СТРАНЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ: СТРУКТУРНЫЕ СДВИГИ В СФЕРЕ ЗАНЯТОСТИ

Леонид ФРИДМАН


Леонид Фридман, доктор экономических наук, профессор, руководитель лаборатории по комплексному изучению Центральной Азии и Кавказа Института стран Азии и Африки при МГУ (Москва, Российская Федерация)


В 90-е годы прошлого столетия все страны Центральной Азии пережили глубокие структурные изменения, внутренние и внешние, экономические и политические, а иногда и военные шоки (гражданская война в Таджикистане). Их хозяйственный потенциал сначала резко сократился, а затем, во второй половине 1990-х годов, обозначилась отчетливая тенденция экономического роста.

Экономический кризис переходного типа в Казахстане, Кыргызстане и Узбекистане продолжался пять лет, в Туркменистане — шесть, в Таджикистане — восемь лет. Далеко не одинаковой оказалась и его глубина. Так, в Таджикистане в год наибольшего обострения кризиса объем ВВП сократился почти втрое, в Узбекистане максимальное снижение ВВП не превышало 17—18%. В Казахстане, Кыргызстане и Туркменистане общее падение производства в худшие годы составляло примерно 40—50% от его наивысшего докризисного уровня.

На протяжении 4—6 последних лет во всех странах региона наблюдается экономический рост, темпы которого различаются как по годам, так и по республикам. Расчеты и оценки показывают, что в 2002 году в Казахстане ВВП достигнет примерно 95% уровня 1991 года, в Кыргызстане — 78—80%, в Туркменистане, по официальным данным, — 85—90%, в Таджикистане — 45—50%. А в Узбекистане восстановительный период по существу завершен, ибо ВВП республики уже равен 103—105% от того уровня.

Кроме того, в годы кризиса и восстановительного периода происходили разнонаправленные сдвиги в экономических и социальных структурах. Характеристике этих крайне противоречивых, во многом неблагоприятных процессов и посвящена настоящая статья, базирующаяся преимущественно на материалах о динамике занятости населения в основных отраслях экономики. Анализ этих данных позволяет отвлечься от тех колоссальных изменений и деформаций стоимостных показателей, которые произошли в результате многолетней инфляции в условиях либерализации цен.

Вновь подчеркнем, что наиболее важной чертой этих сдвигов была их противоречивость, едва ли не одновременное сочетание, сосуществование и борьба регрессивных и прогрессивных тенденций. Это отражалось как на макроуровне, то есть в процессе перераспределения занятого населения между тремя основными секторами народного хозяйства (сельское хозяйство, промышленные отрасли и обслуживание), так и внутри каждого из них.

I

Прежде всего рассмотрим материалы о перераспределении занятых в разрезе трех основных секторов экономики в 1991—2000 годах, и начнем анализ со сферы услуг. В советский период в этих, как и в других республиках СССР, сравнительно быстро развивались народное образование, здравоохранение, отчасти пенсионное обеспечение и т.п., но при постоянном дефиците товаров и услуг особенно отчетливо ощущалось недостаточное развитие торговли и сферы бытового обслуживания.

Переход на рельсы рыночного развития обусловил весьма противоречивый результат именно в сфере услуг: в большинстве стран региона снизилась доля занятых в образовании и здравоохранении, но резко увеличилась абсолютная и относительная занятость в торговле и связанных с ней видах деятельности. В итоге динамике относительной занятости в сфере услуг трудно дать "однозначную" оценку. Так, расширение оптовой и розничной торговли, ликвидация дефицита свидетельствуют о прогрессивных сдвигах в экономике. Но при вынужденной переориентации десятков и сотен тысяч бывших инженеров, исследователей, специалистов, квалифицированных рабочих и служащих на "челночную" и вообще розничную торговлю вряд ли можно говорить об оптимальном использовании трудовых ресурсов сравнительно высокой квалификации. Вместе с тем сокращение занятости в сферах образования, здравоохранения и науки, объяснявшееся преимущественно экономическими соображениями, свидетельствует если не о целиком негативных, то, во всяком случае, о крайне противоречивых социально-экономических сдвигах.

Нынешний этап развития стран Запада отражает усиливающийся процесс сервисизации их экономики, повышения удельного веса числа занятых в сфере услуг. Чтобы оценить реальные величины относительной занятости в этой сфере в странах Центральной Азии к концу 1990-х годов, можно сопоставить эти показатели с аналогичными данными по ряду стран Восточной и Западной Европы (см. табл. 1). Соответствующий показатель, например, по Казахстану (59,9%), где подушевой ВВП в 1999 году (4,4 тыс. долл.) был значительно выше, чем в других республиках региона, и даже выше, нежели в экономически более развитых Венгрии или Польше, но существенно ниже, чем в России (6,3 тыс. долл.) и Турции (6,1 тыс. долл.). Это объяснялось ростом абсолютного числа занятых в сфере торговли в 2,6 раза при сокращении количества работающих в образовании, здравоохранении и т.д.

Таблица 1

Сдвиги в структуре занятости в странах Центральной Азии (1991—1999 гг.) по трем секторам экономики (в %)

Страна

Сельское хозяйство

Промышленность и строительство

Сфера услуг

1991

2000

1991

2000

1991

2000

(1)

Казахстан

(2)

24,3

22,7

30,5

17,4

45,2

59,9

 

26,4

 

20,0

 

53,6

Кыргызстан

35,9

53,3

26,1

10,8

38,0

35,9

           

Таджикистан

44,7

65,0

20,5

9,0

34,8

26,0

           

Туркменистан (1998)

42,3

48,2

21,1

18,4

36,6

33,4

(1) 1999

Узбекистан

(2) 1997

41,9

36,2

22,4

19,9

35,7

43,9

 

40,7

 

19,1

 

40,2

Для справок:

Россия

13,5

13,4

41,8

30,4

44,7

56,2

Польша (1997)

 

20,5

 

31,9

 

47,6

Португалия (1997)

 

13,7

 

31,9

 

54,4

Венгрия (1997)

 

8,1

 

33,9

 

58,0

Индонезия (1996)

 

44,0

 

18,1

 

37,9

Пакистан (1995)

 

46,8

 

18,5

 

34,7

Казахстан (1) — по данным текущего статистического учета.

Казахстан (2) — по данным всеобщей переписи населения 1999 года.

Источники: СНГ’99. Статистический ежегодник. С. 269, 316, 414—415, 464—465, 509, 540—541; 10 лет Содружества Независимых Государств (1991—2000). Статистический сборник. М.; Содружество Независимых Государств и страны мира. М., 1999. С. 58—59; Агентство Республики Казахстан по статистике. Занятое население Республики Казахстан. Том 2. Алматы, 2000. С. 8.

В 1999 году в Казахстане проведена всеобщая перепись населения. Ее материалы в целом сопоставимы с результатами последней всесоюзной переписи, состоявшейся в 1989 году. При сравнении данных текущего статистического учета и переписи населения обнаружилось разительное несоответствие в абсолютной и относительной численности занятых по многим отраслям народного хозяйства. Так, по данным текущего учета, в сфере торговле зафиксировано около 1,4 млн занятых, а по переписи населения — только 450 тыс., что значительно ниже величины аналогичного показателя в 1991 году. Однако изучение ситуации во всех республиках бывшего СССР, где не отмечались военные действия, показывает, что повсюду число занятых в торговле резко увеличивалось. Конечно, это имело место и в Казахстане. Учитывая его постсоветские реальности, можно предположить, что текущий статистический учет включал материалы не только о постоянно занятых, но также отражал неполную, неэффективную и даже "мнимую" занятость, то есть частичную, скрытую безработицу, прежде всего, в сфере торговли, услуг и т.п.

В Кыргызстане, в отличие от Казахстана, доля занятых в сфере услуг не увеличилась, и даже несколько сократилась (с 38 до 35,9%), оказалась почти равной аналогичному показателю, например, в Пакистане (34,7%), где ВВП на душу населения (1,8 тыс. долл.) меньше, чем в Кыргызстане (2,2 тыс. долл.). Более подробный анализ внутренних сдвигов в этом секторе позволяет обнаружить действие двух противоположных тенденций. С одной стороны, в Кыргызстане уменьшалась численность занятых на транспорте, в образовании, здравоохранении и в некоторых других отраслях сферы обслуживания. Эти тенденции, как бы их ни обосновывали экономическими соображениями, регрессивны. Вместе с тем в 1991—2000 годах на 68% увеличилось количество занятых в торговле, что в основном отражало объективную потребность расширения этой отрасли в условиях рыночной экономики, и, следовательно, имело прогрессивный характер.

Однако возникает вопрос: не стало ли подобное расширение сферы занятости в торговле избыточным, не включала ли она значительное число частично, не полностью или даже случайно занятых? В целом динамика относительной занятости в сфере услуг Кыргызстана, на наш взгляд, свидетельствует как об объективно обусловленных, в основном прогрессивных, так и о регрессивных тенденциях, отражавших глубину и продолжительность социально-экономического кризиса переходного периода.

Экономика Таджикистана к концу 1990-х годов сохраняла послевоенные черты. Несмотря на начавшийся экономический рост, в 2002 году хозяйственный потенциал страны был почти в 2,5 раза меньше, чем в конце 1980-х годов. Поэтому межсекторные сдвиги, в том числе и резкое сокращение доли занятых в сфере услуг, по-своему отражают печальные результаты гражданской войны: масштабы потерь, которые понесло население и экономика, глубину социально-экономического кризиса, на выход из которого потребуется много времени.

Узбекистан и Туркменистан (особенно) относятся к числу государств, для которых характерны медленные темпы структурных преобразований в экономике, социальных отношениях и политической сфере. Поэтому в Туркменистане показатели относительной занятости в сфере услуг почти не изменились: снизилась относительная занятость в образовании, здравоохранении, науке, увеличилась она в торговле и связанных с ней видах деятельности.

Намного более сложные процессы наблюдаются в Узбекистане, где либо увеличились, либо остались на прежнем уровне показатели относительной занятости в здравоохранении и образовании, но существенно возросли они в торговле и в ряде связанных с ней видов услуг. При некотором увеличении относительной занятости в сфере управления вдвое уменьшился соответствующий показатель в науке и научном обслуживании. Наконец, в республике общая динамика относительной занятости в сфере услуг — отчасти зеркальное отражение изменений аналогичных данных по сельскому хозяйству. (Последние вызывают большие сомнения, и подробнее о них будет сказано ниже.)

В целом, учитывая, что в Узбекистане наблюдался не только рост занятости в торговле (на 58%), но и увеличилось (правда, незначительно) число лиц, связанных с образованием и здравоохранением, складывалась несколько более сбалансированная (хотя и далеко не оптимальная) межсекторная структура занятости, равно как и "внутрисекторная" структура в самой сфере услуг.

Рассматривая ситуацию в этой сфере, целесообразно проанализировать динамику занятости в сфере управления, главным образом государственного. При господстве административно-командной системы и практически полном огосударствлении экономики СССР рост занятости в аппарате управления во многом обуславливал и в свою очередь отражал все большую бюрократизацию всей социально-экономической и общественно-политической жизни. Постепенный переход к рыночной экономике, приватизация во многих отраслях народного хозяйства и провозглашенная в странах Центральной Азии демократизация сферы управления теоретически должны были привести к сокращению непосредственного вмешательства государства в экономическую и общественную жизнь. Вместе с тем во всех странах региона наблюдался объективно обусловленный процесс формирования реальной национальной государственности, ее важнейших органов и атрибутов.

Если судить по данным текущего статистического учета, то в Таджикистане и Туркменистане удельный вес числа занятых в сфере управления снизился, а в Кыргызстане, который выбрал путь ускоренных трансформаций, он вырос (2,1% в 1991 г. и 4,2% в 2000-м). Повысился он, хотя и менее значительно (соответственно 1,2% и 1,4%), и в Узбекистане, где предпочли эволюционный путь преобразований. Таким образом, приведенные (см. табл. 1) данные текущего учета не позволяют обнаружить связь между ростом или снижением относительной занятости в сфере управления в странах, отличавшихся темпами реформирования социально-экономических и политических структур.

Однако все эти показатели вряд ли можно считать точными и даже, в отдельных случаях, правильно отражающими основную тенденцию и направление сдвигов в сфере управления. Об этом свидетельствуют данные по Казахстану, полученные как при текущем статистическом учете занятости, так и в результате переписи населения 1999 года. При этом, по материалам текущего статистического учета, занятость в сфере управления республики уменьшилась с 222 тыс. человек в 1991 году до 186 тыс. — в 1999-м. Однако, по данным всеобщей переписи населения, число занятых в сфере государственного управления в том же году достигало почти 324 тыс. человек. Таким образом, если, по материалам текущей статистики, число занятых в этой сфере за восемь лет сократилось на 16%, то, по итогам переписи населения, оно увеличилось почти на 46%. Соответственно, если в первом случае удельный вес числа занятых в сфере управления не превышал 3%, то во втором — достигал 7,7% всего занятого населения.

Подобный рост занятости в сфере государственного управления при резком сокращении прямого государственного участия в экономической деятельности вряд ли можно совместить с тезисом о необходимости "разбюрократизации" всей экономической и социально-политической жизни. Скорее можно полагать, что во всех государствах региона, характеризовавшихся различной скоростью, глубиной и масштабами социально-экономических и политических реформ, сохранялась, а возможно и усиливалась, тенденция к бюрократизации различных сфер экономики и общественно-политической жизни.

II

Переходя к анализу сдвигов в других секторах экономики и занятости, в первую очередь отметим, что в Кыргызстане, Таджикистане и Туркменистане произошла аграризация экономики, особенно глубокая в Кыргызстане и Таджикистане. В 1991 году в сельском хозяйстве Киргизии трудилось около 36% всех занятых, а в 2000-м — 53,3%, в Таджикистане соответственно — 45 и 65%, в Туркмении величина этого показателя увеличилась не столь значительно — с 42 до 48%.

В этой связи подчеркнем, что аграризация экономики (точнее, сферы занятости) в 1990-х годах представляла собой исключительное явление не только в региональном, но и в мировом масштабе. Ни в развитых, ни в развивающихся странах нам не удалось выявить повышения доли занятых в агросфере. Даже в тех государствах, где наблюдалась экономическая стагнация или подушевой ВВП снижался, удельный вес количества занятых в сельском хозяйстве либо продолжал сокращаться, либо оставался на прежнем уровне.

Рассмотрим соответствующие данные в более широком историческом контексте. Во-первых, показатели удельной занятости в сельском хозяйстве Киргизии, Таджикистана и Туркмении, относящиеся к 1991 году, на 4—5 процентных пункта выше данных, приведенных в данных Всесоюзной переписи населения 1989 года, согласно которым соответствующий индикатор в Киргизии был равен 32%, в Таджикистане — 41%, в Туркмении — 37%. Конечно, в последние советские годы часть жителей этих республик могла вернуться к земле, но все же трудно поверить, что этот процесс всего за два года принял такие масштабы. Не исключено, что материалы этой переписи были "улучшены" в политико-идеологических целях и реальное количество занятых в сельском хозяйстве было уменьшено, а в промышленности, напротив, преувеличено, чтобы "доказать" успехи индустриализации в этих республиках. Во всяком случае, данный вопрос нуждается в дальнейшем изучении.

Во-вторых, доля занятых в сельском хозяйстве Кыргызстана в 1999—2000 годах (52,5—53,3%) практически равна аналогичным данным за 1959 год (53,5%). В Таджикистане за 2000 год (65%) они оказались даже выше показателей, полученных при переписи 1959 года (62,9%). Наконец, в Туркменистане аналогичный показатель за 1998 год (48,3%) также почти не отличается от результатов, полученных в 1959-м (49%). Думается, все эти совпадения не случайны. В "обычной" рыночной экономике, в том числе и в развивающихся странах Азии, Африки и Латинской Америки, удельный вес числа занятых в сельском хозяйстве в целом обратно пропорционален общему уровню экономического развития той или иной страны. Если такая закономерность действовала и в странах Центральной Азии, то это означало бы, что не только по структурным характеристикам занятости, но и по общему уровню развития в результате экономического кризиса переходного периода они оказались отброшенными на 30—40 лет назад. И все же подобный вывод кажется преувеличенным и не учитывает особенностей быстро меняющейся обстановки в этих республиках. Все государства региона уже прошли точку наибольшего падения производства и вступили на путь экономического роста, но уже на новой, в основном рыночной основе. Несмотря на серьезные потери, все же удалось сохранить ключевые составляющие относительно развитой инфраструктуры народного хозяйства. Их человеческий потенциал, накопленный за предыдущие десятилетия, хотя и значительно ослаб, но при благоприятных условиях может способствовать ускоренному экономическому подъему. Тем не менее приведенные выше данные свидетельствуют о регрессивном сдвиге в социально-экономической структуре этих стран.

По данным текущего статистического учета, в Казахстане и Узбекистане удельный вес числа занятых в сельском хозяйстве несколько сократился — соответственно с 24 до 23% и с 42 до 36%. Однако эти показатели противоречат другим статистическим данным, охватывающим тот же период. Так, по материалам всеобщей переписи населения 1999 года, в сельском и лесном хозяйстве Казахстана трудились не 21,9%, а 26,4% всего занятого населения. При прочих равных условиях данные всеобщих переписей обычно точнее отражают структуру и динамику занятости. В таком случае перепись 1999 года свидетельствует, что удельный вес числа лиц, связанных с сельским хозяйством, к концу 1990-х годов оказался выше, чем в 1989 году (22,4%), 1979-м (24,7%) и лишь немногим отличался от аналогичного показателя 1970-го (27,0%). Иными словами, индикатор удельного веса занятости в сельском хозяйстве Казахстана в 1999 году, по данным всеобщей переписи населения, "вернулся" к уровню первой половины 1970-х годов.

Значение этого факта становится более показательным в связи с тем, что в 1990-х годах титульное население активно переезжало из сельских районов в города. Следовательно, одновременно действовали две противоположные по своей направленности тенденции. С одной стороны, в условиях кризиса сельского хозяйства многие жители аулов и деревень в поисках средств существования уходили в города, а с другой — происходила аграризация сельских районов. Не исключено, что в ряде областей, где особенно резко сокращалась занятость в промышленности и строительстве, часть "недавних" горожан возвращалась в аулы и села, чтобы заниматься (хотя бы несколько месяцев в году) преимущественно сельским хозяйством.

Однако сведения о занятости населения, полученные в результате переписи 1999 года, настолько противоречат показателям текущего статистического учета, что вызывают множество вопросов. По официальным данным, в результате эмиграции из Казахстана более 2 млн человек его население сократилось на 8—12%. При этом, по материалам текущего статистического учета, общее число занятых уменьшилось уже на 28%, а если признать достоверными результаты переписи 1999 года, то за 8 лет величина этого показателя сократилась на 46%. Конечно, это может означать, что в прошлом совершенно не учитывались масштабы временной трудовой миграции населения за пределы республики. Но, даже принимая эту гипотезу, приходится ставить вопрос и о реальной численности всего постоянного населения страны, и о масштабах скрытой безработицы, и о различных формах неполной, временной, а также "мнимой" занятости, об отражении в материалах переписи маргиналов, находящихся "на грани" занятости и безработицы. В свете всех этих фактов вопрос об изменении доли лиц, связанных с сельским хозяйством в 1991—1999 или (шире) в 1989—2000 годах, пока еще остается без окончательного ответа.

Что же касается текущего статистического учета относительно занятости в Узбекистане, то эти данные скорее свидетельствуют о широких масштабах аграрного перенаселения, неполной и неучтенной занятости в сельских районах. Ведь, по данным Всесоюзной переписи 1989 года, в сельском хозяйстве республики трудились 35,2% всех занятых, в 1990-м — до 39,3%, а еще через год — 41,9%. До 1994 года этот показатель продолжал расти — до 43,2%, а в 1997—1998 годах снизился — до 39—40%. И только в 1999-м по неясным причинам он уменьшился на 250 тыс. — до 36%. Это явно противоречит изменениям показателя, отражающего движение в основном несельскохозяйственного населения.

Речь идет об относительной дезурбанизации. Так, если в 1989 году (и в 1979-м) в городах Узбекистана проживало около 41% всего населения, то в 1999-м — только 37% (в 1970 — 36%)1. Конечно, известную роль в этом процессе играли административные ограничения, то есть отказы в прописке жителям сельских районов, желавших переехать в города на законных по тем временам основаниях. Не исключено, что в городах республики можно обнаружить достаточно многочисленную группу маргиналов, оказавшихся "на грани" между городом и деревней и не охваченных официальным статистическим учетом. Тем не менее трудно представить себе существенное сокращение занятости в сельском хозяйстве при одновременном, пусть не столь значительном, как это показывает официальная статистика, но все же снижении доли городского населения. И если действительные масштабы относительной дезурбанизации, здесь, возможно, несколько меньше официальных данных, то в других государствах Центральной Азии этот процесс не вызывает сомнений.

Не только в Узбекистане, но также в Таджикистане, Киргизии и Туркмении в 1970—1980 годы, то есть еще в советский период, можно констатировать либо стагнацию, либо даже снижение доли городского населения. Так, в Таджикистане удельный вес числа городских жителей достиг своего максимума — 34,6% — в 1979 году, через 10 лет уменьшился до 32,6%, а согласно переписи 1999 года — до 28% (1959 г. — 32,6%), что, конечно, отражает результаты многолетней гражданской войны и глубокого социально-экономического кризиса, сопровождавшихся массовыми перемещениями населения.

В Туркмении доля городского населения достигла своего максимума еще в 1970 году (47,9%), а к 1989 году снизилась до 45,4%. К концу 1990-х годов она сократилась до 43,6% и даже оказалась меньше показателя переписи 1959 года (46%). Подобная "отрицательная" динамика урбанизации вполне соответствует возраставшему уровню аграризации структуры занятости и, следовательно, всей экономики республики. В Киргизии доля горожан и в 1979-м, и в 1989 году не превышала 38%, а по переписи 1999 года снизилась до 35% (в 1959 г. — 33,7%).

Таким образом, начавшиеся еще в последнее советское десятилетие процессы стагнации или даже снижения уровня урбанизации в республиках Средней Азии резко усилились в обстановке глубокого системного кризиса 1990-х годов. Тогда относительная дезурбанизация населения и относительная аграризация занятости отражали в основном регрессивные сдвиги в социально-экономических структурах стран региона и соответствовали тем значениям взаимосвязанных, обратно пропорциональных индикаторов аграрной занятости и урбанизации, которые они имели в 1950—1960-х годах.

А в Казахстане в 1970—1980-х годах неуклонно росла доля городского населения (в 1970 г. — 50,3%, в 1979-м — 53,5%, в 1989-м — 57,2%). По переписи 1999 года, она составляла 56%, что, учитывая возможные погрешности статистического учета, формально свидетельствовало о стагнации этого показателя в 1990-х годах. Однако в действительности имели место намного более противоречивые и разнонаправленные процессы. Эмиграция, охватившая более 2 млн человек, в основном коснулась горожан, хотя затронула и часть сельских жителей. При этом если русское и вообще "европейское" население городов составляло, по-видимому, основную массу эмигрантов, то в то же время продолжалась урбанизация казахов: в 1979 году в городах их насчитывалось 30,9%, в 1989-м — 38,4%, в 1999-м — 45,3% всего казахского населения республики.

Еще более важно то, что за 1989—1999 годы значительно сократилась общая численность горожан, по разным данным, на 755—900 тыс. человек2, причем больше всего в горняцких центрах и в промышленных городах Северного и Центрального Казахстана. Во-первых, это стало важнейшим показателем абсолютной дезурбанизации республики. Во-вторых, параллельно уменьшалось и количество сельских жителей, в результате чего уровень относительной урбанизации всего населения практически не изменился. В-третьих, в условиях преимущественной эмиграции "европейцев" и значительного оттока казахов из сел в города относительная урбанизация коренного населения существенно увеличилась, но не только (а возможно, и не столько) за счет притяжения городов, а прежде всего в результате глубокого кризиса сельского хозяйства, который "выталкивал" жителей сельских районов.

III

Важнейший фактор аграризации и дезурбанизации населения в 1991—2000 годах в Казахстане, Кыргызстане, Таджикистане и Узбекистане — относительная дезиндустриализация экономики и сферы занятости. Так, по материалам текущего статистического учета, в Казахстане удельный вес числа занятых в промышленности сократился с 20,2 до 13,8%, а в строительстве — с 10,3 до 3,6%; в Кыргызстане соответственно с 18,0 до 8,3% и с 8,1 до 2,5%; в Таджикистане — с 13 до 6,9% и с 7,5 до 2,1%, в Узбекистане — с 14,7 до 12,7% и с 8,2 до 7,2%. В Туркменистане, при резком сокращении доли работавших в строительстве — с 10,7 до 5,9%, увеличился показатель относительной занятости в промышленности — с 10,4 до 12,5%.

Вместе с тем во всех странах региона резко уменьшились суммы и интенсивность инвестиций. В сфере занятости это выразилось в значительном сокращении общей численности работников строительства в Казахстане, Кыргызстане, Таджикистане и Туркменистане (на 35—75%) , в Узбекистане это снижение было сравнительно небольшим. По существу это означало усиление недоинвестирования и даже дезинвестирования важнейших отраслей экономики Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана и в какой-то мере Туркменистана. А в Узбекистане инвестиционный процесс продолжался, хотя его интенсивность несколько сократилась.

Не меньший интерес представляет изучение изменений абсолютной численности занятых в различных секторах и отраслях экономики. Отметим, что объективная оценка изменений в численности и отраслевом распределении занятого населения становится возможной лишь с учетом изменений численности всех постоянных жителей стран региона. Как мы уже отмечали, по официальным и нередко противоречивым данным, с 1991-го по 2000 год в результате эмиграции количество постоянного населения Казахстана сократилось на 9—12%, тогда как в остальных государствах Центральной Азии оно увеличилось, несмотря на отток части "европейцев". Это свидетельствует о сравнительно высоких темпах естественного прироста титульных этносов, что компенсировало выезд русских и русскоязычных.

Прямое сопоставление данных о динамике всего и занятого населения показывает, что в Казахстане последнее сокращалось вдвое быстрее; в Таджикистане уменьшилось на 12% при росте количества всего населения на 14—15%; а в Кыргызстане, Туркменистане и Узбекистане увеличивалось в меньшей степени, чем численность постоянных жителей указанных стран. Это представляется тем более значимым, что выходящие в 1990-е годы на рынок труда возрастные группы формировались в прошлом, то есть в условиях более высоких темпов естественного прироста населения. Поэтому темпы роста количества трудоспособных в 1990-х годах должны были быть несколько выше аналогичных показателей по всей численности населения.

Таким образом, разрыв в динамике численности всего, трудоспособного и занятого населения означает формирование обширных групп безработных, не полностью и случайно занятых людей. Глубокий экономический кризис порождал массовую безработицу и неполную занятость, что в одних государствах региона официальная статистика признавала, а в других по-прежнему скрывала. Получить представление о действительных масштабах безработицы и неполной занятости можно на примере Казахстана, где статистика в большей мере соответствует международным стандартам и опубликованы итоги переписи 1999 года. По данным текущей статистики, в 1999 году в республике была зарегистрирована 251 тыс. безработных, тогда как по стандартам Международной организации труда их общее число составляло 950 тыс. человек, или 11,3% трудовых ресурсов страны. Однако самое удивительное, что в том же 1999 году, в ходе всеобщей переписи населения было зафиксировано не 6 105 тыс., а лишь 4 179 тыс. всех занятых в экономике. Расхождение (более 1,8 млн чел.) столь велико, что его нельзя объяснить лишь частными неточностями. В обоих случаях декларировался учет всех занятых как в крупном, так и в мелком хозяйстве; как наемных работников, так и работодателей; а также самостоятельно занимающихся какой-либо деятельностью. Здесь можно выдвинуть две гипотезы. Во-первых, не исключено, что все эти годы завышалась общая численность постоянного населения страны, то есть недоучитывалась реальная эмиграция, особенно трудовая миграция за пределы Казахстана. Во-вторых, несмотря на формально одинаковый подход к определению занятости, при переписи учитывались преимущественно полностью и постоянно занятые, следовательно, за пределами учета оказалось огромное число лиц, имевших временную или случайную работу. Не исключено, что верны обе гипотезы. Во всяком случае, беседы с экономистами и материалы, опубликованные в печати, указывают на возможность завышения обнародованных ранее данных о численности всего и занятого населения.

Конечно, ситуация в Казахстане во многом уникальна, но расхождения в динамике численности всего и занятого населения в других странах Центральной Азии указывают на появление и увеличение там массовой безработицы, неполной и "мнимой" занятости. При этом можно предположить, что в Туркменистане и Узбекистане особенно велико аграрное перенаселение, тогда как в Кыргызстане и Таджикистане сосуществуют все формы открытой и скрытой безработицы как в сельских районах, так и в городах.

Изучение динамики численности собственно занятых в отдельных отраслях реального сектора экономики, прежде всего в сельском хозяйстве и промышленности, позволяет выявить ряд важных, хотя и противоречивых, тенденций. Так, в 1991—1999 годах в Таджикистане число занятых в сельском хозяйстве увеличилось на 27%, в Туркменистане — на 37%, в Кыргызстане — на 49%. Однако объем сельскохозяйственного производства в 1999 году не превышал в Таджикистане 65% уровня 1991 года, в Туркменистане, возможно, 70—75% (наша оценка), а в Кыргызстане дошел до 98%, то есть на душу занятого населения существенно сократился. К тому же 1991 год был не слишком удачным для сельского хозяйства этих республик и объем продукции растениеводства и животноводства оказался в Казахстане и Кыргызстане на 8—10%, а в Таджикистане и Туркменистане — на 4% ниже, чем в 1990 году. Так что действительное снижение эффективности труда в сельском хозяйстве было еще большим. В то же время в Узбекистане, по официальным данным, производительность труда в этой сфере в 1999 году даже несколько возросла, но в 1998-м, также по официальным данным, незначительно снизилась. Дело в том, что, как уже отмечалось, число занятых в отрасли в 1999 году было, по-видимому, намного занижено. Можно полагать, что эффективность труда в сельском хозяйстве Узбекистана либо вообще не снизилась, либо (что более вероятно) уменьшилась, но не столь значительно, как в других странах региона.

Особый интерес представляет ситуация в сельском хозяйстве Казахстана, где, по данным текущего учета, число занятых сократилось примерно в той же пропорции, что и объем производства. Однако, во-первых, под влиянием неблагоприятных климатических условий именно в Казахстане объем продукции сельского хозяйства в 1991 году оказался на 10% ниже уровня 1990 года. Во-вторых, если, по данным текущей статистики, общее число занятых в этой сфере составило около 71%, то, по итогам всеобщей переписи населения, в 1999 году оно не превышало 60% уровня 1991 года. Возможно, сопоставимые с 1991 годом показатели за 1999 год находятся в интервале между 60 и 71%. В таком случае это означает, что эффективность труда в сельском хозяйстве Казахстана если и снизилась, то меньше, чем в Кыргызстане, Таджикистане или Туркменистане.

Во всех странах региона (кроме Туркменистана) в 1991—1999 годах сокращалась численность занятых в промышленности. Больше всего это затронуло Таджикистан и Кыргызстан, в меньшей степени — Узбекистан. Но если опираться на итоги всеобщей переписи населения в Казахстане, то сокращение занятости в промышленности здесь в 1999 году составило не 42, а 56% к уровню 1991 года. В действительности можно полагать, что снижение в Казахстане было примерно таким же, как в Кыргызстане и в послевоенном Таджикистане. Это объясняется масштабами индустриализации в советском Казахстане, где развивались отрасли добывающей промышленности, продукция которых была рассчитана на удовлетворение потребностей всего СССР, в первую очередь его военно-промышленного комплекса. Снижение военных расходов и разрыв хозяйственных связей после распада СССР вызвали глубокий кризис этих важнейших звеньев промышленности Казахстана.

Сопоставление данных о динамике занятости и объеме промышленной продукции показывает, что в Кыргызстане и Таджикистане производительность труда в промышленности снизилась, в Казахстане, возможно, осталась на прежнем уровне, а в Узбекистане, по официальным данным, даже несколько выросла. Впрочем, принимая во внимание недостатки статистического учета в странах региона, а также быстрые изменения экономической конъюнктуры в некоторых из них, по мере поступления новых, более точных статистических данных эти выводы могут корректироваться.

Заканчивая анализ общей ситуации в промышленности, отметим, что только в Туркменистане суммарная занятость в этом секторе экономики незначительно увеличилась, а в остальных странах региона она значительно сократилась. Отчасти это был неизбежный процесс адаптации к новой рыночной системе ведения хозяйства и интеграции в мировую экономику. То, что старая народнохозяйственная структура со всеми ее деформациями нуждалась в радикальной перестройке, не подлежит сомнению. Однако эта перестройка требовала модернизации основных элементов экономики, включая не только реальный сектор, социальную инфраструктуру, науку, но и другие ее компоненты.

IV

Между тем анализ динамики занятости в образовании, здравоохранении и особенно в науке показывает, что в Казахстане, Кыргызстане и Таджикистане общее число работников этих важнейших секторов в 1991—1999 годах снизилось, и даже больше, чем уменьшилось суммарное количество занятых в народном хозяйстве. В то же время в Узбекистане доля занятых в образовании и здравоохранении продолжала увеличиваться, что объяснялось сохранением многих черт старой социально-экономической системы, экстенсивным развитием ее традиционных отраслей, а значит, и расширением занятости как важнейшего элемента такого развития. Однако в таком случае следовало бы признать, что в других странах региона, где предпочли радикальные, даже шоковые реформы, снижение числа занятых в образовании и здравоохранении сопровождалось улучшением работы этих сфер, например, снижением уровня заболеваемости и младенческой смертности, повышением показателей грамотности и качества обучения в школах, высших учебных заведениях и т.д.

В действительности же результаты и в этих сферах оказались глубоко противоречивыми: школы, больницы, вузы и другие организации социальной инфраструктуры резко дифференцировались. Некоторые из них коммерциализировались, становились доступными только для состоятельной части общества и, как правило (хотя и не всегда), предоставляли более высокий уровень медицинского обслуживания, более высокое качество образования и подготовки специалистов. А другие оказались в тяжелом материальном положении, постоянно недофинансировались, теряли наиболее квалифицированных специалистов, что неизбежно приводило к противоположным результатам.

В современном мире все большее значение приобретает наука. Поэтому подробнее остановимся на положении в этой сфере занятости. В советские годы в республиках Средней Азии был сформирован определенный научный потенциал, создание которого определялось не только нуждами экономики, но и политическими и идеологическими факторами.

За годы независимости число занятых в сфере науки и научного обслуживания в Узбекистане снизилось вдвое, а в остальных странах региона — в 3—5 раз. Такого сокращения не было в других секторах экономики, что во многом объясняется чрезмерным разбуханием научной, а точнее околонаучной, сферы в советское время, следовательно, имеет под собой объективную основу. Однако вряд ли этот процесс лишь исправлял деформации, порожденные административно-командной системой, ее политическими и идеологическими приоритетами. Для более объективной характеристики ситуации, сложившейся в научном сообществе, необходимо определить другую группу данных, выделяющих из общей массы лиц, так или иначе связанных с "обслуживанием науки", тех, кто действительно занимался исследовательской работой. По официальным материалам, число таких специалистов в Узбекистане сократилось с 41 до 15 тыс., в Таджикистане (в 1991—1997 гг.) — с 4,4 до 1,3 тыс., затем вновь увеличилось до 2,7 тыс.; в Кыргызстане уменьшилось — с 5,7 до 2,5 тыс., в Казахстане — с 27,6 до 10,8 тыс. чел. По Туркменистану имеются лишь сведения относительно общего числа занятых в сфере науки и научного обслуживания, которое за те же годы снизилось с 14 до 5,2 тыс. человек.

Обычно это оправдывают отсутствием средств, необходимостью сократить раздутые кадры лабораторий и институтов, другими аналогичными соображениями, что не только весьма болезненно отразилось на судьбах десятков тысяч людей, но и привело (опять-таки) к крайне противоречивым результатам.

Немало бывших исследователей, в прошлом плохо оплачиваемых младших научных сотрудников, стали крупными и средними бизнесменами, администраторами и руководителями банков, торговых и промышленных компаний и т.д. Пополнение такими специалистами формирующейся рыночной экономики, несомненно, способствовало повышению ее эффективности. В то же время многих бывших представителей науки буквально "выбросили" в хаотическую сферу мелкой торговли, они занялись "челночным" бизнесом, нередко оказывались безработными, теряли квалификацию, переживали острейшие психологические переломы, пополняли растущую армию маргиналов.

Аграризация, дезиндустриализация, дезурбанизация, резкое сокращение инвестиций, сужение сферы образования и здравоохранения, потеря весьма значительной части научного потенциала — все эти и связанные с ними тенденции свидетельствуют о нарастании регрессивных закономерностей в жизни государств, обществ, массовых социальных групп. И если бы в 1990-х годах в странах региона происходили только такие изменения, то подобным выводом можно было бы и ограничиться. Однако едва ли не все эти тенденции оказались необходимыми для исправления глубоких структурных перекосов и деформаций, достигших своего максимума в конце существования СССР. К тому же формирование новых рыночных структур осложнялось в результате распада прежних хозяйственных связей, резкого снижения спроса и предложения товаров и услуг в новых (малых или средних по производственному и человеческому потенциалу) государствах. Одновременно в 1990-х годах во всех странах региона, хотя и в разной степени, формировались и развивались новые, рыночные по своему характеру, структуры. По характеру и глубине преобразований это революционный процесс, ибо он знаменует переход от одной системы, связанной с тотальным огосударствлением собственности, общественной и политической жизни, к другой, характеризующейся преобладанием частной собственности и демократических форм в социальной сфере и системе управления. Разумеется, этот процесс не только не завершен, но в ряде стран Центральной Азии он проходит лишь начальные стадии. Сегодня можно констатировать попятные движения в экономике и политике той или иной республики, так что речь может идти лишь о главном направлении развития.

В нашу задачу не входит подробный анализ экономических реформ, это тема специального исследования. Однако необходимо привести общие результаты реформирования структуры собственности, что составляло глубинную основу и базовую предпосылку всех системных изменений в странах Центральной Азии.

По имеющимся расчетам и оценкам, к концу 1990-х годов на долю предприятий частного и смешанного секторов экономики Казахстана приходилось около 77% занятых и 55% производства ВВП; Кыргызстана — соответственно 73 и 70%; Таджикистана — 61—62 и 30—35%, Туркменистана — 59 и 25—30%; Узбекистана — 69 и 45%. Таким образом, во всех странах региона частный и смешанный секторы экономики концентрируют уже бóльшую часть всех занятых, однако доля этих секторов в производстве ВВП составляет больше половины лишь в Казахстане и Кыргызстане. Тем не менее это свидетельствует о значительном продвижении всех этих стран к рыночной экономике и о вовлечении в нее большинства их самодеятельного населения.

Подведем некоторые итоги. Неизбежные проблемы и трудности переходного периода, частичная аграризация, дезиндустриализация и дезурбанизация, относительное или даже абсолютное сокращение образовательного, медицинского, научно-технического потенциала и другие аналогичные тенденции означали рост элементов традиционализации, а иногда даже примитивизации, архаизации и временной хаотизации экономики и социальной структуры. Но они крайне противоречиво соединялись с появлением и развитием рыночных и (в перспективе) демократических институтов, типичных для модернизирующихся государств, обществ, малых и больших социальных групп, равно как и отдельных людей. Эти элементы модернизации интенсифицировались по мере постепенного включения стран региона в систему мирохозяйственных связей, содержание и динамику которых задают развитые государства. В итоге экономика, жизнь и быт сельских и городских жителей республик Центральной Азии характеризуются крайне противоречивым взаимодействием, сосуществованием, борьбой прямо противоположных тенденций: традиционной (примитивизированной) и современной, хаотической и организующей, регрессивной и прогрессивной.


1 Здесь и далее сведения об удельном весе городского населения стран ЦАР в 1999 г. см.: СНГ’99. Статистический ежегодник. С. 268, 315, 463, 508, 539; World Development Report 2000/2001. P. 276—277; World Development Indicators 2001. P. 28—30.
2 См.: КИСИ. Аналитическое обозрение, 1/январь 2001 г. Алматы, 2001. С. 30.

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL