РОССИЯ И США В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ: ПРОБЛЕМЫ, ПЕРСПЕКТИВЫ, ИНТЕРЕСЫ

Дмитрий ТРОФИМОВ


Дмитрий Трофимов, консультант Института прикладных международных исследований (Москва, Российская Федерация)


Последние изменения в геополитической конфигурации Центральной Азии, старт которым дала начавшаяся в 2001 году антитеррористическая операция в Афганистане, делают актуальным обращение к специфике и направленности региональных стратегических курсов двух ключевых на сегодня внешних игроков — России и США. При всей несопоставимости российского и американского опыта в Центральной Азии реальное влияние двух стран в регионе постепенно уравновешивается, что делает, как минимум, желательным поддержание их взаимовыгодного диалога по региональной проблематике. Впрочем, реальный уровень взаимного доверия, а тем более взаимодействия по-прежнему весьма невысок. Несмотря на то что антиамериканские и соответственно антироссийские установки постепенно уходят из официальной публичной политики, а взгляды двух президентов позитивно корректируются, большая часть внешнеполитического и военного истеблишмента Москвы и Вашингтона сохраняет конфронтационное мышление, основанное на традиционных правилах игры с нулевой суммой.

Дополнительный, весьма непростой алгоритм задает и собственно региональная специфика, требующая как от России, так и от США комплексного и "нереактивного" подхода, обусловленного конфликтным несовпадением национальных интересов большинства региональных сил, а также наложения здесь друг на друга большого числа малопредсказуемых факторов, способных серьезно разбалансировать обстановку в Центральной Азии. В этом плане необходимо принимать во внимание ряд обстоятельств.

1. Неуклонное сползание всего региона в зону стран "третьего мира", что углубляет экономические и политические противоречия между государствами Центральной Азии.

2. Постоянное увеличение "лишнего" трудоспособного населения (при сохранении 3% темпов естественного прироста населения) и его плотности на наиболее конфликтных и одновременно нищающих территориях, как минимум, на среднесрочную перспективу сохранит высокий уровень напряженности и непредсказуемости (прежде всего в Ферганской долине).

3. Неравномерное распределение водных ресурсов в условиях ухудшающейся экологической и гидрологической ситуации. В данном контексте следует учитывать характерные "сезонные" колебания отношений между основными странами-поставщиками и потребителями воды.

4. Сохранение угрозы неконтролируемой анклавной исламизации с перспективой автономизации — прежде всего в Узбекистане и Таджикистане.

5. Этнотерриториальные и пограничные проблемы, не находя подчас своего адекватного и взаимовыгодного решения, снижают уровень взаимного доверия в регионе и питают региональную нестабильность. Лишь в рамках казахско-туркменских и казахско-кыргызских отношений удается избегать конфликтов и находить в целом взаимовыгодные решения. А в трех случаях (узбекско-казахские, узбекско-туркменские и кыргызско-таджикские отношения) можно говорить о преимущественно латентной конфликтности и либо об отсутствии, либо о фоновом значении фактора взаимной выгоды. Наконец, в узбекско-таджикских и узбекско-кыргызских отношениях преобладают откровенно кризисные элементы при полной политической неготовности сторон к поиску долговременных компромиссов.

6. Личностный фактор. По-прежнему гипертрофированное значение имеют весьма непросто складывающиеся взаимоотношения между конкретными лидерами стран Центральной Азии.

7. Крайне низкая эффективность собственно региональных механизмов многостороннего взаимодействия. Центральная Азия не выступала и по-прежнему не выступает единым экономическим и политическим массивом, а стремление идентифицировать себя, прежде всего, как представителя региона у отдельных его участников просматривается крайне редко. На протяжении последних 10 с лишним лет здесь апробировались различные модели коллективной безопасности и, соответственно, различные, а подчас и разнонаправленные организационные форматы. Очевидно одно: действенной и всеобъемлющей системы региональной безопасности создать не удалось. Объяснения надо искать, с одной стороны, в длительном отсутствии адекватного внешнего интереса к Центральной Азии, с другой — в очень непростых отношениях, складывавшихся между самими государствами региона, не сумевшими воспользоваться доставшейся им в наследство взаимодополняемой системой разделения труда и, напротив, периодически использовавших элементы этой системы для дозированного давления друг на друга. В результате в регионе практически не удавалось выстраивать необходимые балансы интересов, поскольку в основу межгосударственных отношений заложено разноуровневое соотношение сил. При этом не только объективные противоречия, но и преобладающая конфликтная советско-азиатская ментальность руководства стран региона, будут, судя по всему, и далее подпитывать многие нынешние проблемы и разногласия1.

8. Внешнеполитические приоритеты государств Центральной Азии в значительной степени увязываются их руководством с решением трех основных задач. Это обеспечение внутренней стабильности, привлечение иностранных инвестиций, закрепление за собой желательных статусных позиций в регионе при их международном признании — реализация собственной модели регионального лидерства (Узбекистан, Казахстан); "антифундаменталистский" (Узбекистан) и/или "антинаркотический" (Узбекистан, Кыргызстан, Таджикистан) "буфер"; продвижение собственных международных инициатив при одновременном (подчас даже более активном) блокировании инициатив соседних республик. Первая задача априори фиксировалась как зона российской ответственности, вторая — выставлялась на западный "лист ожидания". В 1990-е годы эти расчеты в целом не оправдались: крупные западные инвестиции в регион не пришли, а безальтернативность российских гарантий безопасности подпитывала и без того присутствовавшие опасения в отношении российского реинтеграционизма.

Уже в конце 1990-х годов в правящих элитах Центральной Азии достаточно явственно обозначилось желание некоего паритетного (или хотя бы параллельного) присутствия в регионе России и Запада (прежде всего России и США). И в этом плане геополитическая конфигурация, сложившаяся в Центральной Азии после начала антитеррористической операции, в целом, как представляется, отвечает пожеланиям руководства стран региона и питает их надежды, с одной стороны, на традиционное балансирование между двумя центрами силы, а с другой — на выстраивание элементов уже трехстороннего партнерства.

Центральноазиатский вектор внешней политики России

Становление российской внешней политики на центральноазиатском направлении происходило под влиянием сосуществования в Москве часто противоположных геополитических установок. Речь прежде всего шла о выборе между двумя возможными стратегиями: "стратегии присутствия" и "стратегии ухода". Под "присутствием" понималось восстановление политического и военного контроля над регионом, если и не в полном (союзном), то по крайней мере в близком к нему объеме. "Уход" подразумевал отказ от идеи политического и военного контроля России над регионом2. Столь же острой была и проблема выбора преференциальных форм сотрудничества (политической, экономической, военной). На повестке дня стоял и вопрос о соотношении между преимущественным развитием собственно двусторонних отношений и укреплением многостороннего российско-стремительного сотрудничества в рамках СНГ.

До конца 1993 года (отчасти и до начала 1996 г.), даже при определенной непоследовательности внешнеполитического курса Москвы, у сторонников "стратегии ухода" были более предпочтительные позиции3. Назывались как экономические проблемы (привлечение крупных финансовых ресурсов под рыночные преобразования в российской экономике означает необходимость покончить с прежней дотационной политикой Центра), так и политические причины (излишне тесные связи с цивилизационно чуждыми автократическими режимами могут косвенно сказаться на темпах и направленности демократических реформ в России). В целом преобладавшая в тот период установка на ускоренную интеграцию России в западное геополитическое пространство предопределила ее дистанцирование от многих традиционных азиатских партнеров, в число которых попали и государства Центральной Азии.

Так или иначе, при всей, быть может, тактической оправданности курса на "развод" с Центральной Азией, российское руководство продемонстрировало полное отсутствие гибкости, необходимой для поддержания соответствующих политических отношений с ее странами. В результате этого государства региона были вынуждены раньше, чем они планировали, начать самостоятельный поиск новых стратегических партнеров и инвесторов как на южном, так и на западном направлении. Москва же упустила удобный момент для установления в постсоветской Центральной Азии выгодного России баланса сил и интересов с минимальными затратами.

Дополнительные проблемы создала и предельно декларативная (а потому лишь провоцировавшая раздражение в регионе, но не дававшая желательных результатов) линия министра иностранных дел России А. Козырева на защиту прав этнических русских. В течение всех 1990-х годов свой негативный эффект имело как длительное сосуществование нескольких параллельных (ведомственных) внешнеполитических курсов России в рамках Содружества, так и очевидное несоответствие ее деклараций о приоритетности отношений с партнерами по СНГ реальному внешнеполитическому курсу, в котором этим странам отводились заведомо третьестепенные роли. Определенным препятствием служила и ставка России на преимущественно военно-политическое сотрудничество, которая в Центральной Азии находила понимание лишь в Таджикистане, получая не более чем временную и частичную поддержку Казахстана и Кыргызстана. Что же касается Туркменистана и особенно Узбекистана, то они последовательно выступали за развитие преимущественно (или даже исключительно) экономической составляющей как двустороннего, так и многостороннего сотрудничества4. Следует также отметить и негативную роль, которую в 1990-е годы сыграла наша неспособность четко разделить собственно двусторонние связи и контакты по линии СНГ, в результате чего стойкая аллергическая реакция, в частности узбекского и туркменского руководства, на интеграцию в рамках Содружества дополнительным грузом ложилась на и без того непростые отношения Москвы с Ташкентом и Ашгабадом.

Более-менее последовательный курс на центральноазиатском направлении у России начал вырисовываться только с конца 1995 года. С одной стороны, это объясняется очередным запоздалым осознанием необходимости реального российского стратегического присутствия в регионе, а с другой — нашей реакцией на очередную политико-пропагандистскую и экономическую активизацию здесь стран Запада (прежде всего США) и тройки ОЭС (Турции, Ирана и Пакистана). Организационно-юридической основой корректировки российского внешнеполитического курса становится сентябрьский 1995 года указ президента "Об активизации реинтеграционной политики в рамках СНГ", смена руководства Министерства иностранных дел и последовавший за этим мартовский 1996 года указ президента России "О координирующей роли МИД РФ в проведении единой внешнеполитической линии Российской Федерации". Реинтеграционный период в российской внешней политике на центральноазиатском направлении (как и в целом в СНГ) длится относительно недолго — 1996—1999 годы. В это время предпринимаются попытки реанимировать СНГ и ДКБ (правда, чаще сводящиеся к росту числа, но не эффективности разноуровневых встреч); запускаются новые многосторонние механизмы, в той или другой степени нацеленные на российско-стремительную привязку Центральной Азии — "Таможенная четверка/пятерка", "Шанхайская пятерка"5. В тот же период в целях дополнительного стимулирования пророссийских настроений местных правящих элит усилиями нового министра иностранных дел Е. Примакова официально закрывается болезненная тема о нарушениях прав "соотечественников" в Центральной Азии6.

Приход к власти В.В. Путина стимулировал в первую очередь интенсивные усилия экспертов, направленные на серьезное переосмысление российского внешнеполитического багажа на всех основных географических и тематических направлениях. Не стало исключением СНГ в целом и Центральная Азия в частности. Уже в январе 2000 года появляется документ под названием "Основные направления развития отношений России с государствами-участниками Содружества Независимых Государств на современном этапе". Его базовые положения легли в основу соответствующего раздела и новой редакции Концепции внешней политики России, утвержденной президентом в июне того же года. Ключевые концептуальные установки этих директивных документов таковы: во-первых, четкая фиксация СНГ как приоритетного направления российской внешней политики; во-вторых, примат обеспечения задач национальной безопасности; в-третьих, прагматический и дифференцированный подход к партнерам в зависимости от их встречной готовности учитывать российские интересы; в-четвертых, заявленный акцент на взаимодействие в экономической сфере, включая продвижение российского бизнеса; в-пятых, упор на развитие двустороннего сотрудничества и определенная корректировка приоритетных уровней интеграции — от многопрофильного СНГ к специализированным ЕврАзЭС и (отчасти) ДКБ. Кроме того, была постулирована необходимость более активно поддерживать соотечественников7.

Аналогичных самостоятельных документов, трактующих принципы, цели и задачи нашей внешней политики на европейском, закавказском и центральноазиатском направлениях СНГ, сегодня нет. Существуют лишь различные полузакрытые концептуальные наработки, которые, разумеется, выстраиваются в логике действующей Концепции внешней политики России, хотя и не носят законченного характера. Кроме того, до сих пор продолжаются споры экспертов, прежде всего по вопросу о формах и методах реализации российских национальных интересов на конкретных региональных и соответствующих страновых направлениях.

Можно, конечно, сказать, что Россия, как всегда, долго запрягает, но согласимся с тем, что здесь существовали и объективные трудности. И МИД, и Администрации Президента РФ, и Федеральному Собранию, и ряду других ведомств многому пришлось учиться. Разумеется, потребовалось время, чтобы накопить и необходимый кадровый потенциал: по крайней мере до середины 1990-х годов в российских государственных структурах практически не было специалистов, знающих и понимающих общерегиональную специфику и особенности традиционных здесь механизмов принятия решений, хорошо знакомых с местными обычаями, а уж тем более владеющих языками. Не было, кстати, и весьма необходимой экспертной политологической среды.

Как представляется, за прошедшие 11 лет наработан необходимый опыт взаимодействия с государствами региона, что позволило в значительной мере осознать комплекс специфических местных проблем. А это дает возможность с большой долей определенности постулировать и наши собственные интересы, и требующие решения специфические задачи.

Российские национальные интересы в Центральной Азии, разумеется, в самом общем плане, можно свести к пяти основным позициям.

1. Обеспечение стабильности в регионе на основе максимально тесных партнерских отношений с его государствами. Надо признать, что любой сценарий обвальной дестабилизации в Центральной Азии (нежелательная перспектива втягивания в крупномасштабные межгосударственные конфликты с соответствующими человеческими и финансовыми потерями; неконтролируемые потоки беженцев и т.п.) может иметь для России самые тяжелые последствия.

2. Беспрепятственное использование транзитного потенциала Центральной Азии в целях поддержания партнерских отношений России с Китаем, Индией и Ираном. На китайском направлении следует особо выделить ШОС, а на ирано-индийском — пока еще находящийся на начальной стадии реализации проект транспортного коридора "Север — Юг".

3. Сохранение единого экономического пространства с Центральной Азией, что в перспективе может быть востребовано для прорыва в российской экономической модернизации. Долгосрочный характер носит потребность России в удержании достаточно емкого рынка сбыта собственной продукции, а также в устойчивом (и подчас безальтернативном) импорте из региона целого ряда товаров сельскохозяйственного производства. Центральная Азия для России — традиционный поставщик хлопка (87% общего объема ее внешних закупок), ячменя (70%), а до недавнего времени и пшеницы (54%). К числу приоритетных долгосрочных интересов России относится и повышение нашего участия в использовании гидроэнергетических и минеральных ресурсов региона (нефть, газ, уран, золото, серебро, полиметаллы, алюминий, бор).

4. Использование геостратегического потенциала региона в плане решения практических и статусных задач России как мировой и региональной державы. Например, практически безальтернативным остается космодром Байконур, на который приходится свыше 70% всех российских космических запусков. Стратегическое значение имеют также противоракетный полигон Сары-Шаган в Казахстане, российские радиолокационные станции, расположенные на берегу Балхаша, пункт дальней связи ВМФ России в Кыргызстане и открытая в 2001 году станция оптико-электронного наблюдения "Окно", действующая в Припамирье (Таджикистан) в рамках глобальной российской системы контроля космического пространства. Дополнительного серьезного осмысления требуют планы по созданию (на базе 201-й мотострелковой дивизии) российской военной базы в Таджикистане, как то предусмотрено российско-таджикским договором 1999 года. (До сих пор российское военное присутствие в этой республике позволяло относительно эффективно решать лишь отдельные проблемы внутритаджикской и региональной безопасности, но не служило рычагом реализации собственно российских долгосрочных политических и экономических интересов.)

5. Международное признание ведущей роли России в регионе. Это, в частности, выражается в виде неформальных (но, что называется, sine qua non) консультаций с руководством России (со стороны региональных и внерегиональных держав) перед принятием любых принципиально важных решений, влияющих на геополитическую конфигурацию Центральной Азии.

Для продвижения здесь вышеназванных национальных интересов России необходимо решить ряд практических задач.

1. Более эффективное использование уже существующих многосторонних механизмов. До недавнего времени основным инструментом российского влияния на регион служили разноплановые и многосторонние интеграционные структуры (СНГ8, ДКБ9, "Таможенная пятерка"/ЕврАзЭС, "Шанхайская пятерка"/ШОС). Они сыграли определенную роль в амортизации отката нашего влияния в регионе, создали своего рода систему "сдержек и противовесов". В таком качестве, по крайней мере на ближайшую перспективу, на них и следует делать ставку, одновременно активизируя прежде всего экономическое взаимодействие по линии ШОС и ЕврАзЭС.

2. Обустройство южных границ. Совершенно очевидно, что уже к середине 1990-х годов наша первоначальная установка на сохранение российского присутствия/контроля по всему периметру южной границы СССР уже не соответствовала ни реальной ситуации, ни нашим возможностям. При фактической прозрачности южных границ СНГ нежелательное внешнее воздействие можно предотвратить лишь с помощью соответствующего инженерно-технического оборудования собственно российских границ с Казахстаном. Однако это весьма обременительно с финансовой точки зрения (затраты могут составить не менее 1 млрд долл.), а при определенных условиях и чревато нежелательными политическими последствиями. Вместе с тем уже сегодня следует принять принципиальное решение относительно обустройства наших южных рубежей (либо по линии российско-казахстанской границы, либо по рубежам стран-членов ДКБ).

3. Военное сотрудничество. В целях долгосрочной привязки Центральной Азии к России необходимо сохранить единое военно-техническое пространство (т.е. российские оперативно-технические стандарты), в том числе методику оперативного планирования, коды, основы построения вооруженных сил, военное оборудование и вооружение10.

4. Использование гидроэнергетического потенциала Центральной Азии. Как представляется, на этом едва ли не ключевом направлении необходимо реализовать серию давно назревших взаимосвязанных мероприятий, прежде всего по максимально активному участию в совместных водохозяйственных проектах. Большинство экспертов сходится в том, что основное внимание необходимо уделить Таджикистану и Кыргызстану, на территории которых формируется 86% всего водостока региона. Речь идет о совместном освоении колоссальных гидроэнергетических ресурсов этих двух республик, что позволит не только иметь решающий рычаг воздействия на весь регион в целом, но и принять участие (в долгосрочной перспективе) в экономически привлекательных проектах переброски избыточной электроэнергии в государства Южной Азии.

В практическом плане следует незамедлительно начать экспертную проработку соответствующих трехсторонних проектов по реконструкции/строительству, последующему акционированию и совместной эксплуатации конкретных гидроэнергетических объектов (прежде всего ГЭС и ЛЭП). Речь здесь должна идти и о многовекторном привлечении иностранного капитала (китайского, японского, европейского, арабского и американского) под российские технологии, оборудование и специалистов.

5. Комплекс задач, связанных с Каспием. На фоне усиления зависимости прикаспийских государств от иностранного капитала, в первую очередь американского, и в условиях крайне ограниченных собственных финансовых ресурсов России для защиты своих интересов на Каспии необходимо действовать одновременно по трем направлениям: 1) добиваться приоритетного использования уже существующей российской экспортной инфраструктуры; 2) продвигать российские нефтяные и газовые компании, содействовать обеспечению их максимальной доли в соответствующих проектах; полезным было бы и увеличение числа российских фирм в регионе, при желательном их объединении в консорциумы; 3) по возможности блокировать невыгодные нам проекты, используя, в частности, неурегулированность правового статуса Каспия.

Туркменистан. Скорейшее подписание и последующая реализация долгосрочного межправительственного соглашения о сотрудничестве в газовой сфере. С учетом отдельного соглашения на 2002 год (на 10 млрд куб. м), подписанного компанией "Итера", планируемые ежегодные объемы российских закупок должны приблизиться к 40 млрд куб. м, что, при их некотором желательном последующем расширении (до 50 млрд куб. м), позволит как минимум на среднесрочную перспективу практически полностью закрыть реальные возможности Ашгабада в экспорте газа. В результате этого у России появится шанс окончательно заблокировать западные планы реанимации идеи транскаспийского газопровода и не только укрепить свои позиции в Прикаспии, но и с введением в строй становящегося безальтернативным "Голубого потока" окончательно перехватить емкий турецкий газовый рынок.

Казахстан. Необходимо обеспечить скорейшее увеличение пропускных мощностей КТК (с перекачки сегодняшних 28 млн т до запланированных к 2010 г. 65 млн т), а также нефтепровода Атырау — Самара (с 10 млн т в 2000 г. до 15 млн т)11. По расчетам специалистов, эти магистрали смогут обеспечить экспортные потребности Казахстана лишь на ближайшие 5—10 лет. А при реализации в целом несколько завышенных казахстанских ожиданий довести к 2015 году среднегодовой уровень экспорта нефти до 150 млн т, российская инфраструктура сможет "закрыть" лишь 53% экспортных потребностей республики. При том что вероятность строительства дополнительных нефтепроводов на Новороссийск пока не просматривается, растет возможность реализации двух альтернативных маршрутов — иранского (через Туркменистан) и транскаспийского, с нежелательным для нас присоединением Казахстана к проекту Баку — Джейхан. Для обеспечения его рентабельности (проектная стоимость работ превышает 2,5 млрд долл.) по этой магистрали необходимо будет ежегодно прокачивать не менее 50 млн т нефти; максимальные же экспортные возможности самого Азербайджана могут составить лишь 20 млн т. Отсюда и повышенный интерес американцев к дополнительным поставкам нефти из Казахстана. Речь идет о 2005 годе, когда, с одной стороны, планируется завершить строительство нефтепровода Баку — Джейхан, а с другой — начать промышленную разработку Кашаганского месторождения в Казахстане. Астана еще не приняла окончательного решения в этом плане; в наших интересах было бы необходимо проработать вопрос о расширении пропускного потенциала нефтепровода Баку — Новороссийск или же закрепить проявляемое в Казахстане внимание к альтернативному иранскому маршруту.

Иран. Сотрудничество с Тегераном уже дало позитивный эффект и на центральноазиатском (таджикском), и на закавказском направлении. Безусловно, этот потенциал следует использовать и для защиты наших интересов на Каспии, и, прежде всего, для международно-правового сотрудничества по блокированию нежелательного внерегионального присутствия на Каспии. Однако следует учитывать, что это сотрудничество, по крайней мере в среднесрочной перспективе, может быть весьма существенно снивелировано (и не в нашу пользу) после восстановления американо-иранских отношений.

При соответствующей активности на казахском, туркменском и иранском направлениях складывающаяся ситуация позволяет рассчитывать на серьезное укрепление наших позиций в Прикаспии. Это может стать своего рода асимметричным ответом на расширяющееся военно-политическое присутствие США в Центральной Азии.

6. Соотечественники. Все еще численно значимая русская община в регионе (в 2001 г. — 6,5 млн человек, или 11,7% его населения; для сравнения: в 1989 г. здесь проживало 9,5 млн русских, или 19,3% населения), наряду с другими, ориентированными на Россию этническими общинами (татары, башкиры, немцы, евреи, украинцы, отчасти представители коренных, но нетитульных наций), по-прежнему является естественным этнополитическим союзником России, а также относительно эффективным каналом российского влияния.

Массовая эмиграция русскоязычных жителей региона в 1992—1994 годах поставила российское руководство перед выбором. Либо в соответствии со стратегией "ухода" необходимо было декларировать экономическую (и иную) заинтересованность России в трудоустройстве квалифицированных кадров, разработать соответствующую программу и направить значительные бюджетные средства на обустройство и абсорбцию иммигрантов. (Экономические расчеты доказывали определенную рентабельность подобного курса, по крайней мере на среднесрочную перспективу.) Либо, следуя стратегии "присутствия", необходимо было не только ставить двусторонние отношения с соответствующими Центральноазиатскими государствами в жесткую зависимость от прав и положения русскоязычного населения, но и обеспечивать необходимые финансовые вложения в промышленные предприятия (и иные структуры) региона с преобладанием русскоязычных граждан. С этой же целью следовало обеспечить им льготные условия для получения образования и временной работы в Российской Федерации. При определенной гибкости на переходном этапе была возможность сочетать элементы двух противоположных стратегий.

Однако на практике вообще не было какой-либо стратегии, что проявлялось в ставке не на внешнеполитические акции и операции, а лишь на декларации, которые к тому же отличались крайней непоследовательностью. Результатом подобного курса стала дезориентация русскоязычных. К тому же было подорвано уважение и доверие к внешнеполитической линии России со стороны центральноазиатских правящих элит, которые, в свою очередь, получили беспроигрышный пропагандистский козырь в игре, которая называлась "необходимость совместного противостояния российскому имперскому давлению".

Можно, конечно, согласиться с тем, что на среднесрочную перспективу страны Центральной Азии останутся для России относительно важным источником трудовой миграции. Однако с точки зрения сохранения российского экономического и геополитического присутствия нам необходимо не столько стимулировать недостаточную количественно иммиграцию соотечественников, сколько сделать фактор их присутствия в наиболее стратегически значимых и наукоемких отраслях народного хозяйства соответствующих стран элементом взаимовыгодного сотрудничества. Впрочем, осознание обоюдной заинтересованности в сохранении здесь русскоязычных общин до сих пор отсутствует. Одна из причин этого (уже со стороны центральноазиатов) — все еще превалирующие в регионе этнократические установки.

7. Задачи в гуманитарной сфере. На сегодня как на двустороннем, так и на многостороннем уровне, гуманитарная сфера — наименее затратный и вместе с тем едва ли не наиболее рентабельный вектор закрепления российского влияния на всем постсоветском пространстве. Хорошо известно, что бывшие выпускники российских вузов (равно как и бывшие стажеры различных предприятий) — наиболее устойчивая пророссийски настроенная группа влияния в странах Центральной Азии. Целесообразно существенно увеличить квоты бесплатного набора в наши вузы абитуриентов из государств региона. Упускать (как прежде) время в ситуации, когда правящие элиты бывших союзных республик направляют молодежь на учебу в западные страны, которые резко расширяют разнообразные образовательные программы, не без основания рассматривая их в качестве "самого эффективного вложения средств в регион"12, значит заведомо терять перспективные для России будущие поколения стран Центральной Азии.

8. Работа с оппозицией. Сохранение прежней безальтернативной связки с правящими региональными элитами исключительно через первых лиц уже не отвечает требованиям времени и лишает российскую позицию необходимой гибкости. Кроме того, нашим интересам вряд ли соответствует повторение собственного печального восточноевропейского опыта, когда отсутствие наработанных контактов с оппозицией в одночасье лишило нас весомой поддержки в нашей бывшей зоне влияния. Очевидно, нет необходимости слепо копировать американскую правозащитную тактику, однако и отталкивать от себя наиболее значимые оппозиционные фигуры тоже не следует. Учитывая, что в Центральной Азии оппозиционность чаще носит латентный характер, необходимо эффективнее использовать имеющиеся межрегиональные связи для соответствующей работы с регионально-клановыми лидерами.

9. "Стратегическое партнерство". Желательно и на концептуальном, и на публичном уровне уходить от не вполне оправданной идеи выстраивать отношения "стратегического партнерства" со всеми странами СНГ. В результате происходит девальвация самого понятия "стратегического партнерства" и одновременно дезориентация (а отчасти и антагонизация) наших реальных партнеров и союзников. По совокупному набору признаков (совпадение, как минимум, долгосрочных интересов на приоритетном направлении или в рамках решения задачи, имеющей глобальное или по крайней мере макрорегиональное значение; международный авторитет и реальное влияние) на подобную роль сегодня могут гипотетически претендовать только Украина и Казахстан. Необходимо принимать во внимание и нередко прямое несовпадение интересов, а также крайне низкий уровень надежности и обязательности большинства наших партнеров в Центральной Азии и в СНГ в целом. Сохранение недифференцированного подхода в данных условиях неизбежно приводит к неоправданной декларативности и чаще всего обеспечивает одностороннее (хотя бы даже и политико-пропагандистское) преимущество нашим визави. В случае необходимости следует идти даже на существенное снижение интенсивности и уровня двусторонних контактов, жестко обуславливая их реализацией конкретных прагматических задач.

10. Российско-китайская связка. В целом, как представляется, укреплению позиций России в Центральноазиатском макрорегионе способствовало бы ее максимально тесное взаимодействие с Китаем (наряду с Ираном и Индией). Приоритетными при этом должны стать собственно двусторонние контакты, а не какие-либо "многоугольные конструкции". Несмотря на определенную раскоординированность ШОС (незавершенность процесса становления организационных структур, деструктивная позиция Узбекистана, носящие устойчивый и непредсказуемый характер противоречия в самой ее центральноазиатской четверке), немалый потенциал в плане решения российских стратегических задач в Центральной Азии имеет и российско-китайская связка в рамках этой структуры. В частности, перспективным могло бы стать взаимодействие в транспортно-трубопроводной сфере и совместное участие в освоении гидроэнергетических ресурсов Кыргызстана и Таджикистана.

Однако эта тактически оправданная кооперация с КНР может иметь и определенные стратегические издержки. В этом плане России принципиально важно закрепить за собой постоянную роль посредника в отношениях ее центральноазиатских партнеров и Пекина по пограничным, водохозяйственным и экономическим проблемам.

Немаловажно и то, что к настоящему времени американское военно-политическое присутствие в регионе представляет собой не столько непосредственную угрозу национальным интересам и России и КНР, сколько сильный раздражитель, обуславливающий дополнительное тактическое взаимодействие Москвы и Пекина, а также их стремление максимально активизировать, в частности, "шанхайский" канал сотрудничества. Правда, при этом обе стороны не намерены переходить рубеж, отделяющий региональное соперничество с США от конфронтации.

США: подходы, интересы, перспективы

В советское время США оказывали идейно-политическое содействие сепаратистским тенденциям на всей территории СССР, однако уже тогда отмечался определенный избирательный подход к отдельным союзным республикам. Более или менее последовательно поддерживалась идея суверенизации лишь трех стран Балтии; теоретически, в качестве желаемого рассматривался маловероятный сценарий суверенизации Украины. При этом декларировалось нейтральное отношение к Закавказью и подчеркнуто отстраненное — к Центральной Азии.

В период перестройки вышеназванные подходы не претерпели кардинальных изменений, а после распада СССР постепенно обозначилась иная динамика. На начальном этапе (1991—1993 гг.) и характер отношений с Россией, и отсутствие соответствующей собственной инфраструктуры в республиках СНГ, и сохранявшееся демократическое большинство в Конгрессе США обусловили гласное признание за Москвой особых приоритетных стратегических интересов на всем пространстве СНГ. Правда, уже тогда оговаривалась возможность дифференцированной американской реакции в случае прямого военно-политического давления России на новые государства: первое место в этом плане по-прежнему принадлежало странам Балтии, второе — Украине, третье — Закавказью, а последнее, как и ранее, — Центральной Азии, где несколько больший интерес вызывал Казахстан. В тот же период обозначилось в целом выжидательно-позитивное отношение к СНГ, которое, с точки зрения американцев, призвано было обеспечивать базовую стабильность на постсоветском пространстве и относительно мягкую модель распада прежних жестких внутрисоюзных связей. Лишь выявившаяся уже к 1993 году неэффективность институтов Содружества и обозначившаяся позднее билатеризация отношений между странами СНГ привели к пересмотру прежних позиций Вашингтона.

По инерции США долгое время руководствовались старыми советологическими установками, в которых особый упор делался на достижении соответствующих региональных балансов сил, укреплении центробежных тенденций в СНГ, использовании рычага "нарушений прав человека". В 1990-е годы выстраиваются схемы всевозможных многоугольников с взаимозаменяющими друг друга элементами: типа Россия (или без нее) — Украина — Азербайджан (Грузия) — Узбекистан (Казахстан). При этом в Соединенных Штатах достаточно долгое время вообще не вычленяли Центральную Азию13, говоря о приоритетах Вашингтона относительно всех восьми стран Закавказья и Центральной Азии. Многое происходило в рамках маятника "сотрудничество — соперничество с Россией", в зависимости от чего и главный акцент в двусторонних отношениях со странами СНГ делался либо на "поддержку независимости" соответствующей республики и защиту прав человека, либо на либерализацию экономики. Что же касается Центральной Азии, то необходимо упомянуть и такой рычаг воздействия, как попеременную смену приоритетных партнеров.

Окончательное формирование американской внешнеполитической стратегии по отношению к отдельным странам региона — по большей части вопрос завтрашнего дня. Сегодня можно говорить лишь об официально заявленных США четырех основных компонентах. Речь идет о содействии экономической и политической либерализации (прежде всего для обеспечения нормальных условий для американского бизнеса), участии США в урегулировании конфликтов (чтобы закрепить за собой роль посредника), обеспечении регионального сотрудничества в сфере безопасности и освоении энергоресурсов Каспийского моря и реализации в связи с этим проекта Евразийского транспортного коридора для экспорта углеводородов на западные рынки. При этом официальные заявления о необходимости диверсификации экспортных трубопроводных маршрутов из Прикаспия по-прежнему сопровождаются принципиальной оговоркой: транскавказский маршрут — приоритетный, российское направление — приемлемое, но второстепенное с политической точки зрения, а прокладка любых магистралей по территории Ирана, за что выступают такие компании-гиганты, как "Шеврон", пока отвергается даже на уровне идеи.

Активизация политического и экономического присутствия США в Центральной Азии в 1990-е годы, несомненно, содействовала углублению сложившегося соперничества между Узбекистаном и Казахстаном. При этом на начальном этапе поддержку получали именно казахстанские претензии на региональное лидерство. К началу 1996 года взгляды американцев несколько изменились. В Вашингтоне возобладала точка зрения, согласно которой этнический состав населения Казахстана, равно как и его глубокая географическая и экономическая привязка к России, не позволят Алматы иметь вполне самостоятельную позицию. Подобное соображение стало одним из решающих аргументов в тактической переориентации с Казахстана на Узбекистан. Впрочем, со второй половины 1997 года в Вашингтоне сочли, что узбекская карта уже сыграла, и вернулись к прежней, более ориентированной на Казахстан, позиции. Очередное движение американского внешнеполитического маятника в сторону Узбекистана (после начала антитеррористической операции) вряд ли выйдет за сегодняшние тактические рамки: как и прежде, можно скорее говорить о многовекторной американской политике в регионе, где стратегическая ориентация на Астану соседствует и с активной игрой на остальных направлениях.

В любом случае сегодня очевидно, что роль отдельных Центральноазиатских стран на шкале американских внешнеполитических приоритетов будет далеко не столь значимой, как хотелось бы местным элитам. Едва ли не самым серьезным раздражителем для них остается и то, что собственно двусторонние отношения с Вашингтоном по-прежнему являются для него второстепенными на фоне более существенных для США общерегиональных задач14. К числу последних относятся:

(1) Обеспечение максимально преференционного для Белого дома сценария разработки и экспорта углеводородов Каспия, что подразумевает реализацию прежде всего западного маршрута транспортировки, приоритетную роль американских компаний и американских технологий. В долгосрочной перспективе региональные запасы углеводородного сырья должны хотя бы несколько снизить зависимость Соединенных Штатов (и Запада в целом) от ближневосточной нефти.

(2) Включение Центральной Азии в глобальную и региональную контртеррористическую стратегию США.

(3) Обеспечение среднесрочной, а возможно, и долгосрочной военно-политической, а отчасти и экономической привязки к себе этого региона преимущественно для выстраивания соответствующих балансовых стратегий применительно к России, Китаю, Ирану и Индии. При этом с точки зрения военной стратегии принципиальным для Вашингтона остается обеспечение гарантированного доступа в регион, а не дорогостоящего постоянного базирования. Кроме того, существует и разность в ведомственных подходах, в частности в Госдепартаменте и Пентагоне, к ценности собственно военного присутствия (равно как к его срокам и параметрам) в регионе.

Очевидно, что по крайней мере в ближайшей перспективе руководство Центральноазиатских государств (прежде всего Узбекистана, несколько меньше — Казахстана) будет стремиться форсировать свое взаимодействие с США (ценой, если потребуется, и прямого ущемления российских интересов) в расчете на значительные американские инвестиции и финансовую помощь, а также в надежде вывести соответствующие двусторонние отношения на уровень, максимально приближенный к "стратегическому партнерству". Эти пожелания высказываются уже сегодня. Однако если американцы и выслушивают их, то, очевидно, всерьез не рассматривают. Впрочем, в Вашингтоне, по всей вероятности, не будут и разубеждать центральноазиатов в нереалистичности подобных стратегических построений.

Рост американского военно-политического присутствия в регионе, вероятнее всего, не будет сопровождаться значимыми финансовыми вливаниями в экономику его стран (исключением может стать лишь Казахстан), на что, как представляется, здесь в первую очередь и рассчитывают. Более того, любые американские гарантии безопасности будут и далее использоваться главным образом как элемент политической игры.

Подобно тому, как это складывалось в начале и середине 1990-х годов, можно предполагать, что уже в ближайшей перспективе в отношениях Вашингтона со странами региона появятся элементы взаимного охлаждения. Это будет обусловлено следующими вероятными факторами: разочарование Центральноазиатских государств нереализованностью собственных неоправданно завышенных ожиданий; предсказуемое неприятие менторских замашек США; неизбежное недовольство как "отсутствием должного американского внимания", так и "его чрезмерностью в отношении соседа"; рост уже обозначившегося раздражения Вашингтона примитивными "торгашескими" внешнеполитическими установками руководства стран региона; вероятность очередного смещения американской тактической линии в сторону правозащитной тематики либо в силу специфики внутриполитической (в первую очередь предвыборной) ситуации в самих Соединенных Штатах, либо недовольства Белого дома уровнем взаимодействия с конкретными центральноазиатскими партнерами, либо элементарной инерционности правозащитных внешнеполитических установок. Необходимо также учитывать и возможные скандалы, связанные с разработкой в США "коррупционных" досье на отдельных лидеров региона (в частности, на Н. Назарбаева); неготовность сторон идти на взаимоожидаемые шаги прежде всего на российском и иранском направлении.

Так, в частности, даже стремясь несколько потеснить (но не вытеснить) Россию в регионе, США отнюдь не склонны переводить российско-американские отношения в этой зоне с уровня "сотрудничество — соперничество" на уровень конфронтации. Надо признать, что в столицах Центральноазиатских республик явно не хватает трезвого понимания этого обстоятельства. К тому же все последние годы тема "несотрудничества с Ираном" постоянно присутствует в отношениях США и с Россией и с Центральной Азией. Тем не менее осознание дежурного характера подобных обсуждений, определенной тупиковости американской позиции, а главное, наличие фактора ирано-европейских и особенно ирано-российских отношений придает Астане, Ашгабаду и Душанбе необходимую уверенность в их контактах с американцами по иранской проблеме. В стратегическом плане государства Центральной Азии не намерены в угоду американцам отказываться от сотрудничества с Ираном, по крайней мере, в сфере перспективных транспортных коммуникаций.

* * *

Российская стратегия на центральноазиатском направлении только начинает приобретать необходимую стройность. Однако отсутствие необходимых ресурсов по-прежнему предопределяет уязвимость и практическую нереализуемость любой, даже самой тщательно просчитанной стратегии. Отсюда и неизбежность, хотя бы на среднесрочную перспективу, дальнейшего ослабления позиций Москвы в регионе при укреплении здесь новых внешних игроков (будь то страны Запада или Китай), с которыми необходимо уже сегодня обговаривать условия сосуществования.

Разумеется, при выстраивании российской внешнеполитической стратегии на этом направлении следует учитывать и достаточно серьезные изменения геополитической обстановки в регионе, вызванные антитеррористической операцией в Афганистане. Наиболее существенное из них — резкое расширение военно-политического присутствия США в Центральной Азии. Вопрос, однако, не столько даже в том, что американцы получили право использовать те или иные аэродромы и объекты военной инфраструктуры. Едва ли не большее значение имеет явно выраженное желание стран региона максимально форсировать свое взаимодействие с США.

Нынешний этап американско-центральноазиатских отношений, как и собственно американской политики здесь, ставит Россию перед необходимостью выверенно реагировать и на попытки самих центральноазиатов стимулировать российско-американскую конфронтацию в регионе.

Не вызывает сомнений, что США постараются воспользоваться открывшимися возможностями для укрепления своих позиций в регионе. Однако расширение контактов США с Центральноазиатскими государствами имеет свои ограничители. Прежде всего, в Вашингтоне вряд ли пойдут на столь серьезное финансово-экономическое содействие этим странам, на которое они рассчитывают. И сотрудничество с США в этой области не заменит для них необходимость и дальше развивать экономические связи с Россией. Кроме того, руководители стран Центральной Азии будут и впредь сталкиваться с давлением американцев по вопросам демократического строительства, прав человека, темпов и содержания экономических реформ. Вышеуказанные обстоятельства, вероятнее всего, обусловят попытки глав государств региона балансировать между Россией и США в расчете на то, чтобы получить дополнительные льготы и гарантии с обеих сторон. Такая модель позволит России в целом удержать позиции в Центральной Азии, не взваливая на себя груз чрезмерных обязательств.


1 Выступая в октябре 1997 года в Институте Центральной Азии и Кавказа (Университет Джона Хопкинса), руководитель американской части миротворческих учений "Центразбат-97" генерал Дж. Шихан отметил: "Американцы не видят сколько-нибудь серьезной внешней угрозы государствам Центральной Азии — будь то с Севера или с Юга. Опасность нестабильности в большей степени кроется в самих Центральноазиатских государствах и во взаимоотношениях между ними".
2 Об этом подробнее см.: Хрусталев М.А. Центральная Азия во внешней политике России // Исследование Центра международных исследований МГИМО (У), № 5, Москва, 1995.
3 Тем не менее уже в этот период был достигнут определенный консенсус между сторонниками двух вышеназванных противоположных стратегических курсов, когда обеспечение внешней (военной) безопасности России-СНГ (т.е. охрана совместных границ) было признано одной из задач российской внешней политики.
4 Однако вплоть до истечения срока действия Договора о коллективной безопасности (апрель 1999 г.) руководство Узбекистана не решалось на выход из ДКБ, резервируя за собой возможность аппеляции к системе коллективной безопасности в случае очередного критического обострения ситуации на узбекско-афганской или узбекско-таджикской границе. Впрочем, в отличие от позиций Тбилиси и Баку, принятие данного решения Ташкентом носило не вполне обоснованный с точки зрения собственных национальных интересов характер и было скорее обусловлено многолетним грузом взаимного непонимания и раздражения, накопленного в узбекско-российских отношениях в 1990-е годы.
5 Изначально была построена по формуле "4+1", что фиксировало негласное признание Китаем эксклюзивной роли России в качестве "полпреда" трех стран Центральной Азии.
6 В условиях крайне ограниченных возможностей МИД использовать те или иные рычаги воздействия на региональные правящие режимы сделанный выбор был отчасти оправдан.
7 Выступление В. Путина в МИД России 26 января 2001 года.
8 На перспективу следует исходить из того, что СНГ сохранит нынешние характеристики довольно аморфной и не слишком эффективной организации, которая, однако, играет роль необходимой рамочной структуры и поэтому должна быть сохранена. Так, СНГ предоставляет дополнительные возможности для амортизации конфликтных ситуаций (саммиты СНГ уже не раз выполняли эту значимую функцию, в частности, в отношениях между Азербайджаном и Арменией, Узбекистаном и Таджикистаном), а также для проведения необходимых двусторонних кулуарных консультаций.
9 7 октября 2002 года подписанием в Кишиневе главами государств-участников ДКБ Устава Организации Договора о коллективной безопасности был дан старт преобразованию сформированных в рамках ДКБ механизмов взаимодействия в области поддержания мира и безопасности в международную региональную организацию.
10 В этом плане определенную интеграционную роль до недавнего времени играл ДКБ. Вместе с тем сохранялся фактически недифференцированный подход к членам и нечленам ДКБ, прежде всего в плане подготовки военных кадров в России, а также формирования цен на поставляемые вооружения. Последнюю проблему удалось снивелировать благодаря соответствующему решению Совета коллективной безопасности от 13 мая 2002 года.
11 В организационно-техническом плане определенным негативным фактором здесь остаются разногласия между "ЛУКойлом" (российский участник КТК) и "Транснефттью" (собственник н/п Атырау — Самара).
12 Из выступления заместителя госсекретаря Э. Джоунс на сенатских слушаниях, 13 декабря 2001.
13 Показательно, что и после начала антитеррористической операции в Афганистане американское внешнеполитическое планирование по-прежнему строится на видении всего южного фланга СНГ как единого целого, что лишний раз свидетельствует о приоритетности для США каспийской проблематики и соответственно идентификации вышеуказанных восьми государств преимущественно как "прикаспийских".
14 В. Парамонов обозначает этот концептуальный элемент американской геостратегии в отношении Центральной Азии как "принцип регионализма" (см.: Парамонов В.В. Геостратегия США в Центральной Азии. Автореферат на соискание ученой степени кандидата политических наук. Ташкент, 2002. С. 18—19).

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL