СТРАНЫ ЮЖНОГО КАВКАЗА НА ПУТИ В ЕВРОПУ

(к итогам совместной конференции Центра "Конкорд" и Фонда имени Ф. Эберта, Севан, 23—27 июня 2003 года)

Рустем ДЖАНГУЖИН


Рустем Джангужин, доктор философских наук, представитель журнала "Центральная Азия и Кавказ" в Украине (Киев, Украина)


Международная конференция, посвященная проблемам интеграции стран Южного Кавказа в евроатлантические структуры, затронула сложный комплекс проблем, которые можно решить только при всестороннем конструктивном подходе и политической воле всех государств региона. Совершенно очевидно, что вопросы, связанные с клубком противоречий между этими странами, стали непреодолимым препятствием для создания позитивных условий их развития. "Но столь же очевидно, — как отметил в своем вступительном слове координатор проекта Южного Кавказа и Центральной Азии Фонда имени Ф. Эберта В. Шнайдер-Детерс, — и то, что путь в евроатлантические структуры — единственная возможность данных государств прийти к благосостоянию, миру и стабильности. Однако на этом пути необходимо унифицировать некоторые ключевые понятия, общие для всех субъектов региона, добиться определенной социально-политической гомогенности для адекватных ответов на внешние вызовы".

Фактор социально-политической и культурной самоидентификации

Как отметил в своем докладе военный эксперт Азербайджанской партии "Мусават" ("Равенство") Азад Исазаде, "кризис в Ираке — намек на то, что энергетические ресурсы могут стать причиной кризиса во всем нашем регионе. Сегодня военные конфликты законсервированы, но они могут разгореться в любое время. По имеющимся в Баку данным, в Нагорном Карабахе есть ракеты средней дальности. Уже одно это представляет серьезную угрозу для существующих и строящихся трубопроводов, поскольку возникает необходимость организации превентивных мер со стороны стран, заинтересованных в безопасной работе энергетических коридоров. И без того опасное положение в регионе усугубляется из-за российской Габалинской радиолокационной станции дальнего наблюдения, расположенной на территории Азербайджана, с которой одновременно ведется наблюдение за тысячей объектов. Я не исключаю, что в случае военного конфликта между Россией и США последние могут нанести удар по этой станции. Не меньшую опасность для мира и стабильности представляет "серая зона", возникшая в Карабахе, а также присутствие в этом квазигосударстве и в Армении вооруженных сил России. К тому же радикально изменить демографическую и политическую ситуацию на всем Южном Кавказе могут вероятные беженцы из "проблемных стран" — Ирака и Ирана. Эти факторы позволяют говорить, что все мы — заложники грозящей нам военной катастрофы. Именно поэтому вопросы, обсуждаемые на конференции, напрямую зависят от нашей возможности максимально демилитаризовать регион".

Использовав в качестве примера эскалации напряженности в регионе Габалинскую станцию, А. Исазаде отметил: "Должен признать, что аналогичная ситуация наблюдается и в Армении, на территории которой, как все вы знаете, дислоцированы российские военные базы. Лично у меня вызывает большую озабоченность, когда наши государственные мужья заявляют, что российские военные базы — основа нашей государственной безопасности.

Современный мировой опыт показывает, что одни лишь военные базы или воинский контингент армии не способны обеспечивать национальную безопасность страны. 11 сентября страна, имеющая мощнейшую армию, оснащенную современными технологиями и современным оружием, не смогла обеспечить безопасность своих граждан. Сегодня становится аксиомой, что национальная безопасность должна основываться на многих компонентах, и возможностей одной только армии для этого уже недостаточно. По моему убеждению, единственное средство, которое обеспечит стабильность региона, его экономическую и политическую интеграцию в европейские структуры, — установление необратимых основ демократии. При этом не следует искать разницу между моделями американской и европейской демократии — они основываются на одних и тех же базовых ценностях. Сегодня у этих двух полюсов имеются определенные различия геополитических интересов, но это совершенно другая тема, она лежит в иной от обсуждаемых нами вопросов плоскости.

Для общественности Южного Кавказа очень важно осознать, что в политике нет такого понятия, как историческая справедливость. Вот почему необходимо заняться реальной политикой, по возможности не опираясь на исторические аргументы, что, как показывает сегодняшний опыт, зачастую приводит к искажению истории. Ее нужно изучать, а не сочинять или же искажать исторические факты в целях пропаганды конъюнктурных политических интересов.

Относительно ракет, которые якобы существуют в Нагорном Карабахе. Меня трудно обвинить в симпатиях к внешнеполитическому курсу наших властей, но я могу заявить, что все это лишь пропаганда. Такого же рода пропаганда существует и в Армении, и в Азербайджане. При сегодняшних технических возможностях сверхдержав и международных структур безопасности нельзя скрыть наличие оружия подобного класса. Мы стали заложниками государственной пропаганды, которая ведется в наших странах для запугивания общественности и консервации взаимного напряжения. Эта пропаганда создает определенные стереотипы, которые уводят нас в противоположную от реальности сторону.

Мы сталкиваемся с тем, что и официальный Баку, и официальный Ереван на самом деле не желают разрешить конфликт. Сложившаяся ситуация выгодна как Алиеву, так и Кочаряну, а потому любое положительное изменение они считают угрозой их собственной власти. Именно поэтому мы наблюдаем десятки пропагандистских трюков — как в Армении, так и в Азербайджане. Например, азербайджанское правительство заявляет, что оно обеспечит безопасность граждан — этнических армян Нагорного Карабаха. Но суть в том, что сегодня ни Армения, ни Азербайджан, ни Грузия не являются теми правовыми государствами, которые могут обеспечить соблюдение прав своих граждан.

Стоило многих усилий, синхронизации военных и дипломатических действий, чтобы добиться прекращения огня 12 мая 1994 года. Давайте согласимся, что прекращение огня — это единственное достижение во всем процессе урегулирования.

И последнее. Ни один конфликт в мире никогда не был урегулирован. Конфликты не разрешались, а теряли свою актуальность, умирая естественным путем в результате развития сторон в позитивном направлении. Безопасность Южного Кавказа включает не только защиту от внешних угроз, но и необходимость его политического, экономического и гуманитарного развития в целом и каждого государства в отдельности. Сегодня эта концепция находит все более широкое понимание в политических кругах всего Южного Кавказа".

По мнению руководителя Центра политологических и правовых исследований "Конкорд" Давида Шахназаряна, "структуры международной безопасности, созданные в результате Второй мировой войны, и даже нормы международного права уже не действуют, что создает определенные угрозы для мирного сосуществования государств, возникших в последние десятилетия. Очевидно, что наш регион оказался в фокусе глобальных интересов основных "игроков", определяющих мировую политику в Европе. Если до недавнего времени центр притяжения разнонаправленных интересов был расположен на Балканах, то сейчас, к сожалению, в этом центре оказались мы.

В последнее время мы часто жалуемся на двойные стандарты, но давайте согласимся с тем, что политика, особенно геополитика, — это и есть двойные стандарты. И нам необходимо вести такую внешнюю политику, чтобы эти двойные стандарты работали на нас, а не против нас. Мы должны понять, что альтернатива интеграции в европейские структуры — маргинализация. Иначе говоря, при уменьшении вероятности того, что все три государства Южного Кавказа в обозримой перспективе станут активными субъектами международной политики, повышается возможность их превращения в пассивный объект, испытывающий на себе влияние извне.

Относительно роли России. Сегодня она пытается стать посредником между всеми нами и евроатлантическими структурами — Евросоюзом, НАТО и даже Европарламентом. Вполне очевидно, что возникшее положение "синдрома отложенной независимости" не отвечает интересам ни Армении, ни Грузии, ни Азербайджана. В отношениях с внешним миром нам не нужны никакие посредники. Тем более что сегодняшние внешнеполитические амбиции, декларируемые Россией, ни в коей мере не соответствуют тому цивилизационному потенциалу, которым обладает это государство. Говоря иначе, отсутствие такого потенциала, способного обеспечить внешнеполитические притязания России на безусловное лидерство, становится одним из главных препятствий для выхода наших стран за пределы "кавказского мелового круга" в пространство мирового сообщества. Приведу свежий пример. Совсем недавно Москва предложила Тбилиси свою помощь в борьбе против "незаконных вооруженных группировок". Но если Россия в состоянии предоставить такую помощь, то пусть сначала разберется с подобными формированиями на своей собственной территории.

Говоря о роли России для Армении, можно однозначно утверждать, что эта роль становится более чем опасным фактором для самого существования нашей государственности. За последние годы многие составляющие нашего суверенитета мы потеряли именно под давлением Москвы. И поэтому, говоря об опасности, мы подсознательно имеем в виду ее. Говоря же о безопасности, как о социально-политической цели, мы имеем в виду евроатлантические структуры.

Если власти и оппозиция в Грузии и в Азербайджане поддерживают вектор на интеграцию в евроатлантические структуры, то, к сожалению, политика руководства Армении существенно отличается от этого курса. Чего стоит одно участие в Договоре о коллективной безопасности (ДКБ). Армения оказалась в этой структуре вместе со странами, которые не имеют с нами общих границ, общих стратегических и тактических интересов. Честно говоря, для меня до сих пор остается неразрешимой загадкой роль Еревана в этой структуре. Совершенно очевидно, что ДКБ не имеет для Армении объективных оснований и перспектив.

Что касается развивающейся организации ГУУАМ, то, по моему глубокому убеждению, этот проект, безусловно, перспективен для стран нашего региона. Хотя нужно признать, что потенциальные возможности данного объединения намного выше, нежели их сегодняшняя реализация".

Чрезвычайный и Полномочный Посол Франции в Армении Анри Кьюни сказал, что наиболее адекватным определением темы конференции было бы понятие "дорожная карта". Перечислив обязательные требования, необходимые для вступления стран региона в евроатлантическое сообщество, он подчеркнул, что "необходимо искать в себе Европу, а не определять в ней свое место".

Вице-спикер парламента Грузии Вахтанг Колбая, выступивший на конференции в качестве эксперта Южнокавказского института региональной безопасности, определил межэтнические и межконфессиональные конфликты как сегменты единой и взаимообусловленной системы, а ключ для их конструктивного разрешения следует искать за пределами локальных границ и находящихся на поверхности причинных связей, порождающих их. Подтверждением этому могут стать конфликты в Абхазии и в Южной Осетии, решение которых мы ищем (и находим!) в России. По мнению докладчика, для интенсификации евроатлантического выбора необходим "толчок извне", генератором которого, с одной стороны, могут стать такие факторы, как наличие в регионе энергоресурсов и транспортных коридоров, а с другой — более пристальное и действенное внимание европейских институтов к проходящим в регионе процессам.

Неэффективность проводимой в регионе политики, следовательно, необходимость решительной смены внутриполитического курса подтверждает и то, что "принципы внутреннего сдерживания, которыми руководствуются власти наших стран, неконструктивны, поскольку они ориентируют нас на прошлое, а не на будущее".

Эту тему также затронул в своем выступлении представитель Республиканской партии Грузии Ивлиан Хаиндрава. По его мнению, с политической точки зрения XX век закончился в 1991 году, когда был официально оформлен распад СССР. Правда, XXI век несколько "опоздал начаться", потому адаптация к постсоветским реалиям и оказалась крайне низкой как внутри советской системы, так и за ее пределами. В результате образования новых независимых государств, Европа и США столкнулись с новыми вызовами. Первым негативным признаком меняющегося мира стал кризис на Балканах, и с ним пришлось справляться методами, заимствованными у пожарных. 11 сентября уже совершенно четко обозначило наступление "календарного" XXI века с новыми приоритетами и осознанием новых, пока еще невнятно артикулированных реалий.

"Я совершенно не согласен с тезисом о том, что США или администрация Буша пытаются внести рознь в европейские станы, — подчеркнул докладчик, — во всяком случае историческая практика новейшего времени опровергает подобное мнение. Западная Европа должна быть благодарна США и за план Маршалла, и за НАТО, и за то, что советские танки не дошли до Ла-Манша… Расширение Европы ставит важные геополитические задачи, осмысление которых должно определить наше место в мировой "системе координат". Новый мировой порядок может нравиться или не нравиться, но все же он будет лучше, нежели беспорядок или мировой хаос. Просто невозможно представить себе ситуацию, что завтра мы проснемся в условиях, когда американцы свернули свои силы и прекратили свои миротворческие усилия за рубежом, потому что в таком случае начнется такой хаос, что любой порядок, даже советский, может показаться желанным.

Грузия, как страна маленькая и слабая, должна думать о том, чтобы иметь сильного могущественного покровителя-партнера, и таковым на сегодняшний день представляются США. При этом я бы не характеризовал политику Грузии как прозападную, поскольку в этом вопросе заложены очень глубокие и серьезные противоречия. Ситуация в республике такова, что сегодня невозможно успешно сочетать прозападную внешнюю политику с политикой антизападной, которую проводят наши власти. Во всем, что происходит в стране за последние 5—6 лет — от проведения выборов до процессов, проходящих в сфере экономики и финансов, — ощущается скрытое противодействие европейским ценностям. И это как раз подтверждает главную слабость Грузии, ее уязвимость. Причем, уязвимость не только для угроз извне, но и для внутренних угроз. На фоне постоянно декларируемой миру прозападной политики в самом государстве прогрессируют разочарования в западных ценностях, ибо люди слышат одно, а видят совершенно иное. Стремление к европейским идеалам и ценностям в сегодняшней Грузии гораздо слабее, нежели это было 10, а может и 15 лет тому назад, когда подавляющее большинство населения страны знало об этих ценностях лишь понаслышке. Хотя наши реалии не имеют ничего общего с тем, что существует на Западе, в обществе утвердилась иллюзия о том, что то, что есть у нас сегодня, и есть западные ценности — пресловутая демократия и рыночная экономика. Такая ситуация чрезвычайно опасна для Грузии, думаю, что она характерна не только для Грузии, но и для Армении и Азербайджана. И, как мне представляется, в этом заложена очень серьезная бомба, уже совсем не замедленного действия. Эта сфера социального и политического маргинеза — наиболее уязвимый аспект как в части национальной безопасности каждого из наших государств, так и региональной безопасности в целом.

Еще одно обстоятельство, которое я по причине ограниченного времени только обозначу, связанно с нашим общерегиональным менталитетом. Убежден, что фетишизация истории делает нас статичными, тормозит историко-эволюционное развитие и даже разворачивает его вспять. Хуже того, выдвижение прошлого в качестве цели социально-политического развития как смена ракурсов, чревата ее переинтерпретацией в угоду конъюнктурным интересам политических элит".

Историческая эволюция дискурса традиционной культуры — новейшая мифология

Последний тезис И. Хаиндравы тесно корреспондируется с темой выступления автора настоящего обзора, которое было посвящено теоретическому анализу интерпретации истории как способа создания политического мифа. Исчерпание структурообразующих ресурсов и самой идеи коммуннобольшевизма повлекли за собой некоторые изменения, которые за неимением более подходящих и аутентичных определений стали называть началом либерализации и демократизации, хотя по своей сути они таковыми не являлись, а скорее имитировали нормативное понимание названных символов и метафизических ценностей, содержащих иное, чаще противоположное, содержание.

Во всяком случае процесс национального возрождения, о котором так много говорилось в середине 1970—1980-х годов, определил ожидаемый прорыв именно в направлении идеологической и политической реабилитации национализма как катализатора и "локомотива" процесса, создающего условия для построения национально-государственного суверенитета. Яд этого сладкого слова "свобода", замешанный на националистических идеологемах, словно сильный наркотик, дурманил воображение активной (политически озабоченной) части общества, уводя рациональное и взвешенное восприятие "стрелы времени" — истории в ее реальном эволюционно-историческом развертывании — в произвольное направление, зависимое от стремления перевозбужденного общественного мнения. При этом никого не заботила "научная чистота" метода. В соответствии с новыми задачами, национальные истории как базис национальной самоидентификации национальные историки стали интерпретировать в соответствии с задачами построения нового исторического пространства, в котором главное место занимает этническая история их страны. Подобную "систему координат" можно проиллюстрировать эпизодом из романа ныне живущего в Англии узбекского писателя Х. Исмаилова "Железная дорога", где старики вычерчивают карту мира, беря за исходный пункт свой родной кишлак. В интерпретации под этим углом зрения упрек, адресованный российским историкам, в том, что формулировка "Россия — страна с самым непредсказуемым прошлым" приобретала новую актуальность и новые адреса в мультиплицированном пространстве — в осколках бывшего Советского Союза, ставших в одночасье независимыми государствами.

Отмеченная специфика транзитного периода — вполне удовлетворительное объяснение того, что историческим дисциплинам порой весьма трудно сохранить объективность, необходимую, чтобы считаться репрезентативными. Это особо свойственно историко-идеологическим построениям, затрагивающим насущные этнические интересы, поскольку специалисты-историки конструируют прошлое в соответствии с заранее заданными моделями, имеющими к истории и культуре более чем условное отношение. Таким образом, этническую историю переструктурируют в первую очередь под влиянием установок, диктуемых социально-политическими ожиданиями и связанными с ними определенными задачами и интересами. Во-вторых, для того чтобы, опираясь на это интерпретированное соответствующим образом прошлое, выдвигать проекты нового будущего, которые в глазах действующих властей представляются более респектабельными в стратегическом смысле и оправдывающими неудачи в оперативном пространстве.

В последнем случае апелляция к отдаленному прошлому, "самобытно-эксклюзивному" историческому пути и тесно связанной с этими концепциями специфике национального характера позволяет политикам и чиновникам отвести от себя обвинения в бессилии, в неумении исправлять в требуемом направлении современное положение дел и даже в злоупотреблении властью. Ведь подобного рода политическим лидерам порой гораздо легче сослаться на особенности "национального менталитета" и на "неумолимые законы истории", раз и навсегда деформировавшие национально-психологический и поведенческий стереотип нации, нежели признаться в собственных промахах. Да и современному обществу, благодаря школьному курсу истории привыкшему мыслить в заданных/клишированных (и подчас деформированных) параметрах и категориях, такое объяснение нередко кажется вполне естественным и удовлетворительным. Иллюстрацией к сказанному может стать расхожее мнение, "запущенное" в оборот политической верхушкой Центральноазиатских государств, согласно которому народы этих стран (в силу особенностей исторического развития и национальных традиций) неспособны (или пока еще не готовы) жить по правилам демократических обществ. Следовательно, народ необходимо вести к демократии, используя при этом весь арсенал административного ресурса, аккумулированного в руках правящих групп. Авторы столь сомнительного утверждения не замечают очевидной несостоятельности подобных измышлений. Но если принимать ее на веру, то придется согласиться с безусловным фактом нелегитимности существующей власти, поскольку невозможно (уже по определению) "в обществе, не доросшем в своем социально-политическом развитии до демократии", и пребывающем в "коммунистической нирване" проводить демократические выборы.

В силу ряда причин ненаучного характера, квазинаучные (по определению) изыскания многих современных исследователей в области национальной истории — по своим содержательным конструкциям и характеру идеологического дискурса, вкладываемого в них, — подпадают под определение мифотворчества или, как обозначил этот жанр "историко-культурного рукоделия" и "историко- и социально-политического конструирования" И.М. Дьяконов, "третичной мифологии"1. Он отличал этот вид "исторического промысла" от первичной или архаической мифологии, которую традиционно исследуют специалисты в области фольклора. В соответствии с этим определением мифы могут быть сконструированы и самими учеными, что неизбежно приводит к распространению псевдонаучных теорий. К таковым можно отнести националистическую пропаганду, апеллирующую к науке как к объективному обоснованию произвольно конструируемых историко-политических моделей и идеологических конструктов2.

В приведенной характеристике метода "третичной мифологии" не до конца открытым остается вопрос этического свойства, состоящий в том, насколько верят в такие мифы сами их создатели? Опуская этику, поскольку в глазах современных политиков и политических технологов она не имеет существенного значения, и, исходя из суммарного результата, к которому ведет подобное "переструктурирование исторического материала", можно утверждать, что в подавляющем большинстве случаев речь идет о сознательном зомбировании общественности.

Возвращаясь к теме конференции, можно отметить, что многие ответы на поставленные докладчиками вопросы содержатся в анализе принципов построения новейшей мифологии и ее неоправданно завышенной политизации, о которых мы говорили выше.

Именно в силу исходного посыла — имитационности этих конструктов, — адекватно интерпретировать вопросы, затронутые на конференции, достаточно проблематично. Главным становится вопрос о том, по каким правилам будет проходить "противостояние", "диалог" или "синтез"? Скорее всего, имитация, расположенная на "более высоком таксономическом уровне", инкорпорирует в свое содержание имитацию, расположенную на более "низком таксономическом уровне". Но тогда и содержание глобального пространства будет состоять не из истинных, а по сути ложных смысловых фигур и ингредиентов.

История человеческой памяти учит тому, что большая неправда может быть побеждена только правдой, даже если эта правда представляется несопоставимо малой по сравнению с многократно превосходящей ее своими масштабами и силой неправдой (библейская легенда о Давиде, который победил Голиафа).

По этой причине можно утверждать только одно: чтобы формирующееся глобальное пространство приобрело характер позитивного развития в направлении Универсальности Бытия, в его содержание необходимо внедрить только национальные историко-культурные конструкты, представляющие собой срез истинной национальной истории, с ее взлетами и падениями, горечью и разочарованиями, с утратой иллюзий.

Конечно, правда может уязвлять историю младогосударственных образований, поскольку смена традиционной системы координат почти наверняка лишит эту культуру некоторой исключительности. Но зато, благодаря расширению пространства этносоциального космоса, возникшая ситуация расширившегося цивилизационного пространства даст национальным культурам возможность притязать на очевидные позитивные ценности, связанные с пульсирующей в ней неповторимыми красками и обертонами "натуральной жизни", то есть предпочесть путь, цель которого — ценности, выработанные в европейском цивилизационном дискурсе, — либерально-демократические реформы, гражданские и демократические свободы, становящиеся приоритетами и целью политико-правового и социально-экономического развития.

Советник президента НКР Манвел Саркисян посвятил свое выступление анализу правового порядка в условиях непризнанности: "Региональная значимость общественно-политических процессов в Нагорном Карабахе". По его мнению, продолжающиеся поиски путей интеграции стран Южного Кавказа в лоно европейской политической жизни сталкиваются с проблемой правовой неурегулированности отношений между проживающими в регионе народами. Потому проблема урегулирования этих отношений продолжает оставаться важнейшей составляющей интеграции в европейские структуры. И здесь можно согласиться с тем, что, не решив эту проблему, невозможно обеспечить прогрессивные трансформации Южного Кавказа согласно западным ценностям и внедрение форм европейской организации.

В настоящий момент нельзя утверждать, что имеются ясные представления о возможностях внедрения в регионе взаимоприемлемых принципов социально-политической организации. Свидетельство тому — хотя бы нынешняя конференция. Но сказать, что подобные принципы недостижимы — тоже было бы неправильно. Дело, скорее всего, упирается в пересмотр ныне практикуемых подходов к методам достижения поставленной цели. В первую очередь это касается укоренившегося в международной практике мнения о том, что прогрессивные трансформации в регионе невозможны в условиях неурегулированности здесь правовых взаимоотношений.

Опыт Нагорного Карабаха свидетельствует о наличии ряда проблем, более глубокое понимание которых может дать заинтересованным инстанциям ключ к принципиально новым принципам подхода к проблеме интеграции Южного Кавказа в жизнь Европы. Нельзя сказать, что эти проблемы совершенно выходят из поля зрения международных инстанций: разговоры о том, что карабахская проблема влияет на формирование и функционирование политических режимов в Армении и Азербайджане, становятся все более серьезными. Но в силу сужения представлений об указанном влиянии само понимание места НКР в процессах прогрессивных трансформаций в этих странах отсутствует.

Именно фокусирование внимания на логике политического развития конфликтующих сторон, в частности на проблеме возникших здесь прогрессивных трансформаций, поможет нам разгадать многие тайны формирующихся организационных форм и качества взаимоотношений. На наш взгляд, роль НКР в стимулировании прогрессивных форм организации региона намного превосходит наше понимание этой роли.

"Чтобы нагляднее продемонстрировать значимость выделенной сферы проблем в деле поиска универсальных принципов организации региона, — отметил докладчик, — необходимо привлечь внимание к ряду аспектов. В первую очередь речь пойдет о принципиальном различии характеристик внутренних процессов в НКР в сравнении с Арменией и Азербайджаном. Кроме того, целесообразно охарактеризовать специфику внешних условий, в которых сегодня живут народы Нагорного Карабаха.

Кавказ — территория дезинтегрированных интересов и диктата этнополитических идей, что оказывает значительное влияние на официальную политику стран региона и на сознание населяющих его народов. Груз исторических проблем формирует целый комплекс кажущихся актуальными политических проблем, взятых руководствами этих государств в арсенал официальной политики, в том числе факторы претензий и реваншизма. Еще четче указанные проблемы проявляются в сфере формирования национальной власти и гражданского общества.

Внедрение новых прогрессивных форм организации общественно-политической жизни и взаимоотношений стран региона встречает сильное сопротивление данного фактора, держа руководство республик в западне неправовых общественных претензий. Кроме того, власти зачастую превращают подобное общественное сознание в механизм политической борьбы, а этнополитические традиции грозят превратиться в механизм перманентного самоистязания.

Казалось, что тлеющие конфликты должны были стать последним механизмом удержания народов региона в этой западне, поскольку повсеместно заметно постоянное воспроизводство политических интересов, основанных на указанных традициях. И одного только влияния внешних факторов недостаточно для вывода политической жизни этих государств из такой западни. Но политическая реальность доказывает обратное. По крайней мере в регионе все активнее проявляются устойчивые симптомы освобождения от диктата этнополитических идей. И в этом смысле фактор Нагорного Карабаха привлекает наибольшее внимание. Здесь я и хочу возвратиться к проблемам, позволяющим подискутировать о возможностях решения стоящих перед нами задач. На мой взгляд, здесь зарождаются процессы, имеющие огромное влияние на весь регион.

Может показаться непривычным для восприятия, но ход событий последнего десятилетия сформировал для карабахцев специфические условия. Указанный выше груз исторических проблем и диктат этнополитических идей не имели здесь такого влияния, как в соседних странах. Успех в войне с Азербайджаном и отсутствие проблем, возникающих в этих государствах в силу указанной специфики общественного сознания, поставил общество и власти НКР в особое положение.

Легко заметить, что общество и власть Нагорного Карабаха не отягощены проблемами поиска чего-то утерянного, проблемами претензий или реваншизма. Нет здесь и проблем, продиктованных грузом истории. Все находится в сфере приобретений. И нет иных проблем, кроме защиты своего права на организацию своей жизнедеятельности. У НКР нет ничего из прошлого, что может привлечь внимание и заставить тратить энергию. Независимо от оценок правомочности народа республики думать и действовать в описанном русле, сама объективная реальность происходящего привлекательна с иной точки зрения, здесь проявляются явления, беспрецедентные в политической жизни региона.

Действительно, если рассматривать общественно-политические трансформации в Нагорном Карабахе не предвзято, то можно выделить ряд явлений, само появление которых свидетельствует, что зачатки принципов прогрессивной организации Южного Кавказа проявляются и в самом регионе, более того, в зонах, меньше всего привлекающих сегодняшних наблюдателей. Естественно, специфические условия НКР должны были породить и специфические трансформации.

Одно только то, что с 1999 года правовые идеи стали доминирующими в общественном сознании и в практической государственной политике именно в НКР, а не в соседних Армении и Азербайджане, на мой взгляд, свидетельствуют о многом. Пока только в Нагорном Карабахе удалось ликвидировать диктат военных в общественно-политической жизни, причем сделано это без репрессий, исключительно на основе применения правовых технологий.

В Армении процесс ликвидации системы диктата военных в политике проходил весьма деструктивно, так и не дойдя до своего логичного завершения: впервые идея защиты НКР осталась в тени борьбы за власть на президентских и парламентских выборах. А в Азербайджане влияние идеи реваншизма и силового возвращения Карабаха препятствуют открытию поля для реализации правовых идей. И потому есть все основания утверждать, что власть в Баку полностью зависит от пропаганды идеи военного реванша и от диктата военных.

Далее следует отметить, что столь высокой политической защищенности государственного бюджета и налоговой системы, как в НКР, не смогли обеспечить обе соседние страны. Более того, информационное поле и общественное сознание Карабаха защищено от засилья реакционных идей и диктата конфликтной логики. Причина этих преимуществ в том, что проблема государственной организации и эффективности деятельности политической системы рассматривается в НКР как гарантия безопасности в большей мере, нежели в соседних странах. Непризнанность республики, как фактор ее мобилизации, сыграла здесь стимулирующую роль при вытеснении из жизни накапливающихся регрессивных факторов и утверждении правовых порядков. А в связи с резко отрицательным отношением общества к регрессивным явлениям здесь нет сил, способных противостоять введению прогрессивных форм. В обществе всегда наблюдается доминантное требование гарантий против любых форм вырождения власти.

В чем прогрессивное значение карабахских явлений для общерегиональных дел? Ответ таков: в связи с фактом сильного политического влияния фактора НКР на общественно-политические процессы в Армении, зарождающиеся в непризнанной республике явления оказывают значительное стимулирующее влияние на качество трансформаций в Ереване. Можно сказать, что Карабах поневоле становится лабораторией выработки прецедентов прогрессивной организации. Более того, отсутствие прямых обязательств перед международно-правовыми актами в силу непризнанности НКР заставляет ее присоединяться к этим актам не столь формально, как это делают признанные страны региона. Единственным методом приобщения Нагорного Карабаха к международным нормам становится практическое "прививание" этих норм в повседневной жизни республики. Здесь не только наблюдается преимущество перед признанными субъектами региона, но и проявляет себя факт влияния политического поведения НКР на развитие последних.

Таким образом, можно констатировать, что фактор Нагорного Карабаха проявляет себя не только в вопросе баланса военных сил в регионе, но и является центром выработки и прививания эффективных форм общественно-политической организации и взаимоотношений с международным сообществом. Кризисное положение народа этой зоны формирует здесь опережающие явления, которые можно охарактеризовать как прогрессивные. Именно это можно рассматривать как один из источников, от которого можно вести поиск принципов новой организации Южного Кавказа.

Как представляется, фокусирование внимания на описанной сфере проблем может привести к мысли о целесообразности международной поддержки прогрессивных трансформаций в той части региона, где они себя проявляют. Такой подход позволит выработать политику эволюционного перевода нынешнего качества Южного Кавказа в иное состояние, бесконфликтное, а международная общественность может получить приемлемый принцип организации региона и его интеграции в европейскую политическую жизнь. Сами же здешние субъекты поневоле встанут перед проблемой, суть которой — отказаться от своих деструктивных политических устремлений и своего нынешнего качества в силу угрозы безнадежного отставания от требований времени.

Что же касается политической и экономической составляющих развития в направлении интеграции в евроатлантические структуры, то можно утверждать, что если каждая страна региона считает строительство цивилизованного общества своей стратегической задачей, то ее основное тактическое решение "лежит на поверхности" и состоит в реализации наднациональных корпоративных проектов. В последнее десятилетие именно такой путь прошли кандидаты в члены ЕС, то есть страны Центральной Европы и Балтии.

Как считает директор Центра информационных технологий "Интеллектуальные ресурсы" (Цхинвали, Юго-Осетинсая Республика) Коста Дзугаев, основная причина и повод грузино-югоосетинского конфликта лежит в теоретически ущербном решении национального вопроса в Советском Союзе: "Актуализацию конфликтной составляющей в бывшем СССР сдерживала сила репрессивного аппарата, в некоторой мере — экономическая политика Центра. Тем не менее необходимо учесть, что последнее поколение, выросшее в этой державе, успело ощутить появление органических межнациональных взаимосвязей. Есть достаточно значительное количество людей, продолжающие считать себя не только представителями своего народа, но и гражданами "большой страны". В Грузии именно эти люди поставили около миллиона своих подписей под политическим лозунгом В. Рчеуиевиди о необходимости сближения с Россией. Это мнение находит свое бесспорное подтверждение при рассмотрении генезиса грузино-югоосетинского конфликта, в котором народы категорически не хотели участвовать. Для актуализации этого противоборства понадобились 2,5 года массированных усилий, вплоть до провокационных убийств. Но даже после всех ужасов кровопролитий сохранившегося потенциала конструктивной составляющей грузино-югоосетинских отношений оказалось достаточно для эффективного содействия уникально успешной миротворческой операции, осуществленной 14 июля 1992 года".

Другая причина милитаризации конфликта — конфигурация геополитических интересов как на Южном Кавказе, так и на Кавказе в целом. Именно геополитическими причинами можно объяснить зловещую повторяемость грузино-югоосетинских конфликтов на протяжении всего XX века.

Детализируя анализ проблемы, докладчик попытался рассмотреть пять ее основных аспектов.

1. Политическая самоорганизация южных осетин, если рассматривать ее в исторической ретроспективе, типологически соответствует общемировой тенденции становления национальной государственности народов, поднимающихся по ступеням геополитического развития. Отдельные представители югоосетинской интеллигенции стали осознавать это еще до перестройки, в начале 1980-х годов. Хотя и на уровне неофициального публичного обсуждения, уже тогда ставился вопрос "почему у абхазцев — республика, а у южных осетин — всего лишь автономная область?"

2. В последние годы существования СССР ряд национально-государственных образований повысил свой политический статус, практически осуществив переход к новому статусу политического бытия. Было бы по крайней мере странно, если бы южные осетины выпали из этого ряда.

3. Эскалация геополитического конфликта стала катализатором ответных реакций, причем реакций защитных, что явилось вынужденно необходимым ответом на агрессию со стороны Грузии.

4. Беспристрастный политологический анализ, с привлечением документального массива, не оставляет места для определения деятельности южных осетин как "агрессивной" или "сепаратистской". Республика была провозглашена без нарушения территориально-государственной целостности Грузии, поскольку в парламент последней была направлена документация, соответствующая конституционным нормам. Тогдашний политический режим Тбилиси отреагировал на это обращение в высшей степени неадекватно — парламент Грузии принял решение о ликвидации автономии и о новом административном делении страны, а также о вводе в Цхинвали (9 января 1991 г.) милицейских и неформальных вооруженных формирований. В городе 20 дней шла война, в сельских районах автономии осуществляли тактику "выжженной земли" (было уничтожено свыше 100 населенных пунктов). А весной 1992 года Цхинвали попал под ракетно-артилерийские обстрелы. И лишь когда стало абсолютно ясно, что в грузинском государстве нет места для южных осетин, они приняли "Акт о независимости Республики Южная Осетия" (29 мая 1992 г.).

5. Конфликт исказил закономерный процесс самоорганизации южных осетин, придав ему трагическую скачкообразность: то, на что понадобилось бы 30—50 лет, произошло в одночасье, вызвав значительные потери среди гражданского населения, привело к утрате юрисдикции Грузии над бывшей автономией. В "сухом остатке" мы имеем сегодня законсервированное противостояние, отсутствие концептуальной основы урегулирования, доминирование (с обеих сторон) пропагандистско-идеологических интересов над взвешенной политологической и законодательной проработкой процесса и т.д. Докладчик выразил свое несогласие с использованием термина "сепаратизм" для анализа нынешней ситуации, предпочтя говорить об ирредентизме, неизбежном при разделении некогда единого народа, с точки зрения его принадлежности к единому государственному образованию.

Кроме того, докладчик отметил как методологически неверной спешку с конструированием политико-правовой формы урегулирования. "Наша сторона, — подчеркнул он, — предлагает на рассмотрение несколько "рамочных" условий, однако не считает их исчерпывающими".

Во-первых, не может быть речи о возвращении к прежней политической конструкции, поскольку она была возможна лишь в условиях СССР; не спасла наши народы от братоубийственной войны; ее "реинкарнация" означает упразднение Республики Южная Осетия, что вызовет неизбежные геополитические и этнические катаклизмы. Во-вторых, конструктивное урегулирование исключает применение военной силы, поскольку попытка силового распространения юрисдикции грузинского государства на "временно неподконтрольную территорию" означает новую фазу вооруженного противостояния. Если даже допустить военную победу над "агрессивными сепаратистами" и их исход за Главный Кавказский хребет, то это переведет конфликт в более масштабный формат — во фронтальный грузино-осетинский конфликт с губительными последствиями. В-третьих, его урегулирование (на каждом этапе) возможно лишь при условии, что аналогичные этапы будут наблюдаться в юго- и северо-осетинском движении (так называемое "осетино-осетинское сближение").

В этом отношении весьма показательно, что реально процесс урегулирования (1993 — начало 1994 гг.) стал возможным при почти одновременном принятии Концепции социально-экономической интеграции Республики Южная Осетия (РЮО) и Республики Северная Осетия-Алания (РСО-А). Более того, "прорывной" Меморандум о мерах безопасности и доверии между сторонами конфликта был подписан почти одновременно с заключением межправительственного Договора между РЮЮ и РСО-А (16 мая и 9 ноября 1994 г.).

Что же касается итоговой конструкции, то она определится в контексте геополитической конфигурации Южного Кавказа, формирующейся при взаимодействии США, России и ЕС (выводы аналитической группы, которую возглавляет проф. Р. Фишер, Гарвард, США).

Следует отметить, что радикализм грузинской национальной идеологии возник как следствие крайней слабости нарождающихся государственных структур независимой страны. Со временем, по мере укрепления грузинского государства, постепенно нормализуется и его идеология, создающая условия для формирования либерально-демократических ценностей гражданского общества. Иными словами, упрочение государственного устройства повышает вменяемость внутренней и внешней политики страны, в чем мы начинаем постепенно убеждаться. Впрочем, надеюсь, что и грузинская сторона может видеть позитивные сдвиги, происходящие в Южной Осетии.

Некоторый оптимизм вселяет и то, что на пути урегулирования сделано немало и найден ряд компромиссов. По мнению докладчика, это позволяет надеяться, что стороны конфликта выйдут на общую "Дорогу к Храму".

* * *

"Путь в Европу", "Дорога к Храму", "Дорожная карта"… Интересно, насколько емким окажется русский язык, чтобы увести общество от "поиска Европы в себе" в бесконечную риторику? Инкубационный период для выбора этого пути неумолимо истекает, и сегодня необходимо решительно преодолеть "синдром отложенной независимости", сконцентрировать политическую волю руководителей этих стран на освоении принципов подлинной демократии и либерализма, на совместный выход к перспективным социально-экономическим проектам.

Альтернатива этому — маргинальное состояние, историческое забвение всего того, с чем народы региона могли бы войти в мировое сообщество в качестве его полноценных субъектов.


1 Дьяконов И.М. Введение. В кн.: Мифологии Древнего мира. М., 1977. С. 62—63. Также см.: Утченко С.Л. Факт и миф в истории // Вестник древней истории, 1988, № 4.
2 См.: Токарев С.А., Мелетинский Е.М. Мифология. В кн.: Мифы народов мира. Т. 1. М., 1980. С. 15—16; Политическая теория и политическая практика. Словарь-справочник. М., 1994. С. 151—154.

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL