как арена согласования интересов КНР и России в регионе, как способ не допустить возникновения трений между двумя державами.

Общемировая тенденция экономической регионализации не обошла стороной и Центральную Азию. Создание ЕврАзЭС, ЦАС, продвижение проекта возрождения Великого шелкового пути — все это указывает на то, что условия для ускорения региональной интеграции уже созрели. Китай, этот наливающийся силой экономический гигант, хотел бы, чтобы деловое сотрудничество в Центральной Азии развивалось под его патронажем. В этом смысле ШОС могла бы стать идеальной площадкой.

Наконец, ШОС — средство воздействия на внутреннюю и внешнюю политику Центральноазиатских стран, в частности на их позицию по проблеме уйгурского сепаратизма. Так, Китай активно выступает за то, чтобы взаимодействие государств-участников ШОС в борьбе с терроризмом в рамках создаваемой региональной антитеррористической структуры как можно скорее перешло в практическую плоскость. В Декларацию глав государств ШОС, подписанную 7 июня 2002 года в Санкт-Петербурге, включено принципиально важное положение о создании "механизма взаимного информирования и поиска общих точек зрения по внешнеполитическим вопросам, представляющим взаимный интерес, в том числе в рамках международных организаций и форумов, включая ООН"8.

Характерный китайский стиль в работе по формированию ШОС позволяет разглядеть некоторые особенности мышления политической элиты современного Китая. Ее подходы к этой структуре в определенном смысле раскрывают прообраз многополярного мира, новой концепции безопасности, нового международного политического и экономического порядка, который раньше выглядел слишком абстрактно. Сегодня эти отличительные черты в китайском понимании более осязаемы: участие Пекина в принятии всех решений на первых ролях, одновременное и равновеликое противодействие посягательствам на суверенитет и территориальную целостность как со стороны террористов-сепаратистов, так и со стороны гегемонистов, пресечение мероприятий, трактуемых Китаем как угроза его безопасности, приоритет экономическому сотрудничеству и пренебрежение контактами в области прав человека.

* * *

Итак, для Китая ситуация в Центральной Азии за последний год существенно изменилась. Исчезли условия для продолжения Пекином привычного стратегического курса "пусть на востоке напряженно, зато на западе спокойно". Тыл стал вторым фронтом. Китай вынужден искать новые пути обеспечения безопасности и реализации своих интересов. Поэтому, видимо, следует ожидать дальнейшей активизации внешней политики КНР, неортодоксальных дипломатических ходов, несвойственных прежней модели внешнеполитического поведения Пекина. Ясно одно: он и впредь будет стремиться играть весомую роль в центральноазиатских делах, противодействуя усилению влияния в регионе внерегиональных "игроков".

Что же касается России, то новый расклад сил в Центральной Азии и подправляемая "по ходу пьесы" политическая линия Китая предоставляют нам очевидные преимущества. Одно из них, может быть, самое важное — сохранение на обозримую перспективу заинтересованности Пекина в тесном сотрудничестве с Москвой — как в двустороннем плане, так и в рамках ШОС.


1 См.: Ходжаев А. Захват Цинским Китаем Джунгарии и Восточного Туркестана. Борьба против завоевателей. В кн.: Китай и соседи в новое и новейшее время / Под ред. С.Л. Тихвинского. М.: Наука, 1982. С. 153—202.
2 См.: Галенович Ю.М. "Белые пятна" и "болевые точки" в истории советско-китайских отношений". Т. 1. М.: ИДВ РАН, 1992. С. 108—147.
3 См.: True Nature of "East Turkistan" Forces // China Daily, 22 January 2002.
4 См.: Alibekov I. Violence in Kyrgyzstan Hints at Uighurs’ Woes // EurasiaNet, 11 July 2002.
5 См.: True Nature of "East Turkistan" Forces.
6 См.: Yuan Jing-dong. The War on Terrorism: China’s Opportunities and Dilemmas // CNS, 25 September 2001.
7 [www.fmprc.cn], 20 September 2001.
8 Декларация глав государств-членов Шанхайской организации сотрудничества [www.mid.ru].

SCImago Journal & Country Rank
  •  Печать по госту  Изготовление печатей и штампов. Гильдия издателей периодической печати штамп66.рф
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL