СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ КАК "ВНУТРЕННЕЕ ЗАРУБЕЖЬЕ" РОССИИ

Вячеслав АВЬЮЦКИЙ


Вячеслав Авьюцкий, сотрудник Центра геополитических анализов и исследований, преподаватель геополитики в Высшей школе менеджмента (Париж, Франция)


В 1990-е годы Северный Кавказ1 стал не только постоянной темой международных средств массовой информации и политических дискуссий, но и неотъемлемым идентификационным элементом постсоветской России. "Вулканическая" геополитика этого региона создала принципиально новое виртуально-географическое пространство, не вписывающееся в традиционную российскую логику, а его противоречивые геополитические образы деформируют привычные фольклорные клише, свойственные "отсталой и недоразвитой" периферии. В политическом дискурсе можно встретить такие яркие формулы, как "просыпающиеся вулканы"2, "храм ненависти"3, "раковая опухоль", "метастазы сепаратизма" или же "черная дыра", которые выражают неопределенность, непонимание специфики Северного Кавказа и ощущение надвигающейся опасности.

Критическая геополитика, базирующаяся на отказе от различия между физическим и концептуальным пространством, сочетает использование политической экономии и геополитической практики, культурологии и народной геополитики, видовой идентичности и геополитического дискурса, психоаналитики и геополитического воображения, телекоммуникационных сетей и геополитических киберорганизаций, кибернетических войн и виртуальной геополитики, глобализации и реструктурирования геополитических регионов4.

На смену модернистской "гео-графии" приходит постмодернистская "инфо-графия". Группы людей все интенсивнее интегрируются в глобальные сети, в то время как ускоряющееся пространство потоков размывает традиционное разделение между местным, национальным и глобальным5.

Из всего вышесказанного необходимо сделать несколько выводов. Прежде всего, Северный Кавказ следует рассматривать не только как одну из российских иноэтничных периферий. Он также является периферией Ближнего Востока и исламского мира. С конца 1970-х годов этот мир, Ближний Восток и Северный Кавказ охвачены едиными транснациональными процессами, среди которых, в частности, выделяются реисламизация и радикализация.

В поисках идеальной границы России6

Российская империя и Советский Союз не выполнили на Северном Кавказе основную имперскую задачу: интеграцию этнических и религиозных меньшинств в централизованную политическую структуру. В результате Кавказской войны, проходившей в XIX веке, северокавказских горцев изолировали в "округах-резервациях" под бдительной охраной линейных казаков, местные этносы были юридически исключены из политической системы империи. Получив статус "инородцев", они если не были полностью лишены российского подданства, то, по крайней мере, считались подданными с ограниченными правами и свободой передвижения (впрочем, как и русские крепостные до 1861 г.). Они не служили в армии, имели особое налогообложение, им предоставили право использовать адаты и шариат. Де-факто "горские округа" были внутренним зарубежьем, архипелагом чужеродных анклавов в славянском море.

В 1920-х годах советская власть попыталась включить северокавказских горцев в Закавказскую федеративную советскую социалистическую республику (ЗФССР). Для этого горские этносы объединили в два полиэтнических образования — Горскую АССР и Дагестанскую АССР, которые затем могли бы войти в состав ЗФССР. Однако этнонационализм и конкуренция элит в ГАССР и противостояние армян и азербайджанцев в ЗФССР привели к фрагментации этих двух республик7. Горские автономии, осколки ГАССР и Дагестан остались в составе РСФСР. Ни присоединение Дагестана к Азербайджану, ни интеграция других северокавказских автономий в Грузию по абхазской модели не были приемлемы для советского руководства, озабоченного сохранением геополитического равновесия в Закавказье. Москва решила не осложнять обстановку и сохранить горские автономии в составе РСФСР.

Не следует забывать, что в 1920—1950-е годы южные границы РСФСР значительно изменились. В 1920-х годах Центр выделил из нее часть Южной Сибири, казахские степи и Среднюю Азию, создав на этой территории пять союзных республик. "Национальное размежевание" в Средней Азии и объединение горцев в ГАССР — часть единой стратегии "русификации России", которая реализовывалась путем отсоединения проблемных (исламских), бывших инородческих земель.

Кульминацией конфликта с северокавказским "внутренним зарубежьем" стала депортация в Казахстан и в Среднюю Азию (1943—1944 гг.) четырех горских этносов (карачаевцев, балкарцев, чеченцев и ингушей), обвиненных в сотрудничестве с оккупантами. Сама депортация — признание неудачи политики советизации, которую Москва проводила в регионе с 1920-х годов.

В 1957 году "наказанные народы" стали возвращаться в родные края. После тринадцатилетней ссылки чеченцы, закаленные испытаниями, приобрели этнополитическую зрелость "псевдонации" и переросли статус "автономного российского этноса", который продолжал устраивать других северокавказцев. Не случайно в 1990 году Чечено-Ингушетия первая в регионе потребовала предоставить ей статус союзной республики. Чтобы ослабить позиции Ельцина, в рамках новоогаревского процесса Горбачев заключил тактический союз с тогдашним чеченским лидером Завгаевым и татарстанским президентом Шаймиевым, пообещав предоставить такой статус Чечено-Ингушетии и Татарстану. Таким образом, уже в августе 1991 года Чечено-Ингушетия могла быть выделена из РСФСР на абсолютно конституционной основе — так же, как Средняя Азия и Казахстан отсоединились в 1920-х годах, а Горская АССР и Дагестан имели возможность это сделать в тот же период.

Формирование "буферного пояса"

После 1957 года чеченцы играют роль катализатора возрождения всех северокавказских этносов. По некоторым оценкам, в ходе депортации погибло около 40% от общего числа чеченцев. Однако, несмотря на столь огромные потери, они становятся количественно одним из самых быстрорастущих этносов региона. Высокая доля молодежи объясняет повышенную политическую и религиозную активность чеченцев не только в период перестройки, но и значительно ранее. Например, молодежь стала питательной средой для "параллельного ислама" и суфийских братств в Чечено-Ингушетии. В ссылке чеченцы не только сохранили свои структуры, но и создали новые, более радикальные вирды (суфийские братства), например вирд Вис-Хаджи Загиева.

В 1968 году в Чечено-Ингушетии насчитывалось около 30 вирдов, только в Ачхой-Мартане их было пять, а в селе Самашки Ачхоймартановского района действовала подпольная кораническая школа. Члены вирда Вис-Хаджи Загиева отличались особым экстремизмом. Они неоднократно препятствовали изучению русского языка, распространяли слухи о скором возобновлении газавата против русских и других неверных8. В 1970—1980-е годы суфийские братства продолжали действовать подпольно, причем иногда при попустительстве местных властей.

Особенность этнополитических процессов на Северном Кавказе — тесное переплетение религиозного возрождения с "вызреванием" новых этнических идентичностей (переход от этноса к псевдонации). Достаточно упомянуть роль суфийского ордена Кадирия, который в августе — сентябре 1991 года стал движущей силой чеченской "революции", или же роль Партии исламского возрождения в мобилизации карачаевцев в 1991—1992 годах.

С 1991 года этноконфликты на Северном Кавказе становятся непременной составляющей региональной геополитики, а этносы, ведомые этнопартиями, — геополитическими акторами первой величины. Вообще-то для региона характерны два вида конфликтов: этнотерриториальный и этнополитический. Специалист по этноконфликтологии В.А. Авксентьев определяет последний как "проявление, обнаружение существующего в обществе этнического раскола через механизмы политической деятельности", отмечая, что основной причиной этих конфликтов являются "противоречия между политическими статусами этнических групп"9. Например, чеченский конфликт прежде всего этнополитический. Определенная часть чеченского этноса не согласна со статусом, который предоставлен ему Российской Федерацией (республика — субъект Федерации с определенной долей автономии в экономической и политической области), и претендует на статус нации, что предусматривает два варианта. Либо Чечня и Российская Федерация формируют двусубъектное государство, что нереально из-за непреодолимого разрыва в "весовых категориях" субъектов, либо Чечня создает независимое государство, что категорически отвергается в настоящий момент российским руководством, большинством россиян и частью самих чеченцев.

При отделении Чечни неизбежно возникнет вопрос о границах. Вполне возможно, Москва потребует вернуть России два северных района (Наурский и Шелковской), включенных в состав Чечено-Ингушетии в 1957 году, где до сих пор живут терские казаки. Вероятно, надтеречные чеченцы (Надтеречный район), традиционно ориентирующиеся на Москву, захотят присоединиться к России. С этого момента чеченский конфликт трансформируется в этнотерриториальный. Такой тип конфликтов наиболее проблематичный. В.А. Авксентьев отмечает, что "конфликт из-за территории между двумя этносами не может быть окончательно разрешен, пока существуют сами этносы", предлагая все же некоторые пути урегулирования: временную передачу спорной территории под контроль третьей силы, взаимное добровольное и организованное переселение людей с целью изменения этнической структуры территории, новое территориально-государственное размежевание10.

Наиболее мощный конфликтный узел сложился на севере Дагестана. Причины тому: миграция дагестанских горцев на равнину, возвращение чеченцев-аккинцев, частичная депортация кумыков из-под Махачкалы, переселение аварцев и даргинцев, перемещенных в 1944—1957 годах в Чечню. В конфликты вовлечены ногайцы, терские казаки, даргинцы, кумыки, чеченцы-аккинцы, аварцы и лакцы. Северный Дагестан живет в режиме парового котла на пределе расчетной мощности, выплескивающего, в частности, в Ставропольский край русских, равнинных даргинцев и ногайцев. При этом усиливается этнополитическое влияние аварцев, которым пытаются противостоять кумыки.

Более внимательный анализ этого эпицентра этнической сейсмичности всего Северного Кавказа и прилегающих регионов показывает его тесную взаимосвязь с Чечней. "Переходником" в этом служат чеченцы-аккинцы, считающиеся одним из 14 коренных этносов Дагестана. За последнее десятилетие число аккинцев возросло с 57,9 тыс. в 1989 году до 105 тыс. в 1998-м (в основном за счет беженцев из Чечни)11.

Им удалось частично удовлетворить свои требования относительно территориальной реабилитации. Они добились возвращения в Новолакский район, откуда их депортировали в 1944 году. В Хасавюрте, где они составляют треть населения, аккинцы борются за власть с аварцами, которым все же удалось выбрать своего кандидата на пост мэра. В 1997 году под влиянием масхадовской Чечни часть аккинской общины радикализируется, в то же время в Грозном все чаще говорят о "малой Ичкерии", подразумевая Северный Дагестан. Серия терактов, совершенных от имени аккинской политической организации "Меч Джихада", усилила подозрительность к аккинцам со стороны Махачкалы.

Когда Шамиль Басаев и Мовлади Удугов создали Конгресс народов Чечни и Дагестана, цель которого — создание исламского (шариатского) государства на территории этих двух республик, аккинцев вместе с дагестанскими ваххабитами стали рассматривать как одну из сил реализации этого проекта. После вторжения боевиков Басаева и Хаттаба в Дагестан (август — сентябрь 1999 г.) соотношение сил на севере этой республики изменилось не в пользу аккинцев, которые, кстати, сделали все возможное для сохранения нейтралитета. Однако, несмотря на уменьшение активности аккинцев в 1999—2000 годах, аккинская проблема не исчезла, более того, после прибытия новых беженцев из воюющей Чечни она обострилась. Дальнейшее увеличение количества чеченцев на севере Дагестана может поставить под вопрос зыбкое доминирование аварцев и вызвать новую эскалацию конфликтов. Гражданское население Чечни продолжает покидать предгорья, ставшие местом постоянных стычек, и заселяет территории, соседствующие с Чечней, в основном Ингушетию и Северный Дагестан. После того как весной 2002 года несколько десятков тысяч чеченских беженцев решили остаться на постоянное жительство в Ингушетии, можно считать, что она частично "чеченизируется". Конечно, пока еще преждевременно говорить о "чеченизации" Дагестана, однако нельзя исключать новый виток аккинской проблемы, особенно в Хасавюртовском районе республики.

Формирование в соседних регионах "ближней" диаспоры подтверждает виртуальность границ Чечни. Чеченский этнос географически "растекается", расширяя свое этнопространство не только в западном и восточном направлениях, но и на юг — в Ахметовский район Грузии. Однако северокавказские этносы и закавказские нации мигрируют главным образом на юг России, который лучше перенес экономический кризис и сохранил относительную политическую стабильность. Но сам факт появления мигрантов обострил межэтнические противоречие и реанимировал старые конфликты12. В 1989—1997 годах Краснодарский край принял 790 тыс. мигрантов, Ростовская область — 480 тыс., Ставропольский край — 360 тыс.

В первой половине 1990-х годов большую часть мигрантов составляли славяне. Однако после пика военных действий в Чечне и значительного сокращения числа славянских общин в Закавказье, Дагестане, Чечне и Ингушетии доля кавказцев и северокавказцев в миграционном потоке на юг России стала возрастать.

В некоторых пограничных регионах доля русских значительно сократилась, например в восточных районах Ставропольского края, прилегающих к Дагестану и Чечне. В частности, в конце 1990-х годов они составляли всего треть населения в Нефтекумском районе, в котором доминируют ногайцы, туркмены и даргинцы. Администрация края отмечала, что внутренняя миграция русских, покидающих восточные районы, приобрела тревожный масштаб.

Не менее напряженная ситуация сложилась и в районе Большого Сочи (Краснодарский край), прилегающего к Абхазии. За последнее десятилетие доля армян в этническом составе населения этого района значительно возросла вследствие миграции из соседней Абхазии и Армении.

Целая серия этнических мини-конфликтов отмечалась на юге России, в особенности затронув Ставропольский и Краснодарский края. В отличие от крупных межэтнических конфликтов на Северном Кавказе, в Абхазии и Южной Осетии, которые неоднократно перерастали в более или менее длительные локальные войны или же принимали форму мощных и кратких вооруженных столкновений, мини-конфликты на юге России характеризуются слабой интенсивностью. Они менее известны, хотя большинство из них способствуют геополитическому расширению северокавказского конфликтного поля.

На юге России есть две конфликтные территории, непосредственно прилегающие к Северному Кавказу и Закавказью: кубанская (Краснодарский край) и ставропольская.

На Кубани большая часть конфликтов была сконцентрирована на узкой полосе черноморского побережья, между Таманью и Адлером. В 1989—1992 годах противостояние между шапсугами и местными властями, а также между русскими и армянами отмечено в Лазаревском и Туапсинском районах. В 1991—1995 годах в Крымском районе были конфликты между турками-месхетинцами и казаками, в 1993-м зафиксирован конфликт между казаками и курдами. Однако наиболее острой оказалась серия конфликтов между казаками и армянами в 1992—2000 годах в Краснодаре, Армавире, Тимашевске, в Темрюкском и Анапском районах. "Побочный" конфликт в этой серии — столкновение между греками и армянами в Адлере (район Большого Сочи) в апреле 1994 года13.

Основная конфликтная зона Ставрополья — восточная и южная части края. Слабые локальные конфликты в 1991—2001 годах отмечались между ногайцами и русскими в Нефтекумском, Степновском и Левокумском районах. Столкновения между даргинцами и ногайцами имели место в августе 1999 года в селе Иргаклы Степновского района и в марте 2000 года в Махмуд-Мектебе Нефтекумского района. В мае 1999 года в локальных конфликтах приняли участие туркмены и ногайцы в селе Тукуй-Мектеб этого же района, а русские и туркмены в Кендже-Кулак Туркменского района (январь 2001 г.)14.

В 1994—1999 годах серия конфликтов в ряде районов края противопоставила казаков и ставропольских чеченцев. Эти конфликты можно скорее рассматривать как резонанс событий, связанных с Чечней и с рейдом боевиков Ш. Басаева в Буденновск в июне 1995 года, нежели как результат локальных этнопротиворечий. В 1990-х годах конфликты между армянами и русскими в Георгиевском районе и на Кавказских Минеральных Водах были менее интенсивными и более редкими, чем в соседнем Краснодарском крае. Слабое противостояние между казаками и месхетинскими турками в Курском районе зарегистрировано в конце 1990-х годов.

Конфликты на юге России — следствие территориализации и коренизации северокавказских и кавказских диаспор в русском этническом массиве. В этом сложном процессе выделяется несколько этапов: спонтанное или запланированное прибытие этнической группы на новое место с иноэтническим большинством — ее внутренняя консолидация (этнопрофессиональная специализация и экономическая солидарность) и диаспоризация (налаживание связей с исходным этносом) — территориализация (географическая концентрация диаспоры в сельской местности или формирование этнопроизводственной цепи производство — транспортировка — сбыт продукции в городе) — формирование этнополитических анклавов (создание национально-культурных автономий) — выдавливание доминирующих этнических групп (через мини-конфликты). Подобный сценарий уже реализован на востоке Ставрополья, находится в процессе реализации в зоне Кавказских Минеральных Вод, а также на черноморском побережье и на прилегающих территориях Краснодарского края.

В результате миграционных процессов обозначилась особая зона — "буферный пояс" — шириной в 50—150 километров, отделяющий Северный Кавказ и Закавказье от Юга России. Он характеризуется отсутствием численно доминирующей этнической группы и хаотически меняющимся национальным составом населения. Эта промежуточная зона разделяет высококонфликтный (северо-)кавказский выступ "кризисной дуги", вытянувшейся от Балкан до китайского Синьцзяна, и южное продолжение "этнической России", которая не совпадает с рубежами Российской Федерации.

Русские превращаются в одну из многих этнических групп "буферного пояса" с неопределенной этнической идентичностью. Модель борьбы за землю, характерная для северокавказцев на протяжении веков, переносится на равнину. Однако ныне она более интенсивна, потому что земля на равнине исторически не идентифицирована и принадлежит одновременно всем и никому, в то время как в горах каждый ее клочок вписан в историческую память этноса. На востоке Ставрополья воспроизводится ситуация, которая в 1950—1960-е годы наблюдалась на севере Дагестана, где среди кумыков, ногайцев и русских обосновывались аварцы и лакцы. Только в Ставропольском крае роль миграционного вектора играют не аварцы, а даргинцы, которые во время раздела северодагестанской равнины оказались обделенными под давлением более энергичных аварцев.

"Тихая" теократизация

Нам остается проанализировать радикализацию и политизацию ислама на Северном Кавказе. Возрождению ислама и проблемам исламского фундаментализма, известного как "ваххабизм" (в основном в Дагестане и в Чечне) посвящено большое количество исследований. В политическом дискурсе московского истеблишмента и северокавказской элиты термин "ваххабизм" используется как синоним исламизма, исламского радикализма и фундаментализма. Само использование этого термина свидетельствует об иностранном происхождении северокавказского "ваххабизма", импортируемого из Саудовской Аравии, для того чтобы оторвать от России важный стратегический регион. В то же время власти выражают благожелательное отношение к суфийским братствам, которые объявили войну "ваххабитам". Политики и журналисты обычно не прибегают к термину "суфии" ("мюриды"), а предпочитают называть их "традиционалистами", то есть сторонниками традиционного, исторического, "местного" ислама, хотя суфизм тоже был "импортным продуктом".

Не следует забывать, что на Северном Кавказе суфизм (мюридизм) был и остается радикальной псевдореволюционной доктриной, направленной на создание шариатского государства. В своей конечной цели (исламизация всех сфер жизни в строгом соответствии с шариатом) и в средствах (джихад) суфизм мало отличается от ваххабизма. На Кавказе суфизм неоднократно служил идеологической базой джихада. Достаточно вспомнить имама Шамиля, который активно использовал суфизм для мобилизации мусульман под знамя джихада. В начале 1920-х годов его последователь Узун-Хаджи, предпринявший очередную попытку создать имамат, заявлял, что все, кто пишет слева направо, то есть владеющие русской грамотой, должны быть повешены.

Современные суфийские шейхи Дагестана и Чечни, избегающие джихадской лексики, заявляют об опасности "ваххабизма", решительно выступая против сепаратизма. Однако в действительности они укрепляют свой контроль не только над официальными структурами ислама (духовными управлениями мусульман), но и активно вмешиваются в политическую жизнь республик (более трети дагестанских парламентариев — члены суфийских братств). Лидер дагестанских суфиев Саид-Афанди неоднократно высказывался за полную исламизацию системы образования и постепенное введение в республике шариата15, который, кстати, отменили сравнительно недавно, в конце 1920-х годов.

Достаточно сравнить доктрины шейхов, живших в XIX — начале XX века, ныне интенсивно распространяемые официальными печатными органами ДУМ ("Нур-уль-Ислам", "Ас-Салам"), например, с книгой аятоллы Хомейни16, чтобы понять радикализм нынешних суфиев, постепенно, без резких движений и практически на виду у всех превращающих Дагестан в ближневосточное теократическое государство, идеологически близкое Ирану и Саудовской Аравии. Удивительна в данном контексте позиция Москвы. В обмен на поверхностную лояльность дагестанской элиты она закрывает глаза на теократизацию одного из 89 субъектов Федерации. По словам публициста Г. Магомедова, "через несколько лет суфизм, который сегодня на самом деле и является формой объединения дагестанских мусульман, приведет к значительно более радикальным последствиям, чем исламские экстремисты образца 1999 года"17.

После военной неудачи (август — сентябрь 1999 г.) часть "ваххабитов", возможно наиболее радикальная, покинула Дагестан, а "ваххабитская" деятельность была запрещена на всей территории Северного Кавказа. Однако "ваххабизм" как таковой не исчез ни в Дагестане, ни в других северокавказских республиках. История знает мало случаев исчезновения "революционной" религиозной идеологии под давлением исключительно силовых методов.

Определенный успех "ваххабизма" и легкость его распространения на Северном Кавказе объясняются простотой этой доктрины по сравнению с достаточно сложными суфийскими обрядами18. Несмотря на значительное распространение суфизма среди вайнахов и дагестанцев, эта доктрина считалась слишком "интеллектуальной" для широких масс, в то время как "ваххабизм" был в глазах мусульман действительно "народным". За несколько лет "ваххабитские" общины появились во всех северокавказских республиках, за исключением Адыгеи, и в Ставропольском крае, а суфии за 200 лет не смогли создать ни одного братства к западу от Ингушетии.

В конце 1990-х — начале 2000-х годов местные наблюдатели отмечали проникновение "ваххабитов" из Дагестана и Чечни в другие республики Северного Кавказа. Их общины действовали в Карачаево-Черкесии (поселок Московский около Усть-Джегуты), в Кабардино-Балкарии (Кызылбурун, Баксан, Нальчик, Хасанья, Кенже и Вольный Аул), в Северной Осетии (Чермен, Майский — Пригородного района, а также в Кировском, Ирафском, Дигорском и Моздокском районах), в Ингушетии (Малгобек), в Ставропольском крае (Тукуй-Мектеб и Каясула Нефтекумского района, Иргаклы Степновского района, Канглы Минераловодского района и Мирный Предгорного района)19. Можно отметить, что "ваххабизм" нашел питательную почву в "буферном поясе", например на территории Ставрополья, придав конфликтности региона новое измерение.

"Ваххабизм" пустил корни и в других регионах России, например в Татарстане, а межэтническая напряженность проявлялась, например, в Туве, Якутии и Бурятии. Однако Северный Кавказ — единственный регион Федерации, который интенсивно покидало русское население. Конфликтный потенциал этого региона многократно превосходит совокупность всех межэтнических противоречий, существующих на остальной части России.

Северный Кавказ встраивается в ближневосточную геополитику

До конца XIX века Северный Кавказ был частью Ближнего Востока, входя в зону влияния Османской империи и Персии. Во время Кавказской войны Порта всячески поддерживала сопротивление аварцев, чеченцев и черкесов российской армии. После 1864 года большинство черкесских племен, часть чеченцев и дагестанцев переселились в Турцию. После развала Османской империи многочисленные северокавказские диаспоры оказались за пределами Турции — в Сирии и в Иордании.

Во время перестройки северокавказские автономии восстановили культурные, политические и экономические связи со своими ближневосточными диаспорами. Наиболее интенсивные контакты существовали между дудаевской Чечней и чеченской диаспорой, которая была широко представлена в Генеральном штабе и в спецслужбах Турции, а также в Иордании: в парламенте, в королевской гвардии и в ближайшем окружении короля. Кроме того, первому чеченскому президенту удалось наладить связи с Саудовской Аравией, Кувейтом, Суданом, непризнанной республикой Северного Кипра, а также с Боснией. Уже осенью 1994 года транспортные самолеты национальной чеченской авиакомпании выполняли челночные рейсы по маршруту Хартум — Баку с необозначенным грузом, а бывшее советское оружие, закупленное Турцией в Восточной Германии, переправляли авиатранспортом через Битлис из турецкого Курдистана на азербайджанский военный аэродром Насосная (недалеко от Баку)20.

Северокавказская диаспора в Турции и Иордании участвовала в сборе средств для помощи дудаевцам, организовала лечение в турецких госпиталях раненых и принимала беженцев из Чечни. По инициативе диаспоры организовывались многочисленные манифестации в Стамбуле и Анкаре, предпринимались попытки оказать давление на правительство Турции, которое критиковало действия российской армии в Чечне. Кульминацией этой волны активности стал захват турецкими боевиками из организации "Внуки Шамиля" пассажирского корабля "Авразия" с российскими гражданами на борту (январь 1996 г.). Руководил этой группой некий Мохаммед Токчан, турок абхазского происхождения, в 1992 году воевавший в Абхазии, где он познакомился с Ш. Басаевым. В 2001 году Токчан вновь отличился, захватив в заложники постояльцев отеля "Софитель" в Стамбуле. Исламистские партии Турции использовали чеченскую тему для мобилизации сторонников. Российские источники отмечали присутствие боевиков из полувоенной организации "Серые волки" в Чечне в 1994—1995 годах. "Серые волки" официально запрещены турецкими властями и существуют полулегально на базе молодежных клубов "Идеалистские сердца" при ультрарнационалистической Партии национального действия. В марте 1995 года в ходе предвыборной кампании лидер Партии благоденствия Эрбакан заявил, что "война в Чечне, как и другие конфликты (Палестина, Кашмир, Босния), является частью джихада", призвав в своей предвыборной программе "освободить Азербайджан, Боснию и Чечню"21. В декабре 1995 года эта партия пришла к власти, а Эрбакан стал премьер-министром.

Особые связи чеченцы установили с Афганистаном и Пакистаном. Еще в апреле 1994 года чеченская делегация, возглавляемая Ш. Басаевым, посетила Афганистан, где провела переговоры с лидером исламистов Гульбуддином Хекматиаром о покупке "стингеров". Одновременно были установлены контакты с пакистанской межведомственной разведкой (ИСИ). Чеченцы встретились и с влиятельными пакистанскими военными, считавшимися покровителями талибов: министром внутренних дел генералом Насирулой Бабаром, министром обороны генералом Афтабом Шахбаном Мирани и начальником ИСИ Джавидом Ашрафом. После визита Басаева около сотни чеченцев прибыли для обучения методам партизанской войны в лагеря ИСИ около Хоста в Афганистане и в Марказ-и-Давар — в Пакистане. Осенью 1994 года ИСИ сформировала для отправки в Чечню несколько смешанных подразделений, в которые вошли чеченцы, афганские моджахеды и пакистанцы. Под руководством пакистанских офицеров эти отряды в декабре 1994 — январе 1995 года участвовали в защите Грозного, поддерживая радиосвязь со своим штабом в Пакистане. Из радиоперехватов моджахедов можно судить об атмосфере в Грозном во время штурма в январе 1995 года: "Зеленые флаги развеваются повсюду в городе, — сообщал в Пакистан один из офицеров, — свидетельствуя о высоком моральном уровне и сильном исламском духе, можно видеть моджахедов, молящихся в группах на улицах мусульманского Грозного, заваленного обломками. Многие из них держат Коран вместе со своим оружием. Слова "Аллаху Акбар" на арабском написаны иностранными моджахедами на хорошо просматриваемых местах. Моджахеды из "батальонов мучеников" носят на голове черные повязки и поклялись сопротивляться до конца"22.

Новый виток консолидации связей между Северным Кавказом и Ближним Востоком пришелся на вторую войну в Чечне (1999—2000 гг.). Накануне вторжения боевиков Басаева и Хаттаба в Дагестан Зелимхан Яндарбиев совершил поездку в ОАЭ, Катар и Саудовскую Аравию, где он искал средства на финансирование джихада. Кроме того, с призывом оказать соответствующую помощь обратились к нескольким исламистским организациям представители Грозного в Турции. В августе 1999 года лидер чеченских "ваххабитов" Абдул Малик получил 1 млн долларов от "Мирового фронта" бен Ладена, алжирского "Аль-Джамаа аль-Мусаллаха", палестинского Хамаза и ливийских религиозных деятелей в эмиграции.

Значительной была и роль иорданской диаспоры. По даннным МИД России, иорданское отделение Международной организации "Братья-мусульмане" с начала 1999 года собрало для Чечни около 20 млн долларов, а за первые 10 месяцев того же года йеменская партия "Объединение в защиту реформ" (Аль-Ислах) — 4,5 млн долларов23.

Однако наиболее важный фактор интеграции Северного Кавказа — формирование общерегиональной солидарности. В 1999 и 2000 годах египтяне и турки организовывали митинги протеста против действий российской армии в Чечне с требованиями оказать дипломатическое давление на Москву, а саудовские арабы, пакистанцы, иорданцы и алжирцы внимательно следили за развитием событий в "мусульманской Чечне". Северокавказцы в ответ реагировали на события в Палестине. Так, в октябре 2000 года, через две недели после начала второй интифады в Палестине, один из чеченских лидеров заявил: "Мы в любой момент готовы присоединиться к палестнискому джихаду. Несмотря на сложное положение в Чечне, наши сердца с палестинским джихадом". Чеченцы предложили послать в Палестину 150 боевиков24. Весной 2002 года, во время обострения ситуации в Палестине, серия спонтанных митингов с осуждением политики "сионистского государства Израиль" прошла в дагестанском городе Хасавюрте. Практически вся мусульманская пресса Дагестана заняла активную антиизраильскую позицию, отличающуюся от вялой нейтральности Кремля по отношению к арабо-израильскому конфликту.

Таким образом, можно констатировать, что вследствие активизации конфликтов расширяется виртуальная территория Ближнего Востока.

Халифат, бен Ладен и Чечня

Террористические акты, совершенные в Нью-Йорке и Вашингтоне 11 сентября 2001 года, изменили соотношение сил в Чечне. Это произошло, прежде всего, из-за нейтрализации афгано-пакистанского эпицентра в ходе военной операции антитеррористической коалиции под руководством Соединенных Штатов. После падения режима талибов и ухода бен Ладена в тень Вашингтон впервые признал, что между "Аль-Каидой" и чеченскими боевиками существуют тесные связи. Тем не менее речь идет не о двусторонних контактах, базирующихся на джихадской солидарности в планетарной борьбе против неверных, а о конкретном плане переустройства "исламской нации" (уммы) и создании халифата — всемирного исламского государства.

Выбор бен Ладеном Афганистана как места своей добровольной ссылки был продиктован вовсе не ностальгией по территории, где молодой исламист начинал свою карьеру под бдительным руководством шейха Аззама. Пуштунскую часть Афганистана террорист номер один предпочел по двум причинам: из-за неприступности зоны, которую так и не смогли покорить ни британские вооруженные силы, ни советская армия, и в связи с тем, что это был регион победоносного джихада. Бен Ладен осознал, что "исламская революция" в Иране утратила свой потенциал, а Саудовская Аравия из-за войны в Кувейте и американского военного присутствия не могла заменить иранцев. После победного шествия талибов и взятия ими Кабула центр "большого исламского круга" переместился в пуштунскую зону Афганистана25.

Стратегия бен Ладена заключалась в умелом использовании "ударных" исламистских движений в Фергане, Синьцзяне, Кашмире и Чечне для "раскачивания" крупных государств — соответственно Узбекистана, Китая, Индии и России. В эту крупномасштабную стратегию вписывается признание талибами масхадовской Чечни в начале 2000 года и присутствие арабских добровольцев (наемников), ветеранов афганской войны, в Чечне. В ноябре 2001 года, во время штурма Кундуза (север Афганистана) журналисты утверждали, что несколько сотен чеченцев, узбеков, уйгуров и пакистанцев защищали город от Северного альянса. И лишь в последний момент пакистанская разведка на самолетах эвакуировала оттуда большинство иностранцев. Позднее, в 2002 году, российские источники отмечали присутствие арабских членов "Аль-Каиды" среди чеченских боевиков в Панкисском ущелье (восток Грузии). США направили инструкторов для обучения подразделений грузинской армии методам борьбы с терроризмом. Разумеется, чеченские источники опровергли присутствие чеченцев в Афганистане и пребывание бойцов бен Ладена в Панкиси.

В настоящий момент нет возможности проследить модификацию сетевой структуры виртуального халифата бен Ладена после потери им афганского эпицентра, однако можно предположить, что стратегия "раскачивания" не изменилась. Под лозунгом джихада продолжаются конфликты в Кашмире и Чечне, а исламистские партии необычайно активны в Пакистане.

Впервые после 1945 года США и Россия смогли объединиться против общей опасности — исламского экстремизма. Еще в 1946 году американский дипломат Джордж Кеннан предупредил, что невозможно победить коммунизм военными средствами, предложив стратегию сдерживания. Подобная стратегия сейчас вновь используется США, но на сей раз против исламизма. В частности, она предусматривает изоляцию Афганистана от "ударных" отрядов мировой исламской революции, один из которых действует в Чечне.

Перспективы

Существует ли решение для чеченской проблемы? Ее невозможно решить ни на тактическом, ни на оперативном, ни даже на региональном уровнях. Только на уровне "большой стратегии" и через постмодернистскую геополитику, связывающую локальные ситуации с глобальными процессами, можно попытаться найти комплексное решение как для Чечни, так и для всего региона Северного Кавказа. Речь идет об адаптации российской традиции к местным условиям, что, кстати, уже происходит в Дагестане и частично в Карачаево-Черкессии, не допуская откровенного отказа от базовых принципов российской цивилизации, например теократизации того или иного субъекта России. Геополитический дрейф Северного Кавказа к Ближнему Востоку можно предотвратить не через повышенное военное присутствие, а на основе "идеологической реориентации" региона с южного на северное направление в результате увеличения степени цивилизационной гравитации российской модели. В глобальном плане речь идет о реконструкции "русскоэтнической" цивилизации, базирующейся на православии и русскости, в действительно "российскую цивилизацию", в которой мусульманская община сможет развиваться автономно от Ближнего Востока, создав свой российский ислам, по той же схеме, по которой исламские общины Западной Европы создают свой евроислам, вписывающийся в демократическую систему.


1 С геополитической точки зрения Северный Кавказ рассматривается как этногеографический регион, включающий зону расселения автохтонных северокавказских этносов: Адыгею, Карачаево-Черкессию, Кабардино-Балкарию, Северную Осетию, Ингушетию, Чечню и Дагестан. Несмотря на генетические связи абхаз и южных осетин с северокавказскими этносами, Абхазия и Южная Осетия традиционно включаются в состав Закавказья, а Ставропольский и Краснодарский края, Калмыкия и Ростовская область, в которых находятся значительные северокавказские диаспоры, автор этих строк объединяет в регион Юг России.
2 Кисриев Э. Дагестан — просыпающиеся вулканы // Северный Кавказ, Нальчик, январь 1999, № 4.
3 Лезвина В. Храм ненависти, тайны последней войны: Мертвые не ходят, или Мы их бьем — они крепчают // Ставропольская правда, 24 августа 2001.
4 См.: Tuathail G.O., Dalby S. Introduction: Rethinking Geopolitics. В кн.: Rethinking Geopolitics. Ed. by G.O. Tuathail and S. Dalby. London, New York: Routledge, 1998. P. 14.
5 См.: Tuathail G.O. Postmodern Geopolitics? The Modern Geopolitical Imagination and Beyond: В кн.: Rethinking Geopolitics. P. 27.
6 Согласно российскому историку Сергею Панарину, в отличие от реальной государственной границы, выраженной на английском как "border", "понятие boundary отвечает представлению о границе идеальной в том смысле, что ею охватываются все "близкие" по культуре, земле и крови. Упоминающийся кризис державной идентичности как раз способствует выходу на первый план этнической составляющей сознания… идеальная граница мыслится как внешний контур "территориального соответствия" социальной границы между этническими группами" (см.: Панарин С. Русскоязычные у внешних границ России: вызовы и ответы (на примере Казахстана) // Диаспоры, Москва, 1999, № 2—3. С. 142).
7 Для детального анализа истории ГАССР см.: Кониев Ю. Автономия народов Северного Кавказа, о зарождении, утверждении и развитии форм советской этнополитической государственности на Северном Кавказе. Орджоникидзе: Ир, 1973. 256 с.
8 См.: Авксентьев А. Ислам на Северном Кавказе. Ставрополь: Ставропольское книжное издательство, 1984. С. 156—157.
9 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология, в 2-х частях. Ч. 2. Ставрополь: Ставропольский государственный университет, 1996. С. 112.
10 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология, в 2-х частях. Ч. 1. Ставрополь: Ставропольский государственный университет, 1996. С. 39.
11 См.: Этнический состав населения РСФСР, по данным Всесоюзной переписи населения СССР 1989 года. М.: Госкомстат РСФСР, Издательство республиканского информационного центра, 1990. С. 128; Республика Дагестан. Данные о территории, географии и географическая структура [www.rd.dgu.ru/dagterr.html].
12 См.: Рязанцев С.В. Миграция как последствие и фактор конфликтов на Северном Кавказе [www.stavsu7ru/COFR/KONFL-CONF/SEC4/ryaz.html].
13 См.: Межэтнические отношения ухудшаются в Адлерском районе Краснодарского края // Еркрамос, Краснодар, июнь — июль 1998, № 6—7 (24—25).
14 См.: Ставропольские губернские ведомости, Ставрополь, май 1999, № 84; Российская газета, 30 января 2001.
15 См.: Макаров Д.В. Официальный и неофициальный ислам в Дагестане. М.: Международный центр стратегических и политических исследований, 2000 [www.icsps-project.arcon.ru].
16 См.: Ayatollah Khomeiny. Principes politiques, philosophiques, sociaux et religieux. Paris: Editions Libres-Hallier, 1979. 165 p.
17 Магомедов Г. Что страшнее ваххабизма // Независимая газета, 7 августа 2001.
18 См.: Ярлыкапов А. Кредо ваххабита // Вестник Евразии, Москва, 2000, № 3 (10). С. 114—137.
19 См.: Северный Кавказ, Нальчик, май 2001, № 17; Васильева В. Нет ваххабизму! // Северная Осетия, Владикавказ, 23 ноября 2000; Сидаков Ю. Какой ислам интересует молодежь? // Северная Осетия, 5 апреля 2001; Рязанцев С.В. Миграция ногайцев в зеркале этнополитической ситуации в Ставропольском крае. В кн.: Этнические проблемы современности. Выпуск 5. Проблемы гармонизации межэтнических отношений в регионе. Материалы научной конференции (14—15 сентября 1999 г.). Ставрополь: Издательство СГУ, 1999. С. 118—131.
20 См.: Петров И. Чеченский наркотрафик: следы ведут в Кремль // Завтра, 1996, № 24.
21 Toumarquine A. La diaspora "tcherkesse" en Turquie // Hérodote, Paris, avril — juin 1996, No. 81. P. 151—177.
22 Bodansky Y. Chechnya, The Mujahedin Factor. Houston: Freeman Center For Strategic Studies, January 1998 [www.freeman.org/m_online/bodansky/chechnya7htm].
23 См.: Поляков К. Влияние внешнего фактора на радикализацию ислама в России в 90-е годы XX в. В кн.: Ислам на постсоветском простанстве: взгляд изнутри. М., 2001. С. 265—306.
24 Jerusalem Post, Israel, 9 August 2001.
25 Bodansky Y. The Man Who Declared War on America. Roseville, California: Prima Publishing, 1999. 440 pp.

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL