БОРЬБА С ТЕРРОРИЗМОМ И ДИЛЕММА БЕЗОПАСНОСТИ

Фарход ТОЛИПОВ


Фарход Толипов, кандидат политических наук, доцент Университета мировой экономики и дипломатии (Ташкент, Узбекистан)


Развернувшаяся борьба с терроризмом не только высветила застарелые проблемы международных отношений и международной безопасности, но и предоставляет мировому сообществу беспрецедентную возможность фундаментально подойти к решению вопросов нового миропорядка, в определенной мере направляет действия субъектов мировой политики.

Конечно, эта борьба продолжается многие десятилетия, если не сказать века. Но после 11 сентября 2001 года терроризм и антитерроризм стали больше рассматриваться не просто с точки зрения оперативного реагирования с использованием военных, специальных и организационно-технических мер, но и как феномен.

Действительно, до сих пор мировое сообщество в основном боролось с проявлениями терроризма и гораздо меньше — с его идеологическими и иными причинами. Одни считают терроризм следствием отсталости развивающихся стран, другие — атрибутом ислама, третьи — признаком начинающегося столкновения цивилизаций, четвертые — проявлением нездоровой психики отдельных людей или (что почти то же самое) частью деятельности фанатичных религиозных сектантских групп, пятые — формой и способом борьбы за освобождение и т.п. Без основательного подхода к феномену терроризма противодействие ему будет осуществляться лишь в виде отдельных полумер, типа исключительно военных акций, а ожидаемый миропорядок окажется неустойчивым.

Социально-психологический, морально-политический и информационный факторы

Итак, осиное гнездо международного терроризма в Афганистане разрушено. Однако террористическая угроза международной безопасности еще не устранена. Более того, нестабильная социальная, политическая и военная обстановка в стране усугубилась в связи с возобновившейся "традиционной" междоусобицей казалось бы объединившихся под знаменем борьбы с "Талибаном" различных этноконфессиональных сил и группировок, которые развернули новую борьбу за власть. Они будто не замечали консолидирующего, миротворческого, спасительного присутствия под эгидой ООН международных сил содействия безопасности (ISAF).

Как представляется, американцы сталкиваются не только с желанием, но и с возможностью различных политических, экстремистских и криминальных сил направить против США общественное мнение Афганистана, Пакистана, арабских и других стран планеты, где ярко выражен исламско-экстремистский фактор, а также использовать против Вашингтона долготерпение местного населения, уставшего от любых военных действий, даже антитеррористических. Это порождает ситуацию, когда активы борьбы с терроризмом превращаются в пассивы, то есть сторонники и слои населения, поддерживавшие Соединенные Штаты и других участников антитеррористической коалиции, становятся их противниками. Такая ситуация особенно усугубляется на фоне гибели мирных жителей, озлобляет даже тех, кто вначале поддерживал военную кампанию, надеясь, что она, наконец, приведет страну к долгожданному миру и порядку.

Не возникает ли обратная ситуация, когда террор порождается собственно антитеррором? Ведь обстановка всеобщего страха и ужаса, вызванная антитеррористической операцией или самим террором, в сущности вызывает одно и то же социально-психологическое состояние (слово "террор" переводится как страх, ужас). Не заинтересованы ли сами террористы в затяжном характере военной операции, дабы вызвать недовольство и негодование местного населения и тем самым усложнить условия ведения военных действий международной коалицией?

Уроки афганской фазы всемирной борьбы с терроризмом обнаруживают и морально-политические аспекты проблемы. Так, необходимость антитеррористической операции, казалось бы, не предполагает даже постановки вопроса о цене участия в ней — настолько морально несовместимы всемирное осуждение терроризма, готовность стран и народов к борьбе с ним, с одной стороны, и торг, вызванный вступлением в игру геополитических, стратегических интересов и даже цивилизационных факторов, — с другой. И все же торг относительно поддержки или участия в коалиции в той или иной форме и на разных стадиях военной кампании выражен в заявлениях некоторых официальных лиц, выступлениях аналитиков, публикациях СМИ и муссировании всеми ими зачастую однотипных тезисов. Например, следующих: не следует забывать об уроках советско-афганской войны; возможен "второй Вьетнам"; Россия не одобрит появление постоянных американских военных баз в Центральной Азии; результаты победы над талибами должны быть справедливо и честно поделены между Россией, США и Северным альянсом; растет недовольство политического истэблишмента России тем, что Москва якобы практически не получила стратегических и экономических выгод в обмен на поддержку проводимой под руководством американцев антитеррористической кампании; размещение военных баз США на территории Таджикистана возможно лишь на период антитеррористической операции коалиционных сил в Афганистане… если же это надолго, то дружить не будем… и т.п.

Ожидание определенных экономических и политических выгод от сотрудничества с США в борьбе с терроризмом — еще одно искажение сути этой борьбы. Правильно было подмечено, что вырисовывается перспектива функционирования антитеррористической коалиции, где США выступают в роли лидера, а большинство участников ждут от них определенной "платы" за помощь.

Морально-политическое несоответствие универсальной общечеловеческой ценности антитерроризма и архаичного геополитического эгоизма породило своеобразную дилемму: либо надо уточнить смысл терроризма и антитерроризма, либо пересмотреть принципы и правила геополитики. Скорее всего, и то, и другое. С другой стороны, геополитика и связанный с нею торг об участии тех или иных стран в международной коалиции востребовали и свою информационную кампанию, о чем свидетельствуют вышеприведенные тезисы, представляющие собой и элементы информационного противоборства.

Международно-правовые и политические аспекты

Уроки Афганистана и развитие нынешней всемирной борьбы с терроризмом поставили перед мировым сообществом целый ряд новых политических и правовых вопросов.

По мнению автора этих строк, главный вывод в том, что Афганистан стал убежищем террористов и источником глобальной угрозы международной безопасности прежде всего потому, что потерял все атрибуты государственности и социально-политической системы, оказался жертвой геополитического соперничества в Южной Азии глобальных и региональных держав (это — судьба любого буферного государства). Установленный в Афганистане "пакс-Талибаника", признаки которого появились даже в некоторых районах Северо-западной провинции Пакистана, — наиболее благоприятная среда для взращивания терроризма и как идеологии, и как программы действий.

В случае возможных аналогичных операций в будущем всегда окажутся востребованными и "аэродромы подскока", и предоставление государствами своего воздушного пространства для пролета военной авиации, и военное присутствие одного государства антитеррористической коалиции на территории другого. Разумеется, будут востребованы и лидеры, несущие на себе ответственность за военную фазу операции, и участники, выполняющие свою (не обязательно военную) миссию. В каждом таком случае антитеррористические операции будут проводить на конкретной территории, имеющей — не случись борьбы с терроризмом, задевшей эту территорию, — свое самостоятельное геополитическое и военно-стратегическое положение. А это означает, что государства, вовлеченные в будущие антитеррористические кампании, встанут перед выбором, связанным с тем или иным представлением о возможных последствиях этих действий для них самих — последствиях для их роли в международной системе, разумеется, в гораздо более широких рамках, нежели собственно борьба с терроризмом.

Таким образом, мы приходим к необходимости такого переустройства международной системы, которое обеспечило бы определенную корреляцию, если не гармонизацию интересов борьбы с терроризмом и создания стабильного долгосрочного миропорядка с национальными интересами государств. Сделать это весьма сложно как в силу онтологической проблемы (пока на уровне мирового сообщества нет единого определения терроризма), так и в связи со спецификой самой борьбы с терроризмом.

Предстоящее сражение с ним будет "войной воли и ума", как подчеркнула в самом начале афганской кампании помощник президента США по национальной безопасности К. Райс, отметив, что "в этой войне будет много различных фронтов — на информационном направлении, на финансовом направлении, часть — на военном направлении и часть на других направлениях". Коснувшись вопроса об объединении усилий мирового сообщества в этой борьбе, Райс сообщила, что "различные страны будут играть различные роли". Эта война будет иметь "несколько фаз", продолжаться длительное время, в ней будут участвовать многие страны, даже те, "о вкладе которых вы, может быть, никогда не услышите", но их роль может оказаться самой главной1. Вероятно, это и есть некоторые элементы зарождающегося нового миропорядка — результата системного переустройства международных отношений на основе новой парадигмы международной безопасности и новых концепций национальной безопасности сотрудничающих в этой борьбе государств.

В контексте международно-правовых и политических аспектов обращает на себя внимание и формула, выдвинутая министром обороны США Д. Рамсфелдом. Выступая на пресс-конференции в Брюсселе по итогам заседания глав военных ведомств Североатлантического блока, он подчеркнул, что если речь идет о борьбе с терроризмом, то военное вмешательство может быть осуществлено далеко за пределами национальных границ2. В связи с этим возникает ряд вопросов. Во-первых, могут ли действовать по этой формуле любые государства, испытывающие угрозу терроризма, или она — для избранных держав (что-то вроде антитеррористического "пакс-Американа")? Во-вторых, как в таких случаях будет легитимировано военное вмешательство "далеко за пределами национальных границ", то есть подразумевается ли международно-правовая и политическая легитимация этого вмешательства? В-третьих, кто и как будет определять, что в данном конкретном случае речь идет именно о борьбе с терроризмом (которому, как уже говорилось, не дано еще даже единого определения на уровне мирового сообщества)?

В этой связи особо выделяются отношение мирового сообщества к иракским программам по разработке оружия массового поражения (ОМП) и возможное распространение антитеррористической кампании на Ирак. Подходы к этой проблеме держав, обладающих ядерным и другим ОМП, могут оказаться неадекватными или скорее концептуально неполноценными. Ведь здесь возникает вопрос о суверенном праве Ирака (безотносительно ссылок на персоналии типа Саддама Хусейна) и других стран, "заинтересованных" приобрести или произвести ОМП, так как с точки зрения международного права эти страны равны с вышеуказанными державами. К тому же они (державы) должны были предотвратить появление ядерного оружия у Индии и Пакистана, и еще задолго до мая 1998 года следовало подходить к этим двум государствам так же, как ныне подходят к Ираку (включая санкции). И если США добьются устранения Саддама Хусейна от власти, можно ли рассматривать "новый" Ирак таким же (но не хуже), как Индию и Пакистан, то есть вправе ли Багдад разрабатывать ОМП — непременно в оборонительных целях?

Международный Институт стратегических исследований (IISS) пришел к интересному и в определенном смысле парадоксальному выводу: "По мере того как антитеррористические усилия становятся все более рутинными и достаточно успешными, чтобы не допустить широкомасштабных атак в ближайшее время, концентрация внимания администрации Буша на государствах (поддерживающих терроризм. — Ф.Т.) и на ОМП может иметь более динамичное и в перспективе более революционное влияние на международные отношения, чем собственно контртерроризм как таковой. Смена режима в Ираке, например, могла бы изменить порядок стратегических отношений на Ближнем Востоке и в зоне Персидского залива; но поражение "Аль-Каиды" не могло бы. Более того, угроза ОМП могла бы востребовать военное использование ядерного оружия, способствуя разработке нового поколения менее разрушительных его видов"3. Здесь два парадоксальных тезиса: во-первых, рутинизация антитеррористической операции как бы дает основание переключиться на "более важную" проблему — Ирак, поскольку эта проблема решает вопрос о расстановке сил в регионе; во-вторых, проблему ликвидации ОМП предлагается решать с использованием ОМП, пусть даже менее разрушительного.

Возможно, в этом выводе есть определенная логика, однако скорее прямолинейная, чем диалектическая. Здесь следует отметить, что проблему терроризма нельзя отделять от проблемы ОМП, поскольку сама "Аль-Каида" и другие международные террористические организации могут использовать ядерное, химическое или биологическое оружие. К тому же собственно успех антитеррористической операции еще не вполне очевиден, и даже сама эта операция может оказаться под мощным воздействием возобновившейся геополитической игры, с одной стороны, и афганской междоусобицы — с другой, что и послужило основной причиной превращения Афганистана в убежище международных террористов. И вряд ли можно согласиться с утверждением, что ликвидация очага терроризма в Афганистане не повлияет на расстановку сил на Ближнем Востоке и в зоне Персидского залива. Вспомним, что в свое время известное как доктрина Картера провозглашение этих регионов зоной жизненно важных интересов США было в решающей степени связано с военной кампанией, которую вел тогда Советский Союз в Афганистане. (Как известно, стремление США "остановить" СССР в этой стране побудило Соединенные Штаты поддержать так называемое афганское моджахедское движение, из которого впоследствии вырос "Талибан".)

Что же касается возможности использования ОМП против ОМП, то это похоже на гипертрофированное представление о том, что "клин клином вышибают". Ядерное оружие, каким бы "менее разрушительным" оно ни было, всегда остается оружием массового поражения. В ином случае необходимо уточнить смысл самого понятия ОМП.

Все эти рассуждения вовсе не направлены на оправдание или на защиту Ирака, а лишь на критическую оценку существующих международно-правовых, а еще больше — политических механизмов разрешения проблемы нераспространения ОМП, актуальность которой многократно возросла после 11 сентября 2001 года. Новая ее актуализация отражает глубинные, если угодно — философские аспекты борьбы с терроризмом.

Так же обстоит дело с новым политическим кризисом на Ближнем Востоке: право Палестины на собственное государство и суверенитет, с одной стороны, и право Израиля на борьбу с терроризмом — с другой, обнаруживают не просто противоречие в определении суверенитета и терроризма, но и более фундаментальную, пока что неразрешимую проблему — арабо-еврейский, исламско-иудейский антагонизм.

Наконец, новое обострение проблемы Кашмира подтверждает приведенные выше рассуждения, которые обобщенно можно обозначить как цивилизационное измерение терроризма и антитерроризма.

Дилемма безопасности

На саммите СНГ (1 марта 2002 г., Алматы) В. Путин прояснил позицию Кремля относительно американских советников, намеревающихся экипировать и обучать грузинские антитеррористические подразделения: "Каждое государство имеет право осуществлять политику в области безопасности так, как оно считает нужным". При всей справедливости и дипломатической корректности этого положения, в нем все же содержится некий парадокс, связанный с так называемой дилеммой безопасности, которая в данном случае проявляется в следующем.

Если борьба с международным терроризмом есть одно из направлений политики безопасности, то необходима координация этой политики государств не только на национальном, но на региональном и международном уровне — в этом смысл принципа неделимости безопасности. "Суверенные" односторонние действия государств по укреплению своей национальной безопасности или "в целях самообороны" в контексте борьбы с терроризмом — международной по своему характеру и масштабу — прямо или косвенно способствуют привнесению элемента геополитики в эту сферу, что играет на руку тем же террористам. Опыт стран Центральной Азии может служить подтверждением тому. Террористические вылазки в 1999—2000 годах побудили республики региона предпринять неотложные меры по укреплению своих государственных границ, что породило не только вопросы об исторической справедливости, но и множество спекуляций псевдоаналитиков. В своем националистическом экстазе они не только не способствовали авторитету и укреплению своих наций, но и подвергали их новому морально-политическому испытанию, связанному в большинстве случаев с ничем не обоснованной идеей — пересмотреть существующие рубежи. Такой побочный эффект национализма, с одной стороны, побуждает правительства Центральноазиатских государств укреплять национальную безопасность, а с другой — служит стимулирующим фактором (как говорилось выше) для тех, кто последствия произвольного проведения границ хотел бы использовать в террористических, а также иных криминальных или политических целях. В результате мы сталкиваемся с известной дилеммой безопасности, которая в нашем случае превращается в дилемму национализма и дилемму демократии: воплощение демократической по своей природе национальной идеи неизбежно сопровождается недемократической по характеру политикой национальной безопасности.

Парадоксальность тезиса о праве государства самостоятельно определять свою политику в области безопасности в следующем: он как бы затуманивает то, что эта политика, как правило, прежде всего исходит из стратегических оценок военно-политической ситуации, складывающейся вокруг некоего государства. Без таких оценок всякие действия государства А по строительству своей системы безопасности могут вызвать ответные действия соседнего или соседних государств Б, направленные (кроме всего прочего) на сдерживание или компенсирование возможных преимуществ А, достигаемых при его односторонних действиях "так, как оно считает нужным". Тем самым в ответ А может получить не больше, а меньше национальной безопасности. Такую ситуацию можно назвать политическим реализмом наизнанку: эгоистически трактуемые национальные интересы государств становятся причиной гипертрофированной стратегии национальной безопасности и нарушения баланса сил в системе международной безопасности.

Более того, ситуация дилеммы национальной и международной безопасности усугубляется в силу наблюдаемого маневрирования подписантов антитеррористического "общественного договора". Не случайно некоторые аналитики считают, что "военные угрозы Индии в адрес Пакистана после террористического нападения на здание парламента в декабре 2001 года — демонстрация силы и тестирование Вашингтона на предмет того, кто ему в данном конфликте дороже"4. А один российский политик заявил: "США, присутствуя в Афганистане и сопредельных странах, берут на себя всю полноту политической ответственности за сохранение в регионе стабильных и предсказуемых режимов, за политическое разрешение противоречий между ядерными странами — Индией и Пакистаном, за ликвидацию угрозы агрессивного исламского радикализма и прекращение экспорта в Россию бандитизма и наркотиков. А это отвечает нашим интересам"5. Хотелось бы верить, ведь это в интересах всего мирового сообщества, прежде всего соседних с Афганистаном государств. Однако здесь невольно ощущается желание некоторых российских (и, наверное, не только российских) политиков извлечь все возможные выгоды от американского военного присутствия в Центральной Азии, что в традиционном геополитическом представлении было бы для них нежелательным, но стало очевидным и неизбежным.

Дело в том, что США не могут и не должны принимать всю полноту политической ответственности за антитеррористическую операцию. Морально-политические, да и стратегические аспекты борьбы с международным терроризмом требуют от участников коалиции взять на себя свою долю этой ответственности. В ином случае все будет выглядеть так, будто только Соединенные Штаты борются с терроризмом в Афганистане, а остальные страны лишь помогают им в этом, исходя из своих корыстных и меркантильных соображений.

Таким образом, эйфория борьбы с международным терроризмом трансформировалась в геополитические маневры и породила дилемму национальной и международной безопасности. О серьезности этой проблемы говорит и то, что основные идеологи и распространители исламского экстремизма находятся вне Афганистана. Так, в Пакистане функционирует более тысячи религиозно-военных учебных заведений (медресе), в которых обучаются в основном юноши 13—17 лет. Именно из них готовят "подлинных солдат Ислама". Выпускники этих медресе регулярно пополняли ряды "Талибана", их присутствие в виде инструкторов и наемников отмечено в Таджикистане, Алжире, Чечне и в других горячих точках.

Относительно "Аль-Каиды" — одной из крупных террористических организаций — можно предположить, что даже если удастся физически устранить ее лидера Усаму бен Ладена, вряд ли будет ликвидирована вся организация. По экспертным оценкам, она имеет своих подпольно организованных сторонников в более чем 100 странах мира, в том числе и на Западе. Скорее всего, ее стратегические цели не изменятся, а будет серьезно пересмотрена тактика их реализации. Вероятно, в нынешней обстановке "Аль-Каида" скрытно осуществляет перегруппировку сил, основных средств и финансов, анализирует варианты развития ситуации, ведет поиск возможных союзников, теперь уже в открытой борьбе с США.

Итак, в начале XXI века мировое сообщество столкнулось с угрозой международной безопасности, обладающей новым дисперсным свойством (побочный эффект глобализации). Террористические банды и организации могут готовиться, собираться, рассыпаться и рассеиваться, затем вновь собираться, причем, несмотря на их малые военные силы, несравнимые с государственными, они могут достигать своих целей, нанося асимметричные удары. К тому же на них есть спрос, они востребованы и могут вести так называемые заказные войны.

Президент США пообещал военную помощь любой стране, на территории которой террористы пытаются укрыться или испытывающей террористическую угрозу. При всей адекватности этого жеста он — намек на полицейские услуги в планетарном масштабе. Невольно вспоминается старая (но не устаревшая) концепция американских стратегов и миссионеров — США выступают в качестве мирового жандарма. В контртеррористическом контексте это звучит так: Вашингтон оказывает военную помощь, так сказать, по заказу, чтобы противодействовать тем, кто, в свою очередь, ведет войну по заказу.

Отношение различных государств к такому положению вещей, конечно, далеко не неоднозначное, особенно с учетом того, что перманентный фактор геополитики продолжает оставаться активом международных отношений. Но в то же время трудно представить, как бы сложилась ситуация, если бы Соединенные Штаты не оказывали помощь этим странам в борьбе с терроризмом, в укреплении их национальной безопасности и безопасности региональной.

Борьба с терроризмом — борьба за Афганистан

Условия для терроризма в Афганистане еще не устранены. В значительной мере они будут ликвидированы с созданием государственных институтов. Кто контролирует территорию, государство или иные силы, — простой и очевидный в концептуальном плане, вместе с тем архисложный в смысле реализации и первый по значимости вопрос в совокупности проблем борьбы с терроризмом. Другими словами, это вопрос о национально-государственном строительстве Афганистана. Вспомним, что даже в последние дни своего пребывания у власти талибы прибегали к националистической риторике, призывая афганцев объединиться в борьбе с "американскими захватчиками", в одночасье "забыв" об иностранных наемниках, воевавших в их рядах.

С учетом особенностей зоны ИРАФПАК афганская фаза антитеррористической кампании должна завершиться в Северо-западной провинции Пакистана (СЗПП). При этом устранение "Талибана" и "Аль-Каиды" становится стратегической задачей не только США, но и всего мирового сообщества по следующим пяти причинам.

Первая — неустранение этих организаций непременно приведет к торжеству экстремистских сил, поддерживающих режим талибов, и к еще большей радикализации самого "Талибана" (т.е. угроза международной безопасности сохранится). Вторая — сохранение этого движения и террористической сети будет означать, что истинные цели США отнюдь не "Несгибаемая свобода", а ограниченное наказание, несоизмеримое со степенью удара по Нью-Йорку и Вашингтону (т.е. это была бы полумера, и подозрения по поводу целей США усилятся). Третья — сам факт глобальной активизации радикальных исламских групп в поддержку, как они говорят, Афганистана подтверждает, что сеть международного терроризма и экстремизма разрослась по всему миру. Поэтому устранение "Талибана" и "Аль-Каиды" свидетельствовало бы о победе и потенциале формирующегося глобального антитеррористического движения, значительно поколебало бы идеологическую базу экстремизма и терроризма (т.е. риторику о всемирном наступлении на терроризм необходимо наполнить реальным содержанием, иначе авторитету мирового сообщества будет нанесен сильный ущерб). Четвертая — в последнее время мировые СМИ, аналитики, талибы широко муссировали миф о непобедимости афганцев, ссылаясь на прошлые войны, которые страна вела против Великобритании и Советского Союза. Однако искажаются действительная история и контекст этих войн: миф о непобедимости афганцев — элемент информационной войны, используемый для предупреждения о якобы бесперспективности военной акции возмездия (стратегия антитеррористической кампании не должна находиться в плену политических и исторических мифов, а базироваться на адекватной оценке степени и характера угрозы международной безопасности). И, наконец, пятая причина — непроведение (или прекращение начатой) затяжной наземной военной операции в Афганистане, что также обсуждается, чревато тем, что эта страна станет для международных террористов "землей обетованной", недоступной мировому сообществу и международному праву (тогда мировому сообществу останется только одно — создать вокруг Афганистана "пояса безопасности", а не устранить сам источник угрозы).

Как точно заметил американский исследователь Э. Краковски, главная задача на ближайшую перспективу — создание альтернативы "Талибану". "Афганцы все больше ненавидят бен Ладена и его арабских приспешников, а также многих пакистанских боевиков, которые колонизировали их страну. Поэтому, имея альтернативу, они будут с охотой содействовать устранению их присутствия"6. При этом, как считает Э. Краковски, США должны принять всеобъемлющую стратегию, одна из приоритетных задач которой — достижение строгого консенсуса между соседними с Афганистаном странами. "Ключ к афганской проблеме следует искать не внутри Афганистана, а в странах, окружающих его… Хоть и верно, что афганцы выстояли против могущественных захватчиков, верно и то, что именно соседние государства возобновляли и поддерживали текущую войну на протяжении более чем 20 лет. Это внешняя интервенция и вызванный ею хаос стали причиной того, что эту страну опутала международная террористическая сеть"7. Эта стратегия должна предусматривать также не просто реванш и возмездие, но и более позитивное основание, которое включает в себя одновременно долгосрочное присутствие США и гарантии всестороннего устройства Афганистана8.

В июне 2002 года была созвана Лойа Джирга, на которой избрано новое временное правительство Афганистана (сроком на 18 месяцев). Она прошла в сложной и противоречивой военно-политической обстановке, в условиях продолжающейся военной фазы антитеррористической операции. "Выборы" состоялись, но политическое напряжение осталось. Более того, международные силы содействия безопасности все еще сконцентрированы в столице, несмотря на неоднократные обращения президента страны Х. Карзая о расширении зоны их присутствия для обеспечения более надежного мира и стабильности. Как ни странно, сам Вашингтон пока не готов поддержать эту идею. А, судя по сообщениям из Афганистана, противостояние между различными этническими и конфессиональными группировками сохранится еще надолго, не говоря уже о консервации собственно террористической угрозы.

Не указывает ли все это на необходимость пересмотреть принципы и подходы мирового сообщества к афганскому урегулированию? Может быть, стоит всерьез задуматься об установлении международного протектората над Афганистаном или даже своеобразного оккупационного режима в нем? Такая постановка вопроса, думается, имеет право на существование, поскольку вновь возникает вопрос о дилемме международной безопасности: не получится ли так, что решительное начало борьбы с терроризмом на территории Афганистана перейдет в вялотекущую фазу и закончится полумерами? Рассмотрев тезис Краковского о необходимости поиска ключа к афганской проблеме не внутри Афганистана, а за его пределами, хотелось бы предложить другой тезис: "клин клином вышибают". Исходя из этого принципа, перманентное (вековое) иностранное присутствие враждующих геополитических сил в этой стране можно устранить постоянным (долгосрочным) и широким присутствием международных миротворческих сил.

Сегодня борьба с международным терроризмом — борьба за Афганистан. Спасти народ и страну от разрушительного влияния некоторых иностранных государств можно созидательным влиянием мирового сообщества. Прежде чем планировать другие операции в рамках всемирной борьбы с терроризмом следует успешно завершить операцию в Афганистане, продемонстрировав высокую эффективность используемых сил, средств и методов, добиться их одобрения и поддержки со стороны большинства государств мира. Афганистан — всемирный больной, от лечения и спасения которого будет зависеть лечение аналогичных болезней в других частях планеты.

О стратегии борьбы с терроризмом

Антитеррористическая коалиция, сформировавшаяся в связи с акцией возмездия в Афганистане, может стать прообразом объединения миролюбивых стран. Для этого ей предстоит доказать, что в результате ее действий (военных и иных) в мире становится больше безопасности. Прежде всего, это означает такую высокую степень доверия между этими странами на основе действительно общего представления о степени и характере глобальной террористической угрозы, что в ходе борьбы с терроризмом не будет оставаться места для различных геополитических маневров в ущерб общим интересам мирового сообщества, а также для разновидностей дилеммы безопасности. А такая вероятность существует, поскольку "чем более осложнится предполагаемая ситуация, тем более усилятся элементы классической "Большой игры", ибо на карту будет поставлен (в том числе) вопрос о контроле над территорией, а отчасти и о полицейской власти над населением"9. Поэтому необходимо, "чтобы широкая коалиция, сложившаяся в мире в первые недели после катастрофы в Америке, не распалась вследствие дискриминации прав и интересов прямых и косвенных ее участников"10.

Предстоит системная работа экспертов, ученых, политиков и главное — необходимо активное участие в ней простых людей. Военный аспект следует дополнить в широком смысле профилактикой, то есть политическими, экономическими, социальными, культурными, психологическими, идеологическими, информационными мерами. Удивительно, но когда говорят о терроризме и террористах, то имеют в виду их организации, сети, инфраструктуру, их взаимодействие и планирование, то есть систему. Кстати, именно благодаря системности в организации этой преступной деятельности и оказалась возможной смычка между терроризмом, наркобизнесом, торговлей оружием и трансграничной организованной преступностью.

Однако те, кто борется с терроризмом, свою систему еще не создали (если не считать пока еще аморфную международную коалицию). В этой связи отрадно отметить, что принятая 28 сентября 2001 года резолюция ООН (1373), предусматривавшая создание Комитета по борьбе с терроризмом Совета Безопасности ООН, — важный этап в этой сфере. В соответствии с этим документом в числе прочих мер страны-участницы должны отнести террористическую деятельность к разряду преступлений, обеспечить замораживание финансовых средств и активов террористов и их пособников, запретить выдачу этих средств террористам и отказаться от предоставления им убежища. Основная цель предстоящей работы Комитета — поднять на более высокий уровень глобальный стандарт контртеррористической деятельности правительств. При этом необходим глобальный консенсус относительно методов борьбы с терроризмом, в ином случае террористы просто уйдут туда, где защищены.

Еще раз отметим, что, к сожалению, организация международной борьбы с терроризмом пока значительно отстает от организации международной террористической деятельности. Ожидаемое принятие всеобщей Конвенции о борьбе с терроризмом, несомненно, станет еще одним важным этапом в системном ему противодействии. Однако в этом деле (о чем шла речь выше) есть свои "подводные камни" и "подводные течения". И, как представляется, самая большая сложность не только в определении терроризма — едином и общем для всего мирового сообщества, — но и в определении того, кто виноват в терроризме, как с ним бороться.

Например, Г. Мирский указывает на три фактора, позволяющих надеяться, что все же можно избежать столкновения цивилизаций: возможность вести упорную, систематическую и в основном силовую борьбу с международными террористическими организациями; возможность и необходимость развивать сотрудничество с властями самих мусульманских стран в плане антитеррористической борьбы; необходимость идейно-пропагандистской деятельности внутри самих мусульманских государств, с тем чтобы доказать пагубность воинствующего фундаментализма, порождающего терроризм, для мусульманских народов всего мира11.

В целом соглашаясь с Г. Мирским, все же следует отметить, что перечисленные им факторы как бы сконцентрированы на мусульманской религии или на мусульманских странах, что сужает проблематику до сугубо внутриисламских процессов. А извне привносится либо фактор борьбы (преимущественно силовой), либо стремление помочь мусульманским странам разобраться в самих себе.

Думается, к этим трем факторам можно добавить еще три не менее важных, касающихся не собственно мусульманского мира, а мира внешнего по отношению к нему: разрешение противоречия между интересами борьбы с терроризмом и интересами геополитики, то есть вопрос об установлении нового миропорядка; действительное разрешение арабо-израильского противостояния; повышение внимания мирового сообщества к проблемам "третьего мира". Более того, необходимо помочь разобраться в самих себе и в своей религии не только мусульманским странам, но и многим другим (немусульманским) народам и государствам. Другими словами, нужен не просто диалог цивилизаций, а диалог (точнее, триалог) религий, прежде всего трех мировых конфессий.

Дилемма для Центральной Азии
(вместо заключения)

Как отмечалось выше, в борьбе с терроризмом национальные интересы (зачастую представленные гипертрофированным образом) возобладали над слабо представленными региональными интересами Центральноазиатских стран. В этом и заключается дилемма. К сожалению, участие Центральноазиатских государств в антитеррористической коалиции не было в полной мере дополнено их сотрудничеством друг с другом в этой сфере. А ведь для этого уже даже создана соответствующая правовая база: в апреле 2000 года в Ташкенте подписано соглашение "О совместных действиях по борьбе с терроризмом, политическим и религиозным экстремизмом, транснациональной организованной преступностью и другими угрозами безопасности и стабильности сторон".

Не чем иным, как деструктивным воздействием геополитики, такое положение дел в регионе объяснить нельзя. Думается, все еще сказывается геополитический реликт — "игра с нулевой суммой". Так, китайский политолог С. Гуанчэн утверждает, что "КНР не заинтересована в длительном американском присутствии в Центральной Азии, вблизи своих границ, и не поддерживает его. Это угрожает интересам Китая"12. По мнению казахского аналитика М. Лаумулина, "США все больше претендуют на "должность" гаранта безопасности в регионе", а "у Москвы нет достаточных политических и экономических возможностей, чтобы полностью закрыть регион от других центров силы и единолично влиять на его развитие". В то же время Кремль "не сможет примириться с американским присутствием в Центральной Азии после завершения антитеррористической операции"13.

Не исключено, что подобные рассуждения о центральноазиатской геополитике в терминах игры с нулевой суммой вполне убедительны. Однако, к сожалению, в этих рассуждениях игнорируется один фундаментальный фактор — независимость государств Центральной Азии. Что получат республики региона, если на смену их недавней эксклюзивной зависимости от России придет инклюзивная "плюралистическая" зависимость от многих центров силы (РФ, США, КНР и т.д.)? И, как следствие этого, второй вопрос: какая формула региональной безопасности была бы приемлема не только для внерегиональных держав, но и для самих стран региона?

Думается, лучшим гарантом безопасности в Центральной Азии могут быть сами ее республики. Даже эффективность внешней гарантии их безопасности будет зависеть прежде всего от них самих. Следует обратить внимание на то, что в новой стратегии национальной безопасности США предусмотрено очень важное для нас положение: "Соединенные Штаты должны инвестировать время и ресурсы в строительство международных отношений и институтов, которые могут способствовать разрешению локальных кризисов, когда они возникают. Соединенные Штаты должны быть реалистичны относительно своей возможности помогать тем, кто не желает или не готов помочь самим себе. Где и когда люди будут готовы сделать свою часть работы, там и тогда мы будем стремиться действовать решительно"14. Готовность помочь себе и не допустить кризисов в отношениях друг с другом, наличие политической воли к совместному противодействию общим угрозам и к строительству общего регионального дома — первая предпосылка уважительного отношения к Центральноазиатским странам со стороны внерегиональных держав и необходимое условие установления самоуправления в вопросах безопасности в регионе. Альтернативой самоуправлению в этой сфере может стать лишь внешнее управление.

Поэтому для стран Центральной Азии опыт борьбы с терроризмом, равно как и опыт прошедших более 10 лет независимости, по сути критический вызов: он в том, что эти государства должны наконец осознать бесперспективность поиска односторонних геополитических выгод и преимуществ, а также дальнейшего игнорирования исторической предопределенности их интеграции. Это обусловлено, по крайней мере, необходимостью избежать возникновения дилеммы безопасности, которая уже маячит на политическом горизонте, как следствие поиска этими странами своего "зонтика безопасности". Геополитические уроки решения афганского вопроса указывают: неделимость безопасности и делимость региона — это несовместимые вещи. Вызов Центральноазиатским государствам в том, чтобы, всячески избегая и не допуская возобновления традиционной деструктивной геополитики "Большой игры" глобальных и региональных держав в регионе, не втянуться в "Большую игру" — на сей раз между собой.


1 Цит. по: РИА "Новости", 20 сентября 2001.
2 РИА "Новости", 18 декабря 2001.
3 Strategic Survey, 2001/2002. P. 9.
4 Юрицын В. Азиатская сверхзадача Вашингтона // Время По (Казахстан), 24 марта 2002.
5 Шишкарев С. (заместитель председателя Комитета Госдумы по международным делам). Сохранение американского военного присутствия и международных миротворческих сил в Афганистане гораздо выгоднее для России, чем наличие там экстремистских агрессивных исламистских сил // Труд, 1 февраля 2002.
6 Krakowski Elie D. U.S. Should Lead Way on New Afghan Rule // The Baltimore Sun, 14 November 2001.
7 Statement by Dr. Elie D. Krakowski, Senior Fellow, Central Asia/Caucasus Institute, the School of Advanced International Studies, the Johns Hopkins University and Senior Fellow, American Foreign Policy Council at a Hearing on "The Future of Afghanistan" before the House Committee on International Relations, 7 November 2001.
8 См.: Там же.
9 Белокреницкий В. Элементы "Большой игры" в войне Запада против терроризма // Центральная Азия и Кавказ, 2001, № 6 (18). С. 156.
10 Там же. С. 158.
11 См.: Мирский Г. Исламский фундаментализм и международный терроризм // Центральная Азия и Кавказ, 2001, № 6 (18). С. 40—41.
12 Гуанчэн С. Шанхайская организация сотрудничества в борьбе с терроризмом, экстремизмом и сепаратизмом // Центральная Азия и Кавказ, 2002, № 4 (22). С. 21.
13 Лаумулин М. Центральная Азия после 11 сентября // Центральная Азия и Кавказ, 2002, № 4 (22). С. 35, 38.
14 The National Security Strategy of the United States of America [http://usinfo.state.gov/topical/pol/terror/secstrat.htm].

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL