ИЗМЕНЯЮТСЯ ЛИ ХАРТЛЭНД И РИМЛЭНД В РЕЗУЛЬТАТЕ ОПЕРАЦИИ В АФГАНИСТАНЕ?

Фарход ТОЛИПОВ


Фарход Толипов, кандидат политических наук, доцент Университета мировой экономики и дипломатии (Ташкент, Узбекистан)


В своей книге "Что значит Азия для нас?", посвященной давней геополитической борьбе между Великобританией и Россией, Милан Хонер анализирует "Большую игру", в которой Индия являлась главным фактором в решении центральноазиатской темы. Движение к теплым морям и так называемый "железнодорожный империализм" — основные ее аспекты1. Южная дуга Евразии тогда приобрела две важные функции: первая — служить удобной платформой для угрозы Британской Индии; вторая — укрепить уязвимую линию жизни, связывающую две окраины империи. Дэниел Пайпс в своей статье "Событие нашей эры: бывшие советские мусульманские республики изменяют Ближний Восток" отмечал, что нынешняя независимость государств Закавказья и Центральной Азии оказала большое влияние на страны Ближнего Востока, особенно на непосредственных соседей: Турцию, Иран, Афганистан и Пакистан. Принимая во внимание тюрко-персидскую (можно сказать и тюрко-персо-арабскую) традицию центральноазиатских народов, он заключил, что, благодаря их вновь обретенной независимости, в ближайшее время карта — от Турции до Бангладеш — может весьма измениться2.

Выводы Хаунера о прошлом и Пайпса о настоящем подтвердились в том плане, что после развала СССР в макрорегионе Центральной и Южной Азии наблюдается фундаментальная геополитическая трансформация, оказывающая огромное влияние не только на возникающее ныне новое положение в этой части мира, но и на процесс самоопределения народов Центральной Азии. А события 11 сентября 2001 года и последующая антитеррористическая кампания в Афганистане лишь ускорили эти процессы.

Сегодня наблюдается, так сказать, геополитическая актуализация и (что следует подчеркнуть особо) растет цивилизационное значение Центральной Азии в том смысле слова "цивилизация", в котором его использовал С. Хантингтон в своей книге "Столкновение цивилизаций". И думается, новый мировой порядок, который может возникнуть в борьбе мирового сообщества против терроризма, будет включать в себя этот регион в качестве жизненно важной части. Центральная Азия ныне сталкивается с тройственной проблематикой, научно актуализированной и политически артикулированной: новая постсоветская центральноазиатская геополитика сверхдержав и в целом геополитическая трансформация региона после 11 сентября 2001 года; вхождение США в регион Центральной Азии — Хартлэнд Евразии, — которое неизбежно меняет статус-кво в этой части мира; налаживание в ходе антитеррористической кампании в Афганистане стратегического партнерства между США и Узбекистаном.

Геополитическое измерение терроризма и антитерроризма. Уроки Афганистана

Один из главных уроков Афганистана — "открытие" того, что терроризм и антитерроризм имеют геополитическое измерение. Перманентная геополитическая борьба в зоне ИРАФПАК (Иран, Афганистан, Пакистан), проходившая по правилам "игры с нулевой суммой", привела ситуацию в этом регионе к геополитическому пату3. Эта ситуация, главной жертвой которой оказался Афганистан, стала одним из источников глобальной угрозы терроризма, в конце ХХ века исходившей из Кабула. Начало антитеррористической операции в этой стране обнаружило факт тройственного заблуждения мирового сообщества относительно средств и методов разрешения афганского конфликта:

1) представление о том, что этот конфликт есть сугубо внутреннее дело Афганистана. Однако это было не так, и внешнее вмешательство оказалось чрезвычайно необходимым, неизбежным и единственно возможным способом его разрешения;

2) убеждение, что не существует военного решения данного конфликта, однако решение оказалось прежде всего военным.

3) признание, что Исламское движение "Талибан" (ИДТ), или же его часть могло войти в новое правительство Афганистана. Более того, ИДТ само уже стояло в шаге от международного признания в качестве законного правительства страны, но после 11 сентября 2001 года его обвинили в том, что было всегда очевидно, — в международном терроризме.

Итак, международное сообщество оказалось в заблуждении из-за: ошибочной оценки причин возникновения и движущих сил конфликта; достаточно устаревших представлений о международном вмешательстве в него и методах принуждения к миру; неадекватного видения новых форм социально-политического устройства страны. В результате оно столкнулось со своего рода дилеммой: "универсальный антитерроризм versus национальный антитерроризм" или "геополитика versus антитерроризм". Эта дилемма может иметь важнейшие последствия для Центральной и Южной Азии. В связи с операцией в Афганистане фактически имеет место наложение двух реальностей: с одной стороны, международной и объединяющей по характеру борьбы против терроризма, с другой — конфликтогенного и разделительного по характеру геополитического соперничества в макрорегионе Центральной и Южной Азии.

По существу, приходится признать, что ни собственно терроризм, ни условия для него в Афганистане не ликвидированы. Их можно уничтожить лишь при решении двух взаимосвязанных задач: достижение полного успеха в военной фазе антитеррористической операции и создание полноценного государства-нации. Кто контролирует территорию — государство или иные силы — первейший, в принципе простой и очевидный (в концептуальном смысле) вопрос, в то же время он слишком сложный относительно его применения к Афганистану. Другими словами, это вопрос о национальном и государственном строительстве. (Вспомним, что в последние дни своего правления ИДТ активно использовало националистическую риторику и призывало афганцев объединиться в борьбе против "американских агрессоров", правда в одночасье забыло о своих иностранных наемниках.)

Если мировое сообщество намерено устранить все возможные вызовы международной безопасности, исходящие из Афганистана, то демилитаризация, декриминализация и возрождение государственности должны стать приоритетными задачами в решении данного вопроса. "События 11 сентября 2001 года убедили нас в том, что слабые государства, например Афганистан, могут создавать такую же огромную угрозу нашим национальным интересам, как и сильные государства. Бедность не превращает людей в террористов и убийц. Но бедность, слабые институты и коррупция могут сделать слабые государства уязвимыми для сети террористов и наркокартелей"4.

Поскольку Афганистан утратил свою государственность, а террористическая сеть создана на его территории на фоне массивного и деструктивного внешнего влияния и благодаря ему, сам процесс национального и государственного строительства может развиваться только на основе интенсивного и конструктивного внешнего присутствия. "Ключ к афганской проблеме следует искать не внутри Афганистана, а в странах, окружающих его… Хоть и верно, что афганцы независимы и выстояли вторжение могущественных захватчиков, верно и то, что именно соседние государства более двадцати лет раздували и поддерживали нынешнюю войну. Именно это внешнее вмешательство и вызванный им хаос позволили международной террористической сети постепенно захватить страну"5. Это еще один урок, который можно извлечь из геополитического пата в Афганистане.

Кроме того, уроки терроризма и антитерроризма в Афганистане — своего рода подтверждение геополитического характера разделения Центральной Азии в начале XXI века.

Новая "большая игра" в Центральной Азии?

(Военно-политическое присутствие США в регионе)

"К началу 2002 года большинство государств согласились с тем, что для ликвидации сетевой угрозы, наподобие созданной "Аль-Каидой", необходима сетевая международная система, которая собирала бы информационные ресурсы и гармонизировала национальные цели…

…США и их союзники не могут рассчитывать только на realpolitik и прямолинейные оценки явных угроз в реализации своей внешней политики в эпоху неявных угроз из множества направлений. И хотя это идеалистическое утверждение может указать направление для большой стратегии, все же оно также не может заменить ее, как не смогло это сделать и рейгановское определение Советского Союза в качестве "империи зла". Большая стратегия требует решительного применения, так же как и высоких целей. И это, прежде всего, обязательства"6.

Признаком такого стратегического подхода к новому типу угроз международной безопасности можно рассматривать американское военное присутствие в Центральной Азии, установленное в ходе антитеррористической операции. В марте 2002 года США и Узбекистан подписали Декларацию о стратегическом партнерстве. Итак, геополитическое вхождение США в регион, в частности американо-узбекское сближение, во многом вызвано глобальной угрозой терроризма и действиями антитеррористической коалиции в Афганистане. А сам этот факт побудил многих политиков и экспертов вновь заговорить о возрождении борьбы между традиционными геополитическими соперниками7.

Установление стратегического партнерства между США и Узбекистаном — не только подтверждение стратегического прогноза Зб. Бжезинского о геополитическом плюрализме в Хартлэнде Евразии, но и признак трансформации постсоветского Узбекистана в ключевое государство в глобальной стратегии США. На такое положение дел, кстати, еще в 1996 году указывал и профессор Ф. Старр8. В то же время приобретенный Узбекистаном статус — реализация американской концепции ключевых государств9.

Следует отметить, что это специфическое партнерство — новый феномен не только для США в их отношениях со странами зоны традиционного российского влияния, но и для формирующегося нового мирового порядка. Поэтому оно будет вносить определенные изменения в геополитический расклад сил.

"Соединенные Штаты сталкиваются с огромным вызовом в сохранении союзников и новых друзей, занятых войной, которая, возможно, будет проходить по чисто американскому сценарию. Действительно, трансатлантические отличия в представлениях об угрозах, превалировавших до 11 сентября, в начале 2002 года вновь стали восстанавливаться, поскольку европейские столицы смягчили антитеррористические позиции, в то время как Соединенные Штаты оставались в высшей степени встревожены…

В любом случае сохранение более широкой антитеррористической коалиции требует беспрецедентной интенсивности дипломатии и тесного сотрудничества с государствами, отличающимися в культурном отношении"10.

Такие беспрецедентные контакты США с "отличающимися в культурном отношении" и "геополитически чуждыми" зонами не могут не задеть интересы традиционных геополитических соперников Соединенных Штатов в этой части мира, то есть России, Китая, Ирана. Более того, на фоне "большой игры" может начаться "малая игра" между самими Центральноазиатскими государствами. Если это случится, то станет самым драматическим последствием не только возобновившейся "большой игры", но прежде всего независимости, обретенной этими государствами в 1991 году.

По всей вероятности, геополитическое измерение антитерроризма вызовет так называемую "дилемму безопасности", с которой столкнутся как сами республики региона в их взаимоотношениях друг с другом в контексте афганской кампании, так и Россия — в своей политике в Центральной Азии. Вспомним, например, заявление главы Федеральной пограничной службы России К. Тоцкого, который болезненно отреагировал на американское присутствие в регионе: "Размещение военных баз США на территории Таджикистана возможно лишь на период антитеррористической операции коалиционных сил в Афганистане… Если же это надолго, то дружить не будем…"11

Это заявление помимо всего прочего означает, что некоторые политические круги в России все еще рассматривают регион как зону исключительно доминирования Москвы. Действительно, говоря о недопустимости американского присутствия в Центральной Азии, они не замечают, что иностранное военное присутствие здесь не только (и не столько) американское. Оно, так сказать, двойное, принимая во внимание постоянные российские военные базы в Таджикистане и Кыргызстане, военные объекты в Казахстане и, особенно, решение о размещении недавно созданных Коллективных сил быстрого реагирования (КСБР) Организации договора о коллективной безопасности (ОДКБ) СНГ в Кыргызстане. Такое двойное военное присутствие — отражение продолжающегося геополитического соперничества между Россией и Соединенными Штатами в Центральной Азии и в отношении Афганистана. Эти две державы с точки зрения их военного присутствия здесь — равные игроки в данной части мира.

В таких условиях изучение вопроса о том, как эти две страны оценивают свои интересы и интересы друг друга в данном регионе, поможет нам глубже понять модальность их соперничества. Особого внимания заслуживает то, что каждый раз официальные американские лица повторяют следующий набор целей США в Центральной Азии: содействие в укреплении региональной стабильности и безопасности, помощь в строительстве демократических институтов и рыночной экономики, стимулирование регионального сотрудничества, обеспечение справедливого и прозрачного освоения каспийских и в целом региональных энергетических и других природных ресурсов. Такая системная и официальная артикуляция четырех целей Вашингтона в Центральной Азии, несомненно, облегчает анализ возможных краткосрочных и долгосрочных последствий американского присутствия в Центральной Азии. В отличие от Соединенных Штатов, Москва никогда не заявляла о своих стратегических задачах в столь системной форме. Другими словами, российскую стратегию, в основных ее аспектах, нельзя назвать ни оборонительной, ни наступательной, это скорее стратегия реагирования.

Тем не менее помощник Госсекретаря США Э. Джоунс дала ясно понять, что американские цели носят антимонополистический, но не антироссийский характер, подчеркнув, что Центральная Азия более не является зоной "игры с нулевой суммой", и в XXI веке Соединенные Штаты вовсе не стремятся воспроизводить "большую игру" XIX века12.

В любом случае у России есть средства противодействия, которые она сможет использовать, если ее жизненно важные интересы в регионе окажутся под угрозой. Поэтому, как точно заметил У. Мэрри, Вашингтон не более способен доминировать в Центральной Азии, чем Россия установить свое превосходство в Центральной Америке13.

Как заметила Ж. Бурке, демократия — идея, против которой у террористов нет контраргументов. Американское военное присутствие, дополненное присутствием экономическим, может создать уникальную возможность для стран Центральной Азии, с одной стороны, и для США — с другой14. Более того, вряд ли можно отрицать, что в региональной стабильности и безопасности (как и в демократии) объективно заинтересованы все ключевые игроки центральноазиатской геополитики. (Однако следует признать, что этот тезис разделяют немногие.) Это нашло политическое и правовое подтверждение на московском саммите РФ и США (май 2002 г.).

Центральноазиатский комплекс безопасности vis-à-vis комплекса безопасности СНГ

Центральная Азия представляет собой полноценный и самостоятельный "комплекс безопасности", если использовать термин Б. Бузана. По его определению, комплекс безопасности — группа государств, чьи интересы безопасности связывают их достаточно тесно, а национальная безопасность которых не может рассматриваться отдельно друг от друга15. По Бузану, трансформация любого комплекса безопасности может принять одну из четырех форм: сохранение статус-кво, внутренняя трансформация, внешняя трансформация, "покрытие"16. В нашем регионе, по всей вероятности, одновременно проявляются второй и четвертый сценарии.

Действительно, все пять стран объективно не могут быть заинтересованы в сохранении статус-кво, поскольку последнее просто означает консервацию их зависимости, доминирования одной из сверхдержав и продолжение старой "большой игры" в ее деструктивной форме. Таким образом, Центральноазиатские государства объективно предрасположены вести иную политику. Возникновение южноазиатского геополитического фактора в решении задач безопасности данных стран, помимо всего прочего, признак изменения их статус-кво в Хартлэнде и Римлэнде.

Внутренняя трансформация комплекса безопасности региона происходит, согласно теории Бузана, потому, что "его базовая структура меняется в контексте существующих внешних границ Центральной Азии". Этот тип трансформации, в свою очередь, может принять одну из следующих форм: хаос, "региональное конфликтное образование", режим безопасности, сообщество безопасности, наконец, региональная интеграция. Центральная Азия — пример внутренней трансформации, которая развивается в сторону сообщества безопасности и региональной интеграции.

Регион не испытывает внешней трансформации, так как базовая структура комплекса не меняется ни посредством расширения, ни посредством сужения его внешних границ (как того требует теория). Другими словами, Центральная Азия не расширяется (абсорбируя другие территории) в каком-либо направлении и не поглощается каким-либо иным более широким комплексом безопасности (даже таким, как СНГ).

Что же касается так называемого "покрытия", то регион испытывает, как было сказано выше, двойное иностранное силовое присутствие, что в теории обозначено понятием "зонтик безопасности", то есть, согласно Бузану, это добровольная форма подчинения определенной сверхдержаве. "При таком устройстве покрытие представляет собой неравный союз. Локальные вопросы безопасности как бы подчинены ориентации доминирующей державы в данной сфере, и эта ориентация усиливается размещением военных сил этой державы непосредственно внутри локального комплекса"17.

Центральная Азия покрыта одновременно российским и американским военным присутствием. Однако присутствие — еще не контроль. Поэтому вопрос стоит так: может ли это присутствие послужить укреплению региональной безопасности, если да, то как, и можно ли гармонизировать интересы государств Центральной Азии с внешним военным присутствием, а если да, то как это сделать? Первый ответ на эти вопросы таков: общие интересы всех участников борьбы с терроризмом в рамках антитеррористической коалиции отметают любые возможные подозрения каждой стороны (России, Китая, США и Центральной Азии), что укрепление российской военной базы и установление военного присутствия США, как и размещение КСБР СНГ, вызовут новую фазу старой "большой игры".

Второй ответ, однако, заключается в том, что перспективы регионального развития, включая проблемы безопасности, не могут рассматриваться только в контексте борьбы с терроризмом, для Центральноазиатских стран жизненно важно не допустить трансформации процессов — от сближения к столкновению, как и не допустить возникновения дилеммы безопасности. Несмотря на то что все государства региона несамодостаточны в обеспечении национальной, а значит, и региональной безопасности, они скорее нуждаются в иностранной помощи в решении вопросов безопасности, нежели в зонтике безопасности.

Но это ни в коей мере не означает целесообразность политики типа "оставить в покое". Это лишь означает, что политическое, экономическое, военное и техническое содействие более адекватно нынешним потребностям безопасности пяти рассматриваемых государств, чем прямое военное вмешательство в строительство безопасности в регионе. Дело в том, что с постоянным американским военным присутствием в Центральной Азии, по всей вероятности, не согласятся Россия и Китай, но и с постоянным российским военным присутствием здесь, в свою очередь, не согласятся сами республики региона. К тому же такое присутствие не может не сталкиваться с долгосрочными стратегическими интересами США. В идеале любой вид покрытия, будь то содействие или зонтик безопасности, должен отвечать, прежде всего, интересам реципиентов, и представляется целесообразным, чтобы в конечном счете это покрытие способствовало созданию их собственной системы коллективной безопасности.

В Организацию договора коллективной безопасности СНГ ныне входят три Центральноазиатских государства — Казахстан, Кыргызстан и Таджикистан (Узбекистан вышел из нее в 1999 г.), и сегодня она не может обеспечить реальную систему коллективной безопасности. Анализ военных доктрин государств СНГ обнаруживает, что они отнюдь не едины в оценке вызовов и угроз безопасности. Следует упомянуть, что в том же 1999 году ДКБ покинули еще два государства: Грузия и Азербайджан. Ныне в ОДКБ входят только шесть стран: Россия, Беларусь, Армения и три вышеупомянутые республики Центральной Азии. При такой композиции данная структура вряд ли может служить всему Содружеству. Это может означать, что либо СНГ, либо ОДКБ — фикция. К тому же выглядит несвоевременным создание и размещение КСБР в Кыргызстане, поскольку значительно ослабли наиболее крупные угрозы Центральной Азии из Афганистана. Такие силы были необходимы, когда талибы стояли у южных границ СНГ и вероятность эскалации афганского конфликта в северном направлении была высокой. А 201-я мотострелковая дивизия России и ее пограничные части, дислоцированные в Таджикистане вскоре после развала Советского Союза, не могли устранить эти угрозы, особенно весьма активный наркотрафик. Кроме того, следует упомянуть, что на территории "этой хорошо защищенной республики" дислоцировались террористические группы, тренировочные лагеря и базы Исламского движения Узбекистана.

В то же время в Москве многие убеждены, что вывод 201-й дивизии и российских пограничников лишь обострит нестабильную обстановку в этой стране и ее нельзя покидать. А в ходе своего недавнего визита в Душанбе, столицу Таджикистана, В. Путин заявил, что Россия будет укреплять свою военную базу в этой республике.

К сожалению, пока остается вне серьезного анализа такая проблема, как укрепление всех стран региона ради обеспечения их достаточного мощного противостояния любому возможному вызову. В этом отношении заслуживает внимания тезис российского ученого Д. Тренина о том, что "угроза национальной безопасности России исходит не столько от международных террористов, экстремистов и сепаратистов, сколько от слабости новых государств… Иными словами, не талибы слишком агрессивны, а Узбекистан слишком слаб. В этих условиях Москве нужно не столько создавать новые антитеррористические центры, сколько использовать свое членство в "восьмерке", отношения со странами СНГ, нефтяные и газовые проекты для борьбы с бедностью в Кавказско-Каспийском регионе и содействия социально-политической консолидации новых государств"18 (сюда можно было бы добавить "содействия их региональной интеграции").

Есть еще одна структура, на взгляд некоторых аналитиков способная содействовать безопасности (точнее, обслуживать интересы безопасности) Центральной Азии — Шанхайская организация сотрудничества (ШОС). Она создана в 1996 году, ныне в нее входят шесть государств: Россия, Китай, Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан и Узбекистан. Однако есть вероятность того, что искомое покрытие комплекса безопасности региона со стороны ШОС станет искусственной надстройкой и приведет (если так можно выразиться) к перенапряжению и перегрузке этих государств в их поиске реального и адекватного регионального механизма институционализации политики коллективной безопасности.

Тем временем, принимая во внимание постоянство геополитического фактора и очевидную асимметрию между членами ШОС в политическом, экономическом и военном отношении, деятельность этой организации вряд ли всегда будет эффективной. Перспективы ШОС во многом зависят от того, какую стратегию в ней изберут собственно страны Центральной Азии, смогут ли они скорректировать свои действия в направлении большего единства, использовать механизмы и цели организации для укрепления региональной безопасности и посредством этого — большей интеграции в рамках своей Организации центральноазиатского сотрудничества (ОЦАС).

Возвращаясь к вопросу о том, можно ли интересы стран Центральной Азии гармонизировать с внешним военным присутствием (т.е. с покрытием), и если да, то как, следует отметить, что есть четыре варианта возможного геополитического статуса региона.

Первый — буферная зона, которая, вероятнее всего, в интересах России, по крайней мере по двум причинам. Одна из них наступательного характера — регион рассматривается в качестве зоны исторической ответственности и геополитического контроля со стороны Москвы в ее долгосрочной стратегии движения к Индийскому океану. Вторая причина защитного характера — Центральная Азия оценивается как зона, позволяющая России не входить в непосредственный контакт с геополитическим соперником (прежде это была Великобритания, ныне — США). Только буферный статус Центральной Азии мог служить этим геополитическим интересам Кремля.

Второй возможный статус — санитарный кордон. Он мог бы скорее "играть" в пользу интересов США, которые преследуют упомянутую выше стратегию геополитического плюрализма, стремятся не допустить (или предотвратить) чье-либо доминирование в регионе.

Третья возможная роль — плацдарм для экспансии, который более всего мог бы заинтересовать Китай. Пекин объективно готов рассматривать Центральную Азию в качестве своего геополитического тыла, предрасположен использовать ее для своего продвижения на запад. Это продвижение может принять форму территориальной экспансии или же расширения сферы экономического и политического влияния. Правда, первый сценарий маловероятен.

Все эти варианты вряд ли приемлемы для Центральноазиатских стран, поскольку все эти три позиции прежде всего подразумевают ту или иную форму подчинения данных государств воле и действиям внешних держав, пренебрегают волей и ролью самих центральноазиатов.

Поэтому единственно верный выбор республик региона — стать объединенным центром силы. Сегодня все более очевидно, что они не будут полностью независимыми и суверенными государствами до тех пор, пока не воплотят принцип интегрированного, независимого и суверенного региона. Такой "проект", если ему суждено реализоваться, в свою очередь, заинтересует все глобальные и региональные державы, участвующие в центральноазиатской геополитике. Подходы этих участников к такому проекту могут служить проверкой их реальных намерений в регионе.

Заключение

1. Узбекистан объективно несет особую историческую ответственность за центральноазиатскую эволюцию. Важно, чтобы содержание узбекско-американского стратегического партнерства было направлено на реинкарнацию республики как оплота стабильности и демократии в регионе и как движущей силы его интеграции. Сбудется ли это ожидание, зависит главным образом от трех факторов: политической воли и стратегической готовности обеих сторон к соблюдению Декларации о стратегическом партнерстве, среднесрочного и долгосрочного видения американского военного присутствия в Узбекистане и в Центральной Азии в целом, от регионального и международного контекста.

2. Можно было бы подумать и о воплощении "плана Маршалла" для региона. (Еще в 1998 г. У. Кунцвейлер, сотрудник Военно-морского колледжа США выдвинул идею, что "первым шагом Соединенных Штатов должно быть признание Центральной Азии как единого целого, единого ключевого государства"19.) В то же время "Соединенные Штаты должны быть реалистичны относительно своей возможности помогать тем, кто не желает или не готов помочь самим себе. Где и когда люди будут готовы сделать свою часть работы, там и тогда мы будем стремиться действовать решительно"20. Это важное и стимулирующее послание и Центральноазиатским странам.

3. Сами эти государства должны решать: миф или не миф — региональная система коллективной безопасности. Если они предпочтут идти порознь, то столкнутся с дилеммой безопасности и неизбежностью соперничества в этой сфере. Тогда им придется балансировать не только между внешними державами, но и (прежде всего) между собой, то есть в регионе. Но если они выберут, что более вероятно, интеграцию, то их действия в качестве единого центра силы дадут им реальную независимость, а она — первое условие безопасности. В любом случае выбор — интеграция или дезинтеграция — так или иначе обусловлен их значительной взаимозависимостью, поэтому будет иметь огромные национальные и региональные последствия.

4. Всем центральноазиатским акторам следует отказаться от геополитической стратегии "игры с нулевой суммой" и перейти к стратегии "выигрыш-выигрыш". Только тогда в регионе не возникнет того, что прогнозирует Зб. Бжезинский — "балканизации" Центральной Азии и Кавказа. Де-факто установленный геополитический плюрализм в этой части Хартлэнда не должен принимать форму геополитического антагонизма, основанного на традиционном дуализме "морская держава против сухопутной державы". Сам стиль рассуждений о сочетании интересов должен быть приблизительно таким, как, например, рассуждения Д. Глэдни (хотя и касающиеся лишь одной сферы интересов): "Энергетика будет оставаться экономическим побуждением к сотрудничеству и одновременно самым спорным вопросом между СНГ, Россией, Китаем, Ираном, Турцией, Японией и США… В интересах США и Японии поддерживать сотрудничество в сфере энергетики между Китаем и Центральной Азией"21. Сотрудничество, то есть "выигрыш-выигрыш" — именно то, в чем больше всего нуждаются страны региона, и то, чего ожидают от внерегиональных государств.

5. Уроки Афганистана диктуют необходимость довести антитеррористическую операцию в этой стране до полного (и эффективного) завершения. В ином случае международная борьба против терроризма не избавится от геополитических расчетов и спекуляций.

6. Наконец, отвечая на вопрос, обозначенный в названии статьи, можно сказать, что Хартлэнд и Римлэнд действительно изменяются в ходе антитеррористической операции в Афганистане. Точнее, геополитическая трансформация региона, вызванная развалом СССР, после 11 сентября 2001 года лишь ускорилась. Возможно, Центральная Азия вскоре станет стратегически важной частью мира, не "покрытой" Хартлэндом или Римлэндом как какой-то подчиненный объект, а представляющей в Хартлэнде и Римлэнде самое себя.


1 См.: Hauner M. What Is Asia to Us?: Russia’s Asian Heartland Yesterday & Today. London — New York: Routledge, 1992. P. 75, 96, 98, 115.
2 См.: Pipes D. The Event of Our Era: Former Soviet Muslim Republics Change the Middle East. В кн.: Central Asia and the World / Ed. by M. Mandelbaum. New York: Council of Foreign Relations Books, 1994. P. 47—93.
3 См.: Толипов Ф. Геополитический пат в Афганистане // Центральная Азия и Кавказ, 2000, № 6 (12).
4 The National Security Strategy of the USA [http://usinfo.state.gov/topical/pol/terror/secstrat.htm], September 2002.
5 Statement by Dr. Elie D. Krakowski, Senior Fellow, Central Asia/Caucasus Institute, the School of Advanced International Studies, the John Hopkins University and Senior Fellow, American Foreign Policy Council at a Hearing on “The Future of Afghanistan” before the House Committee on International Relations, 7 November, 2001.
6 Strategic Survey, 2001/2002. The International Institute for Strategic Studies. Oxford University Press, 2002. P. 14—15.
7 См., например: Гуанчэн С. Шанхайская организация сотрудничества в борьбе с терроризмом, экстремизмом и сепаратизмом; Лаумулин М. Центральная Азия после 11 сентября (обе статьи опубликованы в журнале "Центральная Азия и Кавказ", 2002, № 4 (22).
8 См.: Starr F. Making Eurasia Stable // Foreign Affairs, Jan./Feb. 1996.
9 See, for example: Chase R.S., Hill E.B., Kennedy P. Pivotal States and U.S. Strategy // Foreign Affairs, Jan./Feb. 1996, Vol. 75, No. 1.
10 Strategic Survey, 2001/2002. P. 7—8.
11 Коммерсант, 18 января 2002.
12 See: USIA, 17 December 2001.
13 See: W. Merry's presentation at the Marshall Center Conference in Almaty, 23 July 2001.
14 См.: Время ПО, 23 октября 2001 // EurasiaNet.
15 См.: Buzan B. People, States and Fear. An Agenda for International Security Studies in the Post-Cold War Era. Boulder, Colorado: Lynne Rienner Publishers, 1991. P. 190.
16 Там же. С. 216—221.
17 Там же. С. 220.
18 Trenin D. Unreliable Strategy // Pro et Contra, Winter-Spring, 2001, Vol. 6, No. 1—2. P. 64.
19 Kunzweiler W. The New Central Asian Great Game // Strategic Review, Summer, 1998.
20 The US National Security Strategy [http://usinfo.state.gov/topical/pol/terror/secstrat.htm], September 2002.
21 Gladney D. Central Asia and China: Security Implications of Transnationalization, Islamization, and Ethnicization. Paper presented for the George Marshall European Center for Security Studies Conference "Regional Stability and Security in Central Asia", 7—11 December 1998, Garmisch-Partenkirchen, Germany.

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL