АМЕРИКАНСКИЙ ФАКТОР И КРИЗИС ТРАНСЪЕВРАЗИЙСКОГО ПРОСТРАНСТВА

Алексей ФЕНЕНКО


Алексей Фененко, преподаватель факультета международных отношений Воронежского государственного университета (Воронеж, РФ)


Американское присутствие в СНГ — одно из ключевых событий нового столетия. Анализируя "евраизацию" американской политики, исследователи в основном акцентируют внимание на изменениях в стратегической доктрине Вашингтона или на воздействии нового игрока на правила управления прикаспийской системой1. Такой подход подводит их к выводу, что базирование Пентагона создает на постсоветском пространстве качественно иные отношения. Впервые в своей истории Евразия перестала быть замкнутым полем, поскольку ее приоритеты уже в значительной мере определяются вдали от региона. И хотя возникающая в связи с этим реструктуризация регионального пространства еще должным образом не освещена в научной литературе, она вызывает несомненный интерес как в теоретическом, так и в "реалполитическом" аспекте. Разрушение прежнего понимания "стабильности" меняет сложившийся в 1990-е годы статус-кво, что чревато новыми экономическими, военно-политическими и идеологическими конфликтами.

Реструктуризация пространства

Говоря о естественной замкнутости прикаспийской системы, важно отметить, что подобно любой аналитической конструкции, этот термин весьма условен. История Центральной Азии — последовательная смена многочисленных восточных империй, и только географические условия изолировали ее от других регионов. Закрытость евразийского пространства проявлялась в его тяготении к моноцентричному управлению: отнюдь не случайно, что во второй половине XIX века Россия остановила британское продвижение еще на афганской границе, а Антанте не удалось создать здесь "санитарный кордон" по образцу Восточной Европы. Такой тип системного регулирования сохранялся в Центральной Азии и в минувшем десятилетии.

Обеспечив независимость пяти новым странам, распад Советского Союза сразу же поставил перед ними целый комплекс проблем — от социально-идеологического раскола в обществе до угрозы со стороны исламских радикалов2. В такой ситуации Евразия быстро восстановила характерное для нее системное единство через общие экономические, политические и военные структуры. К началу антиталибской операции в регионе сложилась иерархия отношений, предполагавшая военное и экономическое лидерство России, политическое взаимодействие Москвы и Пекина и перекрестные связи Центральноазиатских стран. В то же время в рамках действовавшей системы реальное лидерство не совпадало с управленческой моделью, и это на первый взгляд парадоксальное обстоятельство по-своему обеспечивало ее устойчивость.

Вплоть до начала антитеррористической операции реальным центром каспийского региона по-прежнему оставалась Россия. Ее функциональную роль западные политологи нередко обозначали термином "гегемонистская стабильность", подразумевая, что именно Кремль утверждает правила региональной игры и регулирует межгосударственные отношения3. По их мнению, данная модель окончательно оформилась институционально во время "военной тревоги" весной 2000 года, реинтегрировавшей в систему российских гарантий Ташкент и Ашхабад. Конечно, удалось решить далеко не все проблемы: территориальные споры Центральноазиатских стран с Китаем и периодические рейды исламских боевиков из Афганистана по-прежнему оставались миной замедленного действия. Однако Ташкентский договор, дополненный российско-туркменским соглашением, стал новой формой системного единства, а заявления о возможных ударах по талибам свидетельствовали, что в боевых условиях Центр готов выступить и в роли "щита". Поэтому даже с учетом ослабления российских позиций реалии постсоветского юга позволяли оценить их как лидерские применительно к этому региону.

Но силовой ресурс Москвы не смог конвертироваться в организационное доминирование. Поддержка Западом узбекско-туркменских контактов и мягкое проецирование китайской мощи привели к тому, что формирующийся центр принял формулу Тан Шипина о приоритете сотрудничества над односторонними действиями4. В такой ситуации американские политологи неоднократно прогнозировали "обреченность" обеих держав на сближение5, воплощением которой стал начавшийся в апреле 1996 года "Шанхайский процесс". Такая логика хорошо вписывалась в концепцию так называемой "динамической стабильности", утверждающей, что в Восточной Азии "акцент смещен на формирование синтезирующих устремлений, которые бы сближали конкурентов"6. Не разделяя Евразию на сферы влияния, Центральноазиатские государства организовали гибкий форум по обсуждению региональных проблем, снижению военной напряженности и "притиранию" друг к другу своих интересов7. Так впервые после распада социалистического блока два мирополитических центра структурировали региональное пространство без западного участия, объединив в единое целое военные гарантии и политические дискуссии.

Иные представления о смысле евразийских отношений сложились в американской политологии. В противовес идее об общей исторической судьбе и естественной замкнутости этого "микроконтинента"8, Збигнев Бжезинский открыто провозгласил, что Америка слишком далека, чтобы доминировать в этом регионе, но одновременно и слишком сильна, чтобы позволить доминировать в нем другим9. При этом само понятие "Евразия" в его концепции приобретает иной по сравнению с российско-китайской традицией смысл. По З. Бжезинскому, оно включает в себя весь прикаспийский бассейн с его естественным продолжением на Кавказе, в Иране и Афганистане, Тибет и даже зону индо-пакистанского конфликта. Со временем этот взгляд утвердился и в правительственных сферах США, что подтвердила принятая Конгрессом долгосрочная региональная стратегия, предусматривающая блокировку лидерства через расширение деловой активности американских нефтяных корпораций10. Поэтому нельзя не заметить, что сама логика американского присутствия не во всем совпадает с моноцентричным регулированием центральноазиатской системы.

Региональным центром силы в Центральной Азии Вашингтон становился поэтапно. Первоначально Соединенные Штаты пытались войти в уже сложившуюся систему безопасности, свидетельством чему стали шанхайские заявления Джорджа Буша о временности американского присутствия и о готовности присоединиться к действующим региональным соглашениям. Как следствие, первые экспедиционные силы в узбекском аэропорту Тузелэй насчитывали лишь несколько транспортных самолетов, что подчеркивало вспомогательную роль этого плацдарма в антиталибской операции.

Относительно быстрый успех в Афганистане изменил военно-политическую ситуацию, и американские базы стали постепенно приобретать черты развитой инфраструктуры. На этом фоне в госдепартаменте все чаще зазвучали голоса о возможных военно-политических гарантиях Центральноазиатским странам через механизм НАТО11. Подобная поддержка могла бы стать основой совместной борьбы с различными группами исламских экстремистов, хотя ее острие способно переориентироваться и в сторону Пекина, активизировавшего в последнее время территориальные споры с Кыргызстаном и Казахстаном. Так старая система коллективной безопасности оказалась перед лицом гораздо более эффективной "коалиции ad-hoc", что привело ее к организационному кризису. И хотя американское присутствие сохраняет преимущественно тактический характер (госдепартамент последовательно отрицает наличие на узбекских базах фронтовой авиации, а кыргызский плацдарм получил боевое крещение только 20 апреля 2002 года), само базирование обрастает комплексом новых связей, не всегда согласующихся с традиционными структурами. Со времен "холодной войны" американская традиция ориентируется не на роспуск, а на сохранение любых механизмов присутствия, что позволяет США в любой момент наполнять их реальным содержанием.

Выявленные концептуальные сдвиги в осмыслении Вашингтоном своего статуса в евразийской системе совпадают и с логикой американского присутствия в Европе. Здесь функциональная роль Белого дома также прошла три стадии, последовательно выступая одним из элементов европейской обороны, "ядерным зонтиком" НАТО и, наконец, "внешним федератом", подталкивающим западноевропейцев к политическому единству. Очевидно, и в том и в другом случае речь идет об общей региональной стратегии, изначально предполагающей переход от вспомогательной роли к прямому воздействию на то или иное пространство. Рискнем предположить, что ее истоки лежат в американской традиции понимания "порядка", под которым подразумеваются или основополагающие принципы системы, или их институциональное оформление12. Однако создание норм или закрепление своего влияния определенными механизмами предстает перед нами в качестве "реалполитических" способов вовлечения США в те или иные процессы. Это наблюдение подтверждает и центральноазиатский опыт.

Само появление Вашингтона расширило свободу маневра региональных стран. Параллельно российскому лидерству в регионе сформировалась новая система перекрестных связей, ядро которой составили американские базы в Узбекистане и Кыргызстане, а периферию — формирующиеся контакты с Таджикистаном, Казахстаном, Грузией и, отчасти, с Азербайджаном. В духе миллеровского "разрешительного начала" Центральноазиатские страны получили возможность выбрать военно-политического партнера, что повышает их статус как в действующем, так и в формирующемся блоке.

Американское присутствие внесло в регион и норму "запретительную". Само наличие "альтернативной" системы связей привело к тому, что при решении любой региональной проблемы Москва и Пекин вынуждены считаться с мнением Вашингтона, а это придает "блокировке лидерства" характер долгосрочной стратегии.

И, наконец, в последние месяцы выявилось стремление американцев институционализировать свое присутствие. Договоры с Узбекистаном, Кыргызстаном и Грузией позволяют предположить, что вектор американского присутствия устремлен к широкому антитеррористическому пакту о взаимопомощи. Такой договор может иметь различную направленность — от простой системы коллективной безопасности до ударного военно-политического блока. В первом случае его прообразом, вероятно, стали бы мягкие формулировки Манильского договора о противодействии общим угрозам, а во втором — жесткие условия Багдадского пакта. Вместе с тем концептуальное различие между этими вариантами невелико, так как предложенная Вашингтоном новая версия "евразийского" порядка основана на прорыве геополитической замкнутости региона и постепенном устранении собственной запретительной нормы, поскольку в рамках альтернативного комплекса связей США способны стать безусловным лидером.

Эти наблюдения позволяют сделать вывод, что начало нынешнего века ознаменовалось радикальной реструктуризацией всего евразийского пространства. Новый игрок привнес с собой характерные для него пространственно-иерархические представления, что превращает американский фактор из простой совокупности арендованных баз в целостный и хорошо организованный комплекс иных взаимоотношений. Присутствие Соединенных Штатов открыло Центральную Азию для внерегиональных сил, лишив ее традиционной "микроконтинентальной" сущности. Отныне региональные приоритеты определяются не историческими традициями, а взаимодействием трех ключевых держав, что неизбежно разрушает моноцентричное управление и формирует качественно иные параметры евразийской системы.

Параметры пространства

Характеризуя новый стиль евразийских отношений, большинство западных исследователей ставит на первое место ресурсный фактор, подчеркивая, что в основе многих региональных противоречий лежит борьба за контроль над трубопроводами13. Приоритетность энергетики не изменила даже антитеррористическая операция, и рост американской инфраструктуры все чаще мотивируется нефтяной подоплекой14. Однако при всей значимости экономических расчетов, такой подход оставляет за кадром одно весьма важное обстоятельство. Наряду с развитой концепцией "присутствия" не меньшую роль в американской традиции играет и теория "политической культуры", понимаемая как связующее звено между институциональными и культурными объяснениями15. Такой вывод приводит последователей Габриэля Алмонда к необходимости встраивать любую политическую систему в определенный структурный образец, направляющий весь ход развития. Воспринимая эти чисто теоретические наработки, американская элита традиционно дополняет институциональное присутствие США формированием имплицитных политических норм, создающих благоприятное для Вашингтона политическое пространство. Не стал исключением и юг постсоветского пространства.

Истоки этой стратегии просматривались уже в период, когда американское общество связывало свои евразийские надежды с активностью нефтяных корпораций. Вслед за провозглашением Каспийского моря зоной жизненных интересов США (1997 г.), американские нефтяные компании не ограничились простой разработкой коммерческих программ. Превращение их в самостоятельных акторов требовало участия в крупных межнациональных консорциумах, укрупнения собственных альянсов, присоединения к разрабатываемым проектам и даже самостоятельных договоров с правительствами по образцу известного соглашения Ташкент — "UNOCAL". Вершиной данной стратегии стала презентация нефтетранзитного проекта "Баку — Джейхан" (май 2000 г.) и формирование в октябре того же года его спонсорской группы со значительным американским участием. Так присутствие в регионе Белого дома проявилось через сеть негосударственных субъектов, которые обладали необходимым ресурсом для участия в региональной политике наравне с прикаспийскими странами.

Иные задачи поставили перед Белым домом события 11-го сентября. "Операция в Афганистане — лишь часть всемирной широкомасштабной акции уничтожения террористов", — заявил в начале 2002 года американский главнокомандующий Томми Фрэнкс16. По его мнению, США помогут Центральноазиатским странам в их борьбе с собственными радикалами типа Исламское движение Узбекистана или "Хизб ут-Тахрир". С начала XIX века американский истеблишмент видит в безопасности не благоприятный статус-кво, а комплекс мер по предотвращению угроз17, что делает его присутствие незримым, но постоянно ощущаемым фактором центральноазиатской политики.

Сильнее всего этот процесс затронул Шанхайскую организацию сотрудничества. Дискуссии о включении нового игрока в ключевую структуру региональной безопасности начались сразу же после его появления. Подключение к договору Вашингтона могло бы сделать его ключевым партнером Центральноазиатских стран, аналогичное же решение без участия Белого дома привело бы к отколу стран антитеррористической коалиции. Поэтому компромиссная формулировка Санкт-Петербургской декларации предусматривала превращение ШОС в механизм взаимного информирования и поиска общих точек зрения, что само по себе "выпаривало" ее военную составляющую. Июньский саммит закрыл перед Центральной Азией перспективу создания собственного ядра безопасности, заменив его формирующейся системой связей вокруг внерегиональной силы.

Еще большее значение американский фактор обрел после принятия Конгрессом резолюции "О ситуации в области прав человека в Центральной Азии". "Вашингтон, — заявили ее авторы Джон Маккейн и Джозеф Либерман, — не намерен закрывать глаза на нарушения демократических прав и свобод в Центральноазиатских государствах в обмен на лояльность со стороны их режимов"18. Подобный подход похоронил надежды тех, кто видел в Америке новую опору полуавторитарных систем прикаспийского региона. Свое присутствие американцы связали с распространением либеральных ценностей, привнеся тем самым в центральноазиатский мир традиционные для США внешнеполитические концепты.

Последнее еще раз показывает, что новая функциональная роль Вашингтона не ограничивается созданием военного блока. Ее суть чутко уловил британский исследователь Роджер Макдермотт, связавший кризис Ташкентского договора с появлением внерегиональных образований19. В соответствии с теорией "политических действий" США формируют в Евразии новую политическую норму, препятствующую восстановлению моноцентричного управления.

Норма эта очевидна. Американские корпорации, военные базы и поддерживаемые Белым домом демократические движения придали прикаспийской среде своеобразный "стереоскопический эффект", дополнивший горизонтальные связи вертикальным измерением. Его структуру невозможно описать в рамках социокультурных теорий: основой новой стратегии стала политическая доктрина превентивного смещения недружественных режимов. В то же время свойственная этому принципу имплицитность не позволяет отнести его к институциональной основе. Соединенные Штаты не присутствуют в Евразии территориально, их базы представляют собой лишь небольшие вкрапления, напоминающие распространенную в XIX веке "демонстрацию флага". Но совокупный американский ресурс формирует качественно иную систему связей, не позволяющую создать единую для евразийского пространства военно-политическую организацию. Новая держава все больше внедряет в регион свое видение системных перспектив, приобретая необходимый ресурс для противостояния аналогичным устремлениям Москвы и Пекина.

Правда, пока США не стремятся к самостоятельной проекции силы. Перефразируя формулировку Бжезинского, можно сказать, что в 2003 году Америка еще слишком удалена, а ее инфраструктура в регионе слишком слаба для того, чтобы она могла стать новым евразийским лидером. Однако ее воздействие на политическую культуру Центральной Азии вполне достаточно для утверждения здесь вашингтонских представлений о географических рамках и пространственной иерархии. Под воздействием антиталибской операции Евразия утратила свою закрытость и превратилась в многослойное поле, в котором взаимодействует множество субъектов, что позволяет определить возникающую систему как "трансъевразийскую", как точку, где определяется корреляция сил между ведущими центрами нового века.

"Разрыхление" пространства

На первый взгляд возникновение трансъевразийского дискурса полностью соответствует традиционной схеме "уплотнения пространства", согласно которой "насыщенность" региональной среды ограничивает свободу лидера и повышает статус других стран. Расширив количество участников складывающейся системы, Вашингтон отчасти блокировал российские устремления и китайские проекты, создав предпосылки для патовой ситуации. Участие в проектируемых структурах внерегиональных сил (нового правительства Афганистана, Пакистана, Турции и даже почти всех государств НАТО) как будто "размывает" гегемонистские тенденции, а создание общерегиональной организации сотрудничества может поднять статус прежних аутсайдеров. Однако сама концепция американского воздействия кардинально отличается от "уплотнительных" теорий, что становится очевидным при ее сравнении с аналогичными стратегиями Москвы и Пекина.

Центральноазиатскую доктрину Китая исследователи традиционно описывали через концепт "политической стабильности". Своими целями "восточный колосс" считал расширение экономического присутствия, создание новых нефтепроводов и завершение тлеющего с февраля 1997 года уйгурского конфликта. Выполнение каждого из этих пунктов требовало бескризисной ситуации, что и предопределило согласие Пекина с российским доминированием. Это можно назвать мягким воздействием, результатом которого китайские политики считали "согласование интересов и приспособление сторон друг к другу"20.

Иные приоритеты лежали в основе российской стратегии. Москва как никто другой ощущала в регионе свое лидерство, и потому ее миротворческие миссии всегда отличались большей готовностью к применению силы. Данная модель сформировалась еще в ходе гражданской войны в Таджикистане, а регулярные вторжения исламских экстремистов в 1999—2000 годах резко военизировали российское восприятие евразийского пространства. Угроза конфликта создавала в нем особую форму присутствия, заостренного в сторону Афганистана, хотя, как показал опыт неоднократных "военных тревог", Москва все же не переходила опасного для нее Рубикона бомбардировок. Напротив, накануне антитеррористической войны российская элита создала здесь особую систему "сдерживания". В ее рамках Кремль был достаточно силен для определения параметров региональной политики, но в то же время и относительно слаб перед лицом возможного окружения своей инфраструктуры в горах Памира.

"Статичность" российского концепта не изменил даже распад сложившейся системы. Положительно оценив победу США над общим противником, отечественные эксперты вскоре выразили обеспокоенность привнесением американских правил игры, которые, по их мнению, угрожают более масштабным столкновением по сравнению с афганской операцией21. А на Душанбинском саммите Евразийского сообщества президент России В.В. Путин добился учреждения качественно новой Организации договора о коллективной безопасности и заявил о расширении российского присутствия. Текст этого документа включает интересную формулировку, почти дословно воспроизводящую пятую статью Североатлантического договора: угроза одному из союзников автоматически угрожает всей организации. Таким образом, Кремль еще раз показал зависимость своих региональных позиций от институционализации военно-политических гарантий, в то время как англосаксонская традиция изначально ориентирована на гибкие формы взаимоотношений.

Поведенческая стратегия Соединенных Штатов сегодня определяется тем, что после терактов в сознании американского истеблишмента стерлась грань между внутри- и межгосударственными конфликтами. Ликвидация базирующихся в Евразии исламских радикалов поднялась в ранг американских приоритетов, и потому именно эта часть света стала первым полем для апробации послесентябрьского подхода к мирорегулированию. Взяв курс на уничтожение радикального ислама, США превратили свои базы в боевой ресурс. Использование Манаса показывает, что в будущем перед расквартированной здесь авиацией могут стоять реальные полетные задания, резко контрастирующие со "сдерживающей" ролью российской инфраструктуры. Такая стратегия ставит перед постсоветским пространством две качественно новые проблемы.

С одной стороны, удары по террористическим базам автоматически ведут к боевым действиям против того государства, чью территорию используют экстремисты. В подобной ситуации Пентагон либо вступает в классическую межгосударственную войну, либо становится участником внутреннего столкновения, последствия которого далеко не всегда прогнозируемы. Поэтому специфические условия постсоветского пространства подталкивают Соединенные Штаты к действиям в союзе с новыми партнерами. Подобный курс ведет к постепенному вовлечению США в конфликты на Кавказе, во внутриузбекские противоречия в Ферганской долине, возможно, и во внутренние столкновения в Кыргызстане и Таджикистане. Во всех случаях Белый дом превращается не столько в военно-политического партнера этих стран, сколько в союзника их правительств, которые, как показывает опыт Грузии, нередко теряют контроль над собственной территорией. Вследствие этого возникающее партнерство окончательно превращает Евразию в конгломерат государственных, негосударственных и даже открыто внесистемных субъектов.

С другой стороны, выступая союзником постсоветских стран, Вашингтон отнюдь не связывает своих перспектив с нынешними элитами. Резолюция "Маккейна — Либермана" резко увеличила количество оппозиционных съездов на Западе, а нарушение прав человека центральноазиатскими режимами стало одной из ведущих тем американской прессы. Поддержка США делает полноправными участниками региональной политики такие слабые в прошлом организации, как "Демократический выбор Казахстана", кыргызскую партию "Ар-Намыс", таджикский "Форум демократических сил Центральной Азии" и даже узбекское оппозиционное движение Мухаммеда Солиха. Превратившись в "евразийскую державу", Соединенные Штаты придали и новый импульс международной критике режима Ниязова, показав возможность включить его в так называемую "ось зла"22. Однако подобная политика придает новый вес исламским фундаменталистам, которые всего несколько лет назад ставили Центральноазиатские страны на грань гражданской войны. В новой же ситуации любой мятеж угрожает втянуть в конфликт и американскую авиацию, что перенесет войну с терроризмом на само трансъевразийское пространство.

Рубежом в осмыслении Вашингтоном своей евразийской роли стало провозглашение Полом Вулфовицем "свободы рук" США в панкисской проблеме. На первый взгляд, его заявление, сделанное 20 сентября 2002 года, продолжило предшествующую линию, поскольку еще за несколько месяцев до того само появление американского спецназа в Грузии мотивировалось помощью правительственным силам в борьбе с терроризмом. В то же время упоминание грузинских баз террористов в одном контексте с Йеменом, показало, что к осени 2002 года постсоветское пространство окончательно утратило свою уникальность в мировоззрении американской элиты. А через неделю разместившаяся здесь авиация стала одной из зон постоянной ответственности Пентагона23, и территория СНГ уравнялась для Белого дома с другими сферами своего присутствия. В отличие от проходивших во второй половине 1990-х военных учений, подтверждавших незыблемость сложившихся границ, в начале нового века США поставили в Евразии самостоятельные военно-политические задачи. Их решение может совпадать, но может и не совпадать с линией действующих правительств, и потому новая евразийская держава все чаще стремится самостоятельно определять дрейф региональных платформ.

Теория "платформ" возникла из анализа ситуации в Казахстане, которую некоторые исследователи представили как совокупность этнических пластов с четкой территориальной локализацией24. Развивая их наблюдения, казахские политологи разработали концепцию "афганизации", то есть раскола Центральноазиатских стран на этнические области25. Полигоном для апробации подобной модели стал Кавказ, где так называемый "нефтяной след" превратил сепаратизм в одну из форм борьбы за маршруты углеводородного транзита. Но угроза дрейфа региональных платформ сохраняется и в Таджикистане с его традиционными противоречиями между русской и таджикской общинами, и в разделенной между Узбекистаном, Кыргызстаном и Таджикистаном Ферганской долине. Последняя уже послужила ареной этнических потрясений, а после событий 1990-го радикалы неоднократно ставили вопрос о создании здесь исламского государства. Наконец, угроза территориального раскола по-прежнему сохраняется в Афганистане, где этнические движения таджиков и узбеков непосредственно затрагивают интересы Ташкента и Душанбе. Поэтому, вступая в региональные конфликты, Соединенные Штаты подвергают ревизии сложившиеся на постсоветском пространстве принципы его организации.

Вашингтон все сильнее контролирует дрейф региональных платформ, что резко отличает американскую линию от мягкого проецирования китайской мощи. Довольствуясь ролью "активного наблюдателя", США приближаются к английской концепции критического балансирования, в рамках которой свои военно-политические ресурсы Лондон мог использовать лишь в критических ситуациях. Парадокс, однако, заключается в том, что выбранные Белым домом методы регулирования требуют прямого воздействия, а не простого наблюдения за региональными процессами.

Впервые с проблемой "дрейфа платформ" американская политика столкнулась на Балканах, где в течение последнего десятилетия США опробовали два сценария: насильственное (возможно, даже несколько искусственное) сохранение конфедеративного единства в Боснии и военная поддержка отделяющейся общности в Косово. Однако в обоих случаях политику Вашингтона отличало внутренне единство: принуждение противника рассматривалось единственной целью всей операции. На территории же бывшего СССР американская стратегия как бы раздваивается между поддержкой территориальной целостности приобретенных союзников и стремлением сменить их правящие элиты. Цитированное выше заявление Вулфовица показывает, что США связывают обеспечение своих интересов с восстановлением контроля союзных им правительств над мятежными анклавами, для чего, возможно, потребуется привлечь спецназ и аэромобильные соединения26. "Демократизация" же создает (пусть пока на чисто политическом уровне) серию относительно автономных систем, которые, как показывает опыт 1990-х, могут придать новый импульс исламскому сопротивлению и вдохнуть новые силы в этнический сепаратизм. Так в самой логике трансъевразийской системы просматривается деструкция регионального пространства.

Наложение этого противоречия на дрейф "региональных платформ" угрожает подрывом территориальной целостности постсоветских стран. Корпоративная стратегия и конвертация военного ресурса в энергетический чреваты не столько межгосударственными столкновениями, сколько новыми разделительными линиями, проведенными крупными коммерческими и политическими блоками. В такой системе обретение нового единства может произойти и по частям, создавая, как и на Балканах, предпосылки для возрождения архаических форм национализма. Стремительная перестройка политических режимов позволяет дать новый шанс конфликтным новообразованиям, выводя их на наднациональный уровень. Разница с аналогичным представительством земель ФРГ будет заключаться лишь в том, что энергетическая модель экономики отнюдь не способствует интеграции: соседние субъекты рассматриваются в ней реальными конкурентами, а не потенциальными партнерами по интеграции. Поэтому "регионализация" может и не совпасть с существующими государственными границами, притом, что борьба с террористическими субъектами угрожает придать этому несоответствию оттенок военного конфликта.

Таким образом, сложившуюся в этом регионе ситуацию трудно охарактеризовать как "уплотнение пространства". Не связывая себя общими обязательствами, новый субъект воздействует на остальных участников, предлагая им заменить межгосударственные отношения взаимодействием дисперсных субъектов. Новую ситуацию можно назвать "разрыхлением" Евразии, под воздействием которого ее государства теряют свое системное единство, переводя перенасыщенность среды своего взаимодействия в опасное поле для возникновения ненормированных конфликтов.

Деструкция пространства

Высказанные размышления подводят к выводу, что разрушение моноцентричного управления Евразии вызвано проникновением в регион традиционных для внешнеполитической практики США идей "блокировки лидерства" и "стабилизирующей демократизации"27. Эти теории были успешно использованы в Западной Европе, где после Второй мировой войны американцам удалось предотвратить авторитарные рецидивы и военные конфликты. Однако в традиционно замкнутом евразийском регионе подобная схема уже дает сбои.

Конечно, можно возразить, что на юге постсоветского пространства Вашингтон еще недостаточно силен для утверждения собственных правил и регулирования региональных отношений, что обусловлено объективными причинами. Договор Москвы и Ашхабада о газовом транзите, подписанный весной 2003 года, еще раз продемонстрировал, что сложившийся в годы советской власти комплекс связей не позволит Центральноазиатским странам быстро переориентироваться на нового партнера. И все же приобретенный Белым домом ресурс вполне достаточен для деструкции господствовавших в Евразии представлений о сути пространственных отношений и силовой иерархии. А осознание этого опасного потенциала подталкивает политиков к разработке антикризисных альтернатив.

Первым вариантом снятия напряженности теоретически мог бы стать раздел евразийской системы. Получая институциональное оформление, американское присутствие невольно вписывается в существующий комплекс отношений, что само по себе требует упорядочения границ обоих субблоков — традиционного (вокруг России и с участием Китая) и нового (вокруг США). Своеобразной проработкой подобного сценария стал апрельский саммит ЕврАзЭС, решавший вопрос о придании его структурам наднациональных полномочий28. В связи с этим примечательно, что в ходе совещания отсутствовали (в качестве наблюдателей) представители Узбекистана. Стабилизационная альтернатива предполагает формирование жесткой биполярности, в которой российское влияние в Казахстане, Кыргызстане и Таджикистане уравновесит американо-узбекский договор, американо-грузинские контакты — вступление Армении в ДКБ, а американские базы в Манасе и Кулябе станут промежуточной зоной контактов. Создание подобной системы еще не означает немедленного конфликта двух полюсов. Однако то, что именно в Евразии Вашингтон видит угрозы своей безопасности, ведет к росту американской активности, в отношения двух субблоков неизбежно войдут элементы соперничества.

Можно предположить, что (в отличие от Европы времен "холодной войны") в разделенной Евразии сформируется так называемое конфликтное пространство, косвенные предпосылки которого заложены в панкисском и абхазском кризисах. Создание военного блока вокруг Москвы превращает американское присутствие в Таджикистане и Кыргызстане в сложную дипломатическую проблему. Поэтому институционализация обоих комплексов связей, а тем более, раздел между ними постсоветского пространства не препятствуют деструктивным процессам, а лишь закрепляют свершившийся факт распада.

Иная альтернатива связана с поиском взаимоприемлемого вектора сотрудничества, вводящего нового игрока в уже существующие системы. Реализацией подобной модели могло бы стать включение США в ШОС, заключение особого договора между Вашингтоном и новой военной организацией или создание своеобразного "евразийского ОБСЕ", способного согласовать интересы двух сторон. Однако несоответствие пространственных представлений несет в себе особую "конфликтную норму", создающую при совмещении концептов новые риски.

Прежде всего речь идет об общем понижении порога применения силы. В отличие от всех предшествующих войн, в "антитеррористических операциях" далеко не всегда удается определить, какое именно событие становится гранью между миром и военными действиями. Предыдущие столкновения начинались с момента официального объявления войны или прямого силового воздействия. Эскалация же военных действий на постсоветском пространстве может автоматически превратить США в участника регионального конфликта. Конечно, наличие российских гарантий почти всем странам СНГ ограничит участие нового субъекта мягким воздействием — обучением вооруженных сил союзников или (в критических случаях) ограниченной воздушной поддержкой. Но сам факт вмешательства неизбежно порождает эскалационную ситуацию, в которой негативные тенденции конфликтов начинают доминировать над логикой их разрешения.

Другая группа рисков вызвана новой военной практикой Пентагона, сгустком которой стала так называемая "стратегия сокрушения"29. В ее рамках ограниченное воздействие на враждебные субъекты заменяется полной их ликвидацией, требующей уже не демонстративных ударов крылатыми ракетами, а широкого применения самонаводящихся бомб и тактической авиации. Как следствие, военные действия против террористических баз автоматически превращаются в конфликт высокой степени интенсивности, что само по себе способно вызвать резко негативную реакцию.

Наконец, к опасным противоречиям можно отнести постепенное размывание грани между внутри- и межгосударственными столкновениями. Обращаясь к параллелям, нельзя не вспомнить, что югославский и афганский кризисы начинались как борьба субъектов одной страны, но стратегические интересы "великих держав" быстро превратили их в настоящие региональные войны. И на постсоветском пространстве есть предпосылки для подобной эскалации. Вот почему аналитики далеко не всегда едины во мнении, будет ли способствовать американский фактор в Евразии созданию российско-американской зоны безопасности или же он приведет к новому витку ее милитаризации.

Сопоставляя эти риски, нетрудно заметить, что деструкция трансъевразийского пространства восходит к изменению сложившихся прежде статусных отношений. В минувшие годы политика Вашингтона носила здесь преимущественно "сдерживающий" характер, война же превратила США в военного союзника постсоветских стран и резко расширила американские задачи. Увидев в Центральной Азии новые вызовы и перспективы, Вашингтон не просто спроецировал военную мощь, но и попытался закрепиться в этом перспективном регионе, привнеся сюда свои традиционные представления о способах организации среды и о внутренней структуре действующих акторов. При этом внешнеполитические стратегии старых игроков утратили свою целостность, превратившись в чисто ситуативное реагирование на негативное воздействие. Деструкция трансъевразийского пространства выражается в распаде традиционных форм управления, и в зависимости от того, удастся ли придать их фрагментам позитивное качество, зависит успех провозглашенного Вашингтоном "превентивного воздействия".

* * *

"Разрыхление" Евразии, ставшее результатом мощного внешнего воздействия, трансформировало один из самых закрытых регионов мира. На концептуальном уровне оно разрушило прежнее понимание "стабильности", доказав превосходство силовой акции над блокировкой очагов нестабильности. На уровне "realpolitik" появление американского базирования привело к комплексному воздействию на постсоветское пространство новых импульсов, привносящих в регион политические концепты Вашингтона.

Сегодня еще рано говорить об альтернативном лидерстве США: формируемый ими комплекс связей пока не подвиг евразийские страны на разрыв с Россией, а институциональные структуры СНГ еще не трансформированы. Антитеррористическая операция изменила, прежде всего, концептуальную суть американской политики, что создает прецедент для военного решения таких застарелых проблем, как индо-пакистанское противостояние, Ферганский узел, конфликты в Синьцзян-Уйгурском автономном районе КНР и в Тибете. Можно сказать, что Евразия становится первым полигоном нового века, на котором отрабатывается ключевой вопрос ближайших десятилетий: сумеют ли политики ведущих держав противостоять фрагментации сложившихся образований?


1 См.: Богатуров А.Д. Альянс несогласных // Независимая газета, 22 ноября 2002; Йонсон Л. Политика России в Центральной Азии после 11 сентября 2001 года // Центральная Азия и Кавказ, 2003, № 1 (25); Малышева Д. США и Россия на постсоветском Востоке: что впереди? // Центральная Азия и Кавказ, 2003, № 1 (25); US Military Transformation after 11 September. В кн.: Strategic Survey 2001/2002. Oxford University Press, 2002. P. 69—78.
2 Интересное исследование этой проблемы см.: Anderson G. The International Politics of Central Asia. Manchester — New York, 1997. P. 208.
3 См., например: Ahrari M. The New Great Game in Muslim Central Asia. Washington, 1996. P. 61—62.
4 См.: Tang Shiping. Economic Integration in Central Asia: The Russian and Chinese Relationship // Asian Survey (Berkeley), 2000, Vol. 40, No. 2. P. 371.
5 См.: After Empire: The Emerging Geopolitics of Central Asia. Ed. by J.C. Snyder. Washington, 1995. P. 131.
6 Богатуров А.Д. Великие державы на Тихом океане. М., 1997. С. 10.
7 Об этом подробнее см.: Трофимов Д. Шанхайский процесс — от "пятерки" к "организации сотрудничества": итоги 1990-х, проблемы и перспективы развития // Центральная Азия и Кавказ, 2002, № 2 (20).
8 См.: Гумилев Л.Н. Ритмы Евразии. М., 1993. С. 68.
9 См.: Бжезинский З. Великая шахматная доска. М., 1999. С. 178.
10 См.: Виноградова О.В. Ресурсы "большого Каспия". (Ожидания и возможности в цифрах) // Pro et contra, 2000, T. 5, № 3. С. 103—104.
11 Об этом подробнее см.: Le monde, 1 février 2002.
12 См.: Kissinger H.A. The White House Years. Boston — Toronto, 1979; Miller L.H. Global Order. Values and Power in International Politics. 3rd ed. Boulder. San Francisco; Oxford, 1994.
13 См.: Beddoes L.M. Central Asia // The Economist (London), 1998, Vol. 346, No. 8054. Р. 1—18.
14 См., например: Мамедов И. ГУУАМ: от моря до моря // Эхо (Баку), 8 ноября 2001.
15 Подробный анализ данной проблемы см.: Формизано Р.П. Понятие политической культуры // Pro et contra, 2002, Т. 7, № 3. С. 111—146.
16 См.: Независимая газета, 24 января 2002.
17 Об этом подробнее см.: Шлезингер А. Циклы американской истории. М., 1992. С. 80—81.
18 Коммерсантъ-Власть, 2003, № 4. С. 3.
19 См.: Макдермотт Р. Российская программа обеспечения безопасности в Центральной Азии // Центральная Азия и Кавказ, 2002, № 2 (20). С. 19.
20 Галенович Ю.М. Китай и сентябрьская трагедия Америки. М., 2002. С. 144.
21 См.: Московский комсомолец, 12 января 2002.
22 Интересные наблюдения об этом см.: Обратный отсчет для Туркменбаши // Независимая газета, 10 сентября 2002.
23 См.: Независимое военное обозрение, 2002, № 34.
24 См.: Crowe D. The Kazaks and Kazakstan: The Struggle for Ethnic Identity and Nationhood // Focus on Kazakstan: History, Ethnicity and Society. Ed. by D. Crowe, Zh. Dzhunusova, S. Sabol // Nationalities Papers (New York), 1998, Vol. 26, No. 3. Р. 409.
25 См.: Security Dilemmas in Russia and Eurasia / Ed. by R. Allison, Ch. Bluth. London: The Royal Institute of International Affairs, 1998.
26 Небезынтересно отметить, что ярче всего эта тенденция проявилась в Грузии, где еще на черноморских маневрах (июнь 2001 г.) отрабатывалась помощь американской авиации в возможной борьбе с сепаратистами.
27 Интересный историко-политический анализ их становления см.: Chilton P.A. Security Metaphors: Cold War Discourse from Containment to Common House. New York, 1996.
28 См.: Известия, 29 апреля 2003. С. 3.
29 Анализу этой категории и ее структуре автор посвятил особую статью: Фененко А.В. "Стратегия сокрушения" в афганской операции Вашингтона // Центральная Азия и Кавказ, 2002, № 5.

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL