НЕОКАЗАЧЕСТВО НА ЮГЕ РОССИИ: ИДЕОЛОГИЯ, ЦЕННОСТИ, ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРАКТИКА

Сергей МАРКЕДОНОВ


Сергей Маркедонов, кандидат исторических наук, заведующий отделом проблем межнациональных отношений Института политического и военного анализа. (Москва, Российская Федерация)


Более 10 лет назад в России заявило о себе движение, провозгласившее своей целью "возрождение" казачества и охватившее значительное количество людей — от Анадыря до Калининграда. Между тем феномен неоказачества в постсоветской политике до сих пор так и не стал предметом комплексного изучения, а "казачью тему" в значительной мере "приватизировали" публицисты, зачастую не ориентирующиеся в истории вопроса и слабо представляющие себе специфику самого процесса "возрождения". А лидеры нового казачества давали немало поводов для появления соответствующих публикаций в газетах и популярных журналах. Однако подавляющая часть информационных материалов, так или иначе связанных с этой темой, сводилась к перечислению отдельных "жареных фактов" (участие казаков в качестве наемников в "горячих точках" в ближнем и дальнем зарубежье, в криминальных разборках и экстремистских организациях). Очевидно, что рассматривать феномен возрождения казачества как хронику бандитских разборок, "наездов" и подвигов "солдат удачи в лампасах" — заведомое упрощенчество.

Мы хотели бы отойти от привычного для "казачьей темы" хронологического принципа подачи материала. Не вполне соответствующим для исследования истории неоказачества нам представляется и дескриптивный подход. Изучение "возрождения" казачества не сводится к информации о "жареных фактах" и не должно ограничиваться исключительно описанием конкретных действий казаков в межэтнических конфликтах или в спорах с мигрантами. Оптимальным, на наш взгляд, выглядит проблемно-хронологический подход, позволяющий определить основные вехи процесса "возрождения" казачества и сфокусировать внимание на таких ключевых проблемах, как формирование идеологии неоказачества, ее основные принципы и противоречия, политические цели движения и различные подходы к казачьему "ренессансу". В качестве наших приоритетных исследовательских задач мы видим: рассмотрение причин и истоков казачьего "возрождения"; определение его ключевых концептов и конструкций политического языка неоказаков Юга России; определение степени соответствия целей и задач "возрождения" современным российским социально-экономическим и политическим реалиям; анализ основных этапов казачьего "возрождения", эволюции идеологии и политических принципов движения.

В конечном счете данная статья — попытка ответить на вопрос: имеет ли новое казачество шанс на сохранение в актуальном политическом контексте?

Дон, Кубань, Ставрополье: проблемы политической стабильности и безопасности

Анализ этнополитических процессов, прежде всего казачьего "возрождения" на Дону, Кубани и Ставрополье, важен не только с научной точки зрения и диктуется не одним лишь соображением закрасить ряд "белых пятен" в их освещении. Территория трех "русских регионов" Юга России — "площадки" казачьего "возрождения" — имеет важное социально-экономическое и геополитическое значение для российской политики на Большом Кавказе. Края и области российского Северного Кавказа занимают 68,5% его площади, а население составляет 12 млн человек (68,35% населения Северного Кавказа и 8,25% — всей страны). Среди 89 субъектов Федерации Краснодарский край занимает по численности населения третье место после Москвы и Московской области, Ростовская область — шестое место. От русских регионов Северного Кавказа в значительной степени зависит продовольственная безопасность страны. Краснодарскому краю принадлежит все оставшееся у России побережье Черного моря. На территории края находятся Новороссийский и Туапсинский морские порты, занимающие соответственно первое и третье место в стране по грузообороту. При этом именно в Новороссийске "финишируют" экспортные нефте- и газопроводы из Азербайджана и Казахстана. На территории двух краев и области находится большая часть соединений, частей, учреждений и инфраструктуры "воюющего" округа — Северокавказского. В начале и середине 1990-х годов границы Краснодарского и Ставропольского краев рассматривались как последний рубеж, до которого может отступить российская армия при максимально неблагоприятном развитии событий в национальных республиках1.

Дон, Кубань и Ставрополье весьма привлекательны для мигрантов из "горячих точек" Центральной Азии и Кавказа. Традиции длительного и постоянного взаимодействия русского населения этих территорий с иноэтничными социумами способствовали выработке толерантного отношения к представителям нерусских (неславянских) этносов. Вместе с тем опасность изменения этнодемографической ситуации в "русских регионах" Кавказа, занятие иноэтничными мигрантами потенциально конфликтных (как минимум, конкурентных) социальных ниш (рынки, некоторые сферы бизнеса, криминал) придали изначально позитивному (или, по крайней мере, нейтральному) восприятию мигрантов оттенок настороженности и даже враждебности, агрессивности по отношению к ним. За 1996—1999 годы положительное сальдо миграции по Краснодарскому краю в 2,1 раза превысило среднероссийский уровень2. Если же говорить о Ростовской области, то своеобразной зоной особого внимания стали ее восточные районы (Дубовский, Заветинский, Зимовниковский, Орловский, Ремонтненский). Сегодня доля чеченцев в национальном составе Заветинского района уже составляет 9,2% (1 734 чел.), Дубовского района — 5% (1 271 чел.), Ремонтненского — 5% (1 155 чел.), Зимовниковского — 3,1% (1 213 чел.), Орловского — 1,7%. По данным ряда областных организаций — ГУВД, Управления МЧС, Отделения Российского общества Красного Креста, служб соцзащиты, — с августа 1999 по декабрь 2001 года на Дон прибыло свыше 1,7 тыс. человек. Миграция из Чечни (меньше из других нацреспублик Кавказа) существенно изменила соотношение между коренным и "пришлым" населением области. В Дубовском районе оно составляет 12,1%, Заветинском — 11%, Зимовниковском — 10,3%3. Как отметил начальник отдела по взаимодействию с казачеством правительства Ставропольского края В. Чеботарев, по неофициальным данным, общее число мигрантов (включая незаконных) составляет на Ставрополье почти треть населения. В 50 селах и станицах края количество беженцев уже вдвое превышает "коренное население"4.

Градус ксенофобии (и мигрантофобии) повышает и миграция русского и русскоязычного населения (прежде всего представителей казачьего движения) из национальных республик в составе РФ (массовый отток терских казаков из Чечни, Ингушетии, дискриминационные меры по отношению к русским в Адыгее). Отсюда и эксплуатация тезисов о "казачьем братстве", казачьем "ответе" мигрантам за притеснения русских и русскоязычных в национально-территориальных образованиях. Возникающие конфликты между коренным и "пришлым" населением в некоторых случаях — своеобразная проекция того же "чеченского вопроса" на ростовскую почву. С другой стороны, мигранты приносят на новые места обитания новый язык, свои представления о праве, взаимоотношениях в обществе, традиционные занятия, не всегда понимаемые и принимаемые местным населением. При отсутствии сколько-нибудь внятной государственной политики по адаптации и интеграции мигрантов произошло "окукливание" их общин и формирование в них ксенофобии, стремления к обособленному проживанию и ведению хозяйства.

Таким образом, от предотвращения и эффективной профилактики межэтнических и межконфессиональных конфликтов в "русских регионах" Юга России во многом зависит успех российской политики на Большом Кавказе, стабильность и безопасность РФ в целом.

Неоказачество и экстремизм — понятия-синонимы?

Между тем движение за казачье "возрождение", экстремизм и межэтнические конфликты словно зарифмованы новейшей российской историей. Не будет преувеличением, если сказать, что конфликты и конфронтация стали своеобразным политическим "ноу-хау" неоказачества. В 1989—2003 годах менялись цели и задачи "возрожденцев" (от признания приоритетности в борьбе с сионизмом до противоборства с мигрантами и "инородцами" тюрко-кавказского происхождения), эволюционировала их идеология, трансформировались взаимоотношения с государством, но политический почерк оставался практически неизменным. Это — требования радикально изменить этническую ситуацию в городе, районе, области, крае с сопутствующими обращениями, сборами подписей, митингами, пикетами, статьями в неоказачьей периодике.

В конце 1991 года Союз казаков Области Войска Донского выступил с инициативой восстановления Донской республики в составе РСФСР. В феврале 1992 года донской казачий атаман Сергей Мещеряков призвал всех казаков и "причисляющих себя к таковым" пройти приписку и регистрацию по месту жительства. Этот призыв атаман резюмировал следующим образом: "Лица, не прошедшие регистрацию и приписку, в состав области (Области Войска Донского. — С.М.) не включаются и казачьими организациями не защищаются". В 1992 году при активном участии казачьих объединений в Зимовниковском районе произошел конфликт между местным населением и чабанами-чеченцами. В январе — марте 1993 года аналогичный конфликт был в Заветинском районе. В июне того же года в Константиновском районе вспыхнуло противоборство между казаками и армянами, а в августе — между казаками и курдами (Азовский район). В 1994-м лидеры неоказачьих объединений этого района потребовали депортировать курдов. Но наиболее конфликтогенными остаются восточные районы с наибольшим удельным весом мигрантов из нацреспублик Северного Кавказа. Именно там время от времени раздаются призывы казачьих атаманов "окончательно решить мигрантский вопрос"5. В 2000—2001 годах прошла серия межэтнических конфликтов с участием неоказачьих объединений и представителей чеченской диаспоры в Мартыновском, Орловском, Песчанокопском районах.

В 1997—2001 годах эксперты отмечали увеличение частоты межэтнических конфликтов с участием неоказаков в Краснодарском крае. Столкновения между представителями неоказачества и общинами турок-месхетинцев, армян, курдов прошли в Динском, Абинском, Каневском районах, в Славянске-на-Кубани и в Анапе. В Ставропольском крае руководитель Культурного центра вайнахов Х. Дениев опубликовал в 1997 году сводку "фактов нарушения прав чеченцев" — жителей края. Из 52 эпизодов сводки в восьми случаях определенно фигурируют активисты казачьего движения. По сообщению ГУВД Ставропольского края, в 1992—1995 годах было взорвано 12 дворов турок-месхетинцев, по данным краевой прокуратуры, — 21. Согласно социологическим опросам (1998 г.), проведенным среди участников казачьего движения на Дону и Кубани, безусловно отрицательно к мигрантам относятся 38,2% кубанских казаков и 41,5% донских, а 86,3% и 82% соответственно отметили негативное влияние миграционных процессов на межэтнические отношения на Юге России6.

При этом было бы неверно объяснять неоказачий экстремизм лишь ксенофобией (мигрантофобией). Одно из первых социологических исследований, посвященных специально "возрождающемуся" казачеству (1992 г., служба "Мониторинг" И.А. Яковенко), зафиксировало в его среде настроения "казакоцентризма". 3,7% опрошенных — сторонники независимого Донского казачьего государства, а 36,1% респондентов высказались за образование Донской Казачьей Республики в составе РФ. Хотелось бы обратить внимание на последнюю формулировку — "казачья республика", то есть за казаками признавался бы приоритет по отношению к неказакам, включая и неказачье славянское население7. Причем казачий партикуляризм ("казакомания") не исчез вместе с завершением эпохи "парада суверенитетов". В 1994 году донской атаман Николай Козицын и Джохар Дудаев подписали "Договор о дружбе и сотрудничестве между Всевеликим Войском Донским и Чеченской Республикой — Ичкерия", статьи 18—19 которого предусматривали взаимные обязательства в области обороны и безопасности: "Стороны обязуются не допускать прямых или косвенных агрессивных действий против другой Стороны и в случае угрозы безопасности одной из Сторон оказывать помощь и поддержку" (статья 18). "Стороны обязуются не допускать со своей территории, а также через свою территорию вооруженные силы и формирования, оружие, боеприпасы, военное снаряжение, предназначенное для использования в борьбе против одной из Договаривающихся сторон" (статья 19)8. Неоказачьи лидеры оценили этот договор неоднозначно. В официальном заявлении, подписанном терским атаманом Александром Стародубцевым, говорилось: "Мы, казаки Терека, выражаем глубокое возмущение по поводу подписания договора между президентом Чечни Дудаевым и атаманом Козицыным, который явился предательским ударом в спину всему казачьему движению России и Терскому Войску в особенности. Мы, терские казаки, требуем справедливого суда казачьей чести над предателем казачества"9. Тем не менее даже такой неоднозначный акт, как "союз" с сепаратистской Ичкерией, не устранил "казакоманских" настроений. В ноябре 1995 года на "круглом столе" "Казачья карта", проведенном под эгидой газеты "Ставропольские губернские ведомости", исполнительный директор Ермоловского комитета Ставропольского казачьего войска Г. Пинчук сказал: "А мы, казаки, и не собираемся защищать себя как русских казаков. Мы есть, а нравится вам это или нет — это ваша проблема. Я считаю, что совершенно незачем казачеству поддаваться давлению и становиться инструментом политики Москвы. Мне горец ближе, чем москвич, центр нам — жителям Юга России — сегодня враждебен. Могу даже представить ситуацию, когда мы с горцами выступим против политики Москвы"10. Подобные настроения (публично и скрытно) поддержали чеченские сепаратисты и представители этнократических движений республик Северного Кавказа. О вольных и свободолюбивых казаках как оппозиции русским рабам публично высказывались Джохар Дудаев и Шамиль Басаев. О казаках как равноправном народе в семье тюркских этносов писал автор "исторических трудов" Мурад Аджиев11. В учебное пособие для средних школ по истории народов Карачаево-Черкесии включен раздел о казачестве, но нет специального раздела о русских.

Новый виток политического "казакоманства" был связан с подготовкой и проведением Первой всероссийской переписи населения. "Казаки — это один из восточнославянских народов, имеющий свой особый физический и духовный облик. Казаки отличаются соборностью, отвагой, развитой взаимовыручкой. Мы нисколько не сомневаемся, что казак — это национальность". Отсюда вывод — разрешить в ходе переписи использовать запись в графе национальность "казак". Эту систему доказательств в июле 2002 года озвучил на пресс-конференции атаман Всевеликого Войска Донского (по совместительству и вице-губернатор Ростовской области) В.П. Водолацкий12. Тезис о казачестве как "самобытном народе в общей семье народов мира", который в ХХ столетии "подвергся геноциду и репрессиям" со стороны Российского государства, включен первым пунктом в Декларацию съезда донских казаков Всевеликого Войска Донского, состоявшегося 5 сентября 2002 года в Новочеркасске13. "Если перепись выявит, что на территории Всевеликого Войска Донского компактно проживает многочисленная народность казаков, мы сможем претендовать на существенные федеральные ассигнования", — резюмировал свои выводы все тот же Водолацкий. Как видим, к 2002 году неоказачьи лидеры научились использовать "казакоманские" идеи для решения вполне практических вопросов.

По меньшей мере наивно полагать, что официальный отказ от введения отдельной графы "казак" для определения этнической идентичности станет предпосылкой для того, чтобы отказаться от политики и идеологии казачьего партикуляризма. Это означает лишь то, что "казачий вызов" стабильности и безопасности на Кавказе будет двусоставным, включающим в себя мигрантофобию и "казакоманство".

Итак, "русские регионы" Юга России, без преувеличения, играют ключевую роль в обеспечении безопасности и стабильности РФ на Большом Кавказе. Усиление миграционного давления на Дон, Кубань и Ставрополье вкупе с отсутствием четкой и адекватной государственной политики по регулированию миграции и адаптации мигрантов совпали на рубеже XX и XXI веков с движением за "возрождение" казачества, поиском и определением лидерами неоказаков собственной идентичности и политической ниши. Таким образом, всплеск миграции, с одной стороны, а с другой — претензии коренного населения на защиту "своей исконной земли" стали в последние 12 лет основой для межэтнических конфликтов и взаимной ксенофобии. Несогласие с политикой федерального Центра, по мнению значительного числа представителей казачьего движения, недостаточно вовлеченного в разрешение проблем региона, — основа для идеологии казакоманства. При нынешних демографических и общественно-политических тенденциях опасность эскалации межэтнического противоборства на Дону, Кубани и Ставрополье, равно как и конфликта между федеральными и региональными интересами сохранится и в ближайшие годы, что, естественно, ослабит геополитические и экономические позиции России на всем Большом Кавказе.

Однако миграционное давление и изменение этнодемографической ситуации не является монополией для "русских регионов" Кавказа, даже при всей остроте этой проблемы для Дона, Кубани и Ставрополья. Тем более нельзя говорить об уникальности конфликта федеральных и региональных интересов применительно к Югу России. Чем же в таком случае можно объяснить экстремизм имманентно присущий движению за "возрождение" казачества, готовность одновременно бороться и с "инородцами", и с русскими, вести "войну всех против всех"? Какими причинами диктуется идеологическая эклектика неоказачьих деятелей? Для ответа на эти вопросы необходимо, на наш взгляд, перейти от констатации повышенной неоказачьей конфликтогенности к "внутренним" сюжетам процесса "возрождения".

"Возрождение": счет к истории

Движение за "возрождение" казачества стало возможно благодаря политической либерализации 1980—1990-х годов. В советский период партийно-государственная элита всех уровней рассматривала казачество как "музейно-этнографическую" особенность региона, допуская "развитие казачьей культуры… в форме фольклорных ансамблей и музейных экспозиций"14. Так, даже научную конференцию под названием, вполне соответствовавшим канонам марксистско-ленинской историографии — "Казачество в Октябрьской революции и гражданской войне", — партийное руководство Краснодарского края и Ростовской области не позволило проводить на "своей территории", и она состоялась 12—13 ноября 1980 года в Черкесске. Важнейший результат политической либерализации рубежа 1980—1990-х годов — появление огромного количества общественно-политических объединений различной ориентации. Их лидеры тогда озвучили практически все сегодняшние идеологические системы, в различной их интерпретации (от либерализма и социал-демократии до "русской идеи" и этнонационализма этнических "меньшинств"). Однако вместо ожидаемого многими отцами-основателями новой России формирования основ гражданского общества и социальной модернизации произошел невиданный всплеск традиционализма и политической архаики. Концепт "светлое будущее" сменился "светлым прошлым". Конкретное проявление такого "броска назад" — возникновение многочисленных организаций, строящихся на основе средневековых по своей сути политико-правовых и социальных понятий: сословность, корпоративизм, иерархия, традиция. Как грибы после дождя, возникали дворянские собрания, купеческие гильдии, отраслевые союзы (по духу более похожие на средневековые цехи). Все большую роль, особенно в национальных республиках, играют не правовые, а кровнородственные (клановые, тейповые) механизмы.

Одно из ярких проявлений политической архаики в сегодняшней России — движение за "возрождение казачества", которое, по мнению автора этих строк, с момента своего возникновения прошло три основных этапа: перестроечный (1989—1991); стадия поисков, в определенном смысле "переходная" (1992—1996); служилый. Последний этап связан с государственной регистрацией войсковых казачьих обществ.

С конца 1980-х годов лидеры и активисты нового движения провозгласили своей основной целью "возродить казачество" и вернуться к историческому прошлому как к точке отсчета для нового казачьего социума. По идее казачьего "ренессанса", обращение к истории должно было легитимизировать политические претензии этого движения. Понятие "возрождение" и по сей день остается ключевым во всех документах, законодательных актах, публицистических материалах, выходящих из-под пера неоказачьих атаманов. То есть с первого дня своего существования идеологи казачьего "ренессанса" отдали приоритет историческому прошлому, что выражалось в разных формах (от возрождения флагов Всевеликого Войска Донского, Кубанского Войска периода Гражданской войны, казачьих гимнов и прочей символики до выдвижения территориальных претензий к соседям, незаконно занимающим "исконные земли казачьего присуда"). Весьма показательны в этом плане слова активиста неоказачьего движения В. Бондарева об отношении казаков к туркам и "турецкой проблеме": "По сути именно благодаря туркам у нас укрепилось мнение о себе как о великой державе, благодаря им сформировался наш патриотизм и даже представление о собственных воинских доблестях"15. Другими словами, нынешние конфликты между неоказаками и турками-месхетинцами встраиваются в большой контекст воинского противоборства турок и казачества.

Главная цель движения предопределила его ретроспективный характер. Неоказачье движение начало неоконченный до сих пор интенсивный поиск "золотого века". Ограниченность подобной идеологемы обрекла современных казаков на перманентные шараханья из крайности в крайность и в конечном счете оставила весьма незначительные шансы на участие в модернизационном проекте и на присутствие в актуальном политическом контексте.

Главная проблема для "возрожденцев" состояла (и состоит) в том, что обращение к опыту прошлого, к "духовному багажу предков" становится для них самоцелью. Практически никто из инициаторов "возрождения" казачества не удосужился ответить на вопрос: а для решения каких задач необходимо возродить ту или иную казачью традицию, какие потребности современного государства и общества такое возрождение удовлетворяет?

В преамбуле законопроекта "О российском казачестве" говорится, что он направлен на регулирование "общественных отношений, возникающих в связи с возрождением на территории Российской Федерации казачества, традиционного казачьего самоуправления, традиционных для казачества форм землевладения и землепользования…"16 Прекрасная формула. Но неясно, ради чего затевается возрождение казачества и какие у него цели. Казалось бы, этот процесс должен обеспечить экономическое процветание, дать гарантии личной и общественной безопасности, оптимизировать межэтнические отношения. Увы, в самой мотивационной части документа ни слова нет о том, какие государственные и общественные задачи должно решать возрожденное казачество. В очередной раз законодатели пытаются не традицию сверить с современными реалиями, а реалии дня сегодняшнего подогнать к тому, как "было в 1913 году". Не может же быть главной целью закона обещанное российским казакам "предоставление прав и обязанностей" в связи с привлечением к "государственной и иной службе". А если это основной приоритет, то почему эти права и обязанности должны отличаться от прав и обязанностей российских граждан, себя с казачеством не идентифицирующих? Ведь не надо быть крупным правоведом, чтобы понять, что "особые права и обязанности" суть атрибуты сословия. А если в России в наступившем веке возрождаются сословия, то зачем вести дебаты о гражданском обществе? Если же изучить сам текст законопроекта, то в нем будет больше загадок, чем ответов.

На наш взгляд, законопроект "О российском казачестве" — весьма репрезентативный источник с точки зрения идеологии неоказачества. Он — последнее (по времени) концентрированное выражение "неоказачьей идеи" рубежа тысячелетий, вобравшее в себя многочисленные лозунги и инициативы участников процесса "казачьего возрождения", начиная с 1989 года. Суть этой идеи — конструирование современного социума с опорой на историческую традицию без должного учета современных реалий.

Однако подобный подход исключает саму мысль о том, что казачество (до упразднения территориальных казачьих образований в 1920 г. и ликвидации советской властью казачьего сословия) не являлось чем-то раз и навсегда данным, не было социально-политическим монолитом. Напротив, оно представляло собой сложнейший клубок проблем и противоречий (особенно вследствие процессов формирования "индустриального общества" в конце XIX — начале XX в.). Но до 1917 года казаков скрепляла в единое целое обязательная военная служба за привилегии. Социальное обособление казаков искусственно поддерживали российские государи, не желавшие терять фактически бесплатную военную силу (казаки снаряжались за свой счет). Государственную политику в отношении казаков блестяще охарактеризовал потомственный донской казак, писатель, депутат первой Государственной думы Ф.Д. Крюков: "Всякое пребывание вне станицы, вне атмосферы начальственной опеки, всякая частная служба, посторонние заработки для него (казака. — С.М.) закрыты. Ему закрыт доступ к образованию, ибо невежество признано лучшим средством сохранить воинский казачий дух…"17 Подобное социальное положение позволило другому донскому казаку, историку и публицисту А.А. Карасеву, назвать казачество "крепостными Российской империи"18. Позиция, занятая "степными рыцарями" в феврале 1917 года, со всей очевидностью продемонстрировала всю бесперспективность политики государства в "казачьем вопросе". Ни один из казачьих полков, считавшихся опорой трона, не выступил в поддержку свергнутого императора. "Помню, как поразила нас, окопных жителей, та легкость, с которой рухнул монархический строй. Мы тогда ясно поняли, что он изжил себя. Подгнили корни, и упало могучее дерево", — писал один из лучших казачьих офицеров императорской армии, герой Первой мировой войны, впоследствии организатор антибольшевистских восстаний на Дону и командующий корпусом вооруженных сил Юга России Т.М. Стариков19.

Увы, недостаток гуманитарного образования — проблема, коснувшаяся и идеологов неоказачества, остановившихся в своих историософских штудиях главным образом на анализе юбилейных фолиантов военного ведомства. Вместе с тем следует отметить некоторую избирательность "возрожденцев".

Гражданская война создала разделяющие линии между самими казаками (и не только по принципу "белые" — "красные", но и монархисты — республиканцы, "единонеделимцы" — федералисты — "самостийники"). Добавим сюда земельные отношения, взаимоотношения казачьего и неказачьего населения, внутриказачьи противоречия. После принятия декрета ВЦИК и СНК (11 ноября 1917 г.) об уничтожении сословий в течение пяти лет казачьи войска были ликвидированы. Этот процесс протекал в крайне острой форме и с тяжелыми последствиями.

Семь десятилетий коммунистического режима способствовали "перемешиванию" социума, результатом которого стало "проникновение казаков во все основные социальные группы", что во многих случаях сопровождалось утратой казачьего самосознания, а в некоторых, наоборот, обостряло его. Для кого-то принадлежность к казачеству ассоциировалась с чем-то архаичным, для кого-то — с возможностью самоидентифицироваться, а главное самовыразиться. Советская власть, чувствуя политическую конъюнктуру, способствовала конструированию новой идентичности — "советские казаки". Накануне Второй мировой войны Постановлением ЦИК СССР от 20 апреля 1936 года с казачества были сняты ограничения по службе в РККА (Рабоче-крестьянской Красной Армии).

К 1989—1990 годам (время появления первых неоказачьих объединений) a priori невозможно было понять, кто из жителей Северного Кавказа больше казак, а кто меньше. В 1993 году Северо-Кавказский НИИ экономических и социальных проблем Ростовского госуниверситета провел исследование "Казачество и студенчество" (по стандартизированной анкете на основе случайной выборки было опрошено 815 чел.). Результаты показали, что среди тех, кто относит себя к казакам, 12,9% респондентов были рабочими, военнослужащими — 8,5%, пенсионерами — 8,1%, фермерами — 6,3%, предпринимателями — 5,9%, работниками торговли и сферы услуг — 3,3%, люмпенами — 2,6%. Но никакой особой "процедуры" приема в казачество или выхода из него не существовало, то есть не было оснований говорить о социальной преемственности "старого" и "нового" казачества.

Заявившие претензии на возрождение лидеры казачьих союзов, рад и т.д., не подумали, что выступают в роли реставраторов не только казачьей формы и неких традиций, но и всех существовавших в мифический "золотой век" противоречий. Отсюда родом и единодушно отмечаемый СМИ политический экстремизм, являющийся по сути своеобразным "счетом" к истории. "Возрождение" оказалось единственным интегрирующим началом для тех, кто в конце "перестройки" примерил на себя казачий мундир, так как дальше появились различные, порой диаметрально противоположные трактовки того, что же возрождать и считать казачеством. Отсутствие целостной идеологии, интегрирующей политической концепции (кроме "возрождения") признали и некоторые неоказачьи деятели. Атаман Ставропольского казачьего войска В. Шарков констатировал: "До недавнего времени нашей основной бедой было что? Став на путь возрождения, мы так и не задали себе вопроса: чего хотим, куда идем? А не задав такого вопроса, не получили и ответа"20. Увы, ответ не получен до сих пор…

"Красноказачья" идея. Первый этап неоказачьей истории

В 1989—1991 годах движение неоказаков "опекало" руководство КПСС. В "возрождении" сыграли свою роль партийные комитеты всех уровней. Идеологическую поддержку "красноказачьей идеи" осуществляли печатные органы Ростовского обкома и Краснодарского крайкома КПСС. "Перестройку" политической линии КПСС по отношению к казачеству, наметившуюся в конце 1980-х годов, можно объяснить несколькими причинами. Во-первых, партийному руководству было крайне необходимо держать под своим контролем процесс формирования многопартийности, а следовательно, возникшие партии и общественные движения. Во-вторых, в условиях кризиса официальная идеология КПСС сама нуждалась в новых идеологемах. Встраивание в них казачества было удобно в связи с тем, что вновь возникшее движение определяло себя как "возрожденческое", то есть обращенное к поискам идеала в "делах давно минувших дней". В-третьих, новое движение должно было стать (по замыслу его "опекунов") одним из рычагов противодействия руководству новой России, "сдерживания" Б.Н. Ельцина. Опекавшие "новое" казачество коммунистические чиновники активно поддерживали "красноказачью" идею, суть которой заключалась в том, что ответственность за политику расказачивания и террор по отношению к казакам несут не большевики в целом, а "силы зла", извратившие курс В.И. Ленина. При этом персональную ответственность возлагали на революционеров еврейского происхождения — Л.Д. Троцкого, Я.М. Свердлова и других, — якобы уничтожавших казаков по принципу "крови". В 1989 году "Известия ЦК КПСС" опубликовали Циркулярное письмо ЦК РКП (б) об отношении к казакам. Впоследствии этот документ по степени цитируемости займет одно из первых мест на страницах неоказачьей печати21.

Однако попытка партийного руководства превратить казачье движение в проводника своей политики не имела того успеха, на который оно рассчитывало. Несмотря на плотную опеку со стороны партийных комитетов всех уровней, в казачьем движении исподволь возникала антикоммунистическая струя, а выборы первого российского президента вызвали и первые расколы: атаман Союза казаков А.Г. Мартынов поддержал пару Н.И. Рыжков — Б.В. Громов, 11 казачьих организаций — Б.Н. Ельцина.

Дальнейшие политические события (августовский путч 1991 г., октябрьские события 1993-го, президентские, парламентские и местные выборы) показали, что, как и в 1917—1920 годах, казачество оказывалось по разные стороны баррикад, а политические пристрастия стали важнее "общеказачьего единства". Попытки Всекубанского казачьего войска четко зафиксировать в своем уставе невозможность членства казаков в политических партиях оказались лишь благим пожеланием. В 1996 году на губернаторских выборах в Краснодарском крае представители ВКВ поддержали весьма ангажированного политика Н.И. Кондратенко. Принадлежность к казачеству не гарантировала единства взглядов и общности целей. Перенесенная из средневековой сословной политической культуры конструкция "казачье братство" была хороша лишь в определенных исторических условиях, с их исчезновением она канула в Лету.

Казачья "вольница". Второй этап неоказачьей истории

С крахом КПСС и распадом СССР неоказачество оказалось в "свободном плавании", а его лидеры мучительно вели поиск ниши для казачества. С нашей точки зрения, этот поиск, полный проб и ошибок, — квинтэссенция второго этапа казачьего возрождения. В условиях "атомизации" российского общества, превращения России в "сообщество регионов" идея национально-государственного самоопределения казачества завладела умами лидеров казачьего возрождения. Уверенности им прибавляло "триумфальное шествие парада суверенитетов". Государству был брошен "вызов" в виде казачьего партикуляризма (в 1991—1992 гг. мы можем говорить даже о сепаратистском "вызове"). Например, после неудачных попыток "восстановить незаконно упраздненное национально-государственное образование на Дону в составе РСФСР" лидеры казачьего движения Ростовской области продолжали выдвигать требования о повышении ее статуса, возвращении к границам Области Войска Донского 1913 года (куда входили части нынешних Волгоградской области РФ, Донецкой и Луганской областей Украины). 3 декабря 1991 года на Восьмой сессии Ростовского областного совета народных депутатов была поддержана инициатива неоказачьих лидеров по созданию отдельного донского "казачьего субъекта" в составе Российского государства. Эта инициатива была опротестована областным прокурором22. Однако идеи казачьего "ирредентизма", то есть воссоединения с территориями, переданными в советский период другим областям и даже республиками, не исчезла с "повестки дня". Решение об образовании девяностого субъекта РФ — Всевеликого Войска Донского было принято на сентябрьском съезде донских казаков в 2002 году. В состав нового образования казачьи вожди наряду с Ростовской областью включили части Волгоградской и Воронежской областей, а также выдвинули претензии к Украине, которая незаконно обладает землями, бывшими казачьими до 1917 года. Идеалом политического устройства неоказаков на втором этапе стало государственное казачье образование периода Гражданской войны — Всевеликое Войско Донское во главе с атаманом П.Н. Красновым. К сожалению, те, кто стоял у руля казачьего возрождения, по разным причинам старались не вспоминать, что сам отец-основатель казачьего государства Краснов видел необходимость существования оного лишь до победы над большевиками, считая его порождением политической целесообразности. Лидеры движения "не помнили" также, что в 1918—1919 годах Всевеликое Войско Донское включало не все территории области, входившие в ее состав до 1913 года.

После 1992 года развитие движения пошло по этнократическому пути, поскольку в его основу были положены принципы "крови", "этнического родства", "непременным атрибутом которого является ксенофобия или, по меньшей мере, этническая сегрегация"23. Был поставлен вопрос о провозглашении казаков отдельным этносом (субэтносом). Например, в уставе Ставропольского краевого союза казаков казачество определялось как "субэтнос" или как "субэтническая формация". Тезис о казачестве как самостоятельном этносе регулярно защищался на страницах официозных изданий донского неокзачьего движения — в газете "Донскiя войсковыя ведомости" (ДВВ) и журнале "Голос казака". В 1996 году Северо-Кавказское межрегиональное управление по печати вынесло предупреждение автору статьи в ДВВ "Русские на Дону" С. Казакову за разжигание розни между казаками и русским неказачьим населением, а также за проповедь этнического превосходства казаков. Следствием избранного этнократического курса стал рост межэтнических конфликтов с участием неоказаков. В то же время в претензиях движения на этническое возрождение казаков была явная нестыковка. Провозглашая себя отдельным от русских этносом (или субэтносом), требуя ввести в паспортах граждан России в графе "национальность" запись "казак", а также использовать формулировку "казаки-народ" в переписи населения, идеологи "казачьей идеи" выдвигали требования налоговых, таможенных льгот, особого порядка прохождения воинской службы и т.д., то есть чисто сословные требования, не принимая при этом утверждения историков и социологов, что в XVIII — начале XX века казачество было сословием. Однако "самостийнический вызов" был крайне опасен и для самого казачества. В условиях прогрессирующего роста этнонационалистических настроений в республиках Северного Кавказа окончательный разрыв "казаков" с Москвой был им явно невыгоден, возвращал их по сути во времена борьбы с "Диким полем" и имамами Дагестана и Чечни.

Политический инфантилизм, обращенность в "светлое прошлое" — причины серии поражений движения на выборах всех уровней, начиная с 1993 года. Ни один из его лидеров не смог занять кресло губернатора (президента) какого-либо "русского субъекта" Северного Кавказа. В 1995 году информационно-аналитический отдел администрации Ростовской области провел комплексное социологическое исследование, однозначно зафиксировавшее разочарование в казачьем движении и в его лидерах. На вопрос: "Кто может защитить интересы населения в случае межнациональных конфликтов?", лишь 3,6% респондентов ответили, что ждут защиты от неоказачьих атаманов, а 9,5% оценили деятельность неоказаков как угрозу для русского неказачьего населения (sic-!). Опрос жителей традиционных "казачьих" районов также дал любопытный результат: всего 11,3% заявили, что рассчитывают на лидеров казачьего "возрождения"24.

Реестр: "государевы слуги", карманная оппозиция или новая политическая "стихия"? Третий этап неоказачьей истории

С 1996 года можно говорить о начале следующего этапа "возрождения" — общественное казачье движение уступает место государственному. Потерпев неудачи в политических баталиях, оказавшись движением для казаков, но фактически без массовой поддержки, не ответив для самих себя на вопрос о том, по какой дороге идти современному казачеству, не определив своей конечной цели, находясь в плену исторических воспоминаний и околоисторических мифов, общественное движение казачьего возрождения трансформировалось в маргинальное политизированное сообщество, готовое в поисках сиюминутной выгоды идти за политическими радикалами.

Новый этап движения связан с переходом казаков на "государеву службу" посредством государственной регистрации и создания реестра казачьих сообществ. Попытки перевести бурную казачью стихию в конструктивное русло предпринимали и в период "проб и ошибок", доминирования общественного возрождения казачества. В 1993—1995 годах президент и правительство РФ приняли ряд нормативных актов, создающих фундамент для государственной казачьей службы, ставших "ответом" государства казачьему "вызову". В январе 1996 года было создано Главное управление казачьих войск (ГУКВ) при Президенте, на которое возложили организацию казачьей государственной службы.

Свой вариант "огосударствления" казачества предлагала и Государственная Дума. По мнению ряда экспертов, законопроект, разработанный под руководством члена ЦК КПРФ, депутата от Ростовской области Л.А. Иванченко, предлагал создать казачье объединение, организационно как две капли воды напоминающее КПСС. Однако идею о добровольно-принудительном объединении всех звеньев казачьих организаций в одно "Общероссийское казачье объединение" во главе с Верховным атаманом, утверждаемым Президентом РФ, не поддержали в Кремле. В 1997 году Госдума прияла законопроект в третьем чтении, но его отклонил Совет Федерации. В мае 2003 года новая версия законопроекта "О российском казачестве" была вынесена на рассмотрение в Государственную Думу. Как мы уже отмечали выше, эта версия не определяет четко целей и задач процесса "возрождения" казачества, а также содержит юридически некорректные термины ("традиции", "духовное наследие" и пр.).

Вместе с тем новые тенденции по "огосударствлению" неоказачества имели свою логику и мотивацию. Прежде всего они были связаны с отстранением от службы политических экстремистов, привлечением к "возрождению" менее ангажированных, но более квалифицированных лидеров, введением единых на основе российских законов, а не обычного права, "правил игры". И в этом смысле "огосударствление", бесспорно, шанс на приведение нынешнего казачества в некоторое соответствие с реалиями современного гражданского общества. Но назвать этот процесс панацеей было бы неверным. Еще необходимо решить вопросы, связанные с определением основ казачьей государственной службы. В правовых документах, исходящих из Администрации Президента, можно выявить уже знакомую тенденцию к возрождению казачества как сословия. Статус войсковых казачьих обществ, возникших под эгидой государства, четко не определен, он сочетает в себе черты и общественной, и государственной организации.

Как показали события последних двух лет, надежды на то, что реестровое ("огосударствленное") казачество окажется не столь радикальным в подходах к межэтническим и межконфессиональным отношениям, не оправдались. Более того, лозунг защиты "исконной казачьей земли" от "инородцев" — едва ли не составная часть идеологии региональной элиты Краснодарского края. В марте и июне 2002 года губернатор края А.Н. Ткачев объявил о необходимости массового выселения "нелегальных мигрантов", и по крайней мере две курдские семьи в апреле того же года депортировали в соседнюю Ростовскую область. Инициатива Ткачева по "очищению" края нашла поддержку и во Всевеликом Войске Донском. "Ростовской области грозит смертельная опасность. И эта опасность заключается в нарушении на Дону этнического баланса. Неконтролируемая миграция при попустительстве властей лавиной захлестнула Ростовскую область, донская земля может повторить судьбу югославского Косово", — говорится в обращении Войска к губернатору области, который, в отличие от своего кубанского коллеги, никогда открыто не выдвигал лозунгов борьбы с "инородцами"25.

Как видим, и "огосударствленное" казачество не избежало таких присущих процессу "возрождения" болезней, как политический экстремизм, этнократия и ксенофобия. Взявшись за перевод бурной неоказачьей стихии в спокойное государственное русло, российские чиновники снова, как и в начале 1990-х годов, не подумали о соответствии возрождаемых традиций современной жизни. Как и в начале пути "возрождения", теперь уже не только атаманы, но и сотрудники аппаратов президентской администрации и палат российского парламента не ответили на ключевой вопрос: какие современные задачи должно решать неоказачество? Проблема ведь не в том, будет казачий атаман утверждаться в своей должности и получать звания на Старой площади или на станичном майдане. Современным казачьим лидерам гораздо важнее усвоить язык современной политической культуры, осознать, что этническими чистками и депортациями межэтнического мира ни на Юге России, ни в целом в стране не построишь, а весьма острая для Дона, Кубани и Ставрополья проблема миграции решается не на кругах и сходах, не зависит от криков "любо" — "не любо". Непраздные вопросы возникают и к руководству страны. Если все-таки масштабная этническая чистка под казачьими знаменами не входит в число приоритетов российской политики на южном направлении, то не пора ли государству отказаться от двойных стандартов в отношении этнократии? Если чеченский сепаратизм или правовой партикуляризм в национальных республиках Северного Кавказа однозначно считается дестабилизирующими факторами, то к таковым следует отнести и этнократию, даже прикрывающуюся лозунгами о защите Великой России.

"Возрождение" или вырождение?

Подведем итоги. История позднесоветского и постсоветского неоказачества производит впечатление бега по замкнутому кругу. Меняются атаманы, организуются, реорганизуются, исчезают казачьи объединения и госструктуры, их курирующие. В конце концов вместо "ответственной" структуры — Главного управления казачьих войск появляется лично ответственный за "возрождение", облеченный президентским доверием советник главы государства Г.Н. Трошев. В прессе обсуждают новые перспективы "возрождения", планы нового советника. Однако даже самый квалифицированный советник не сможет разрешить "казачий вопрос" без коренного пересмотра, если угодно, реформы всего политического языка современного неоказачьего движения. То, что процесс "возрождения" находится в глубоком системном кризисе, Трошев, похоже, осознает. "Прошло семь лет (с момента "огосударствления" казачества. — С.М.), а мы все находимся в начале пути…" — так оценил нынешнюю ситуацию советник президента. Однако от этого вывода, вероятно очевидного и для многих неоказачьих атаманов и активистов, до следующего тезиса — о тотальной переоценке концептуального фундамента "возрождения" — дистанция огромного размера.

Вся история неоказачества доказала, что сам концепт "возрождение", возникший под влиянием перестроечной конъюнктуры, нуждается в существенной корректировке, даже в ревизии. Вопрос: "А что собственно неоказачьи лидеры собираются возрождать?" не является просто досужим любопытством. Ведь нельзя же "возрождать" походы за зипунами, дуваны, феодальное по сути общинное землепользование и сословные привилегии за военную службу. Да и традиции казачьей демократии и местного самоуправления могут быть востребованы только с учетом современной социально-политической реальности. Для неоказаков (при всем богатстве выбора) остается единственный шанс на участие в модернизационном проекте — преодоление ностальгии по "золотому веку", отказ от мифотворчества во всех его видах. Казачество как род войск в условиях технического прогресса маловероятно. Развитие по сословному пути неприемлемо в гражданском обществе, обществе равных прав и возможностей.

Претензии на этническое возрождение, конструирование особой "казачьей этничности" опасны и для самих неоказаков, вступающих в такой ситуации в двойной конфликт — и с федеральным государством, и с неказачьим (прежде всего русским) населением бывших казачьих областей. Лидерам неоказаков целесообразно обратиться к мнению крупнейшего исследователя социально-политической истории казачества и казачьего права профессора С.Г. Сватикова о том, что "казачество не есть явление вечное. Оно вызвано к жизни определенными условиями исторической жизни и исчезнет как таковое, когда эти условия исчезнут"26. Очевидно, еще преждевременно говорить о "конце истории" казачества, поскольку само имя его притягательно для многих россиян. Но его будущее развитие возможно лишь при опоре на лучшие традиции, выработанные в его среде, — демократию, местное самоуправление, уважение к труду и собственности, патриотизм.


1 См.: Храмчихин А.А. Русские регионы Северного Кавказа: политическая ситуация, внутренние проблемы, взаимоотношения с федеральным Центром. В кн.: Социально-политическая ситуация на Кавказе: история, современность, перспективы. М., 2001. С. 120.
2 См.: Ракачев В.Н. Толерантность и комплиментарность в межэтнических отношениях (на примере Краснодарского края). В кн.: Толерантность и поликультурное общество. М., 2003. С. 96.
3 См.: Хоперская Л.Л. Ростовская область. В кн.: Беженцы и вынужденные переселенцы: этнические стереотипы (Опыт социологического анализа). Владикавказ. 2002. С. 121—122.
4 Бондаренко М. "Беженцы" оккупируют станицы. Казаки Ставрополья чувствуют себя чужими на своей земле // Независимая газета, 5 марта 2003.
5 Маркедонов С.М. Казачество: проблема становления // Полития, 1999, № 1. С. 144.
6 См.: Хоперская Л.Л., Харченко В.А. Состояние казачьего движения в республиках Северного Кавказа. В кн.: Возрождение казачества: надежды и опасения / Под ред. Г. Витковской и А. Малашенко. М., 1998. С. 90.
7 См.: Современное донское казачество (политический, социальный, экономический портрет). Ростов н/Д., 1992. С. 16.
8 См.: Щит и меч (Россия), 10 марта 1995.
9 Там же.
10 Кореняко В.А. Казачество в Ставропольском крае — фактор стабилизации или конфликтогенеза? В кн.: Возрождение казачества: надежды и опасения. С. 129.
11 Аджиев М. "Мы — из рода половецкого". Из родословной кумыков, карачаевцев, казаков, балкарцев, гагаузов, крымских татар, а также части русских и украинцев. Рыбинск, 1992.
12 См.: Бураков И. Есть такая нация // Время новостей, 2 июля 2002.
13 См.: Декларация Съезда донских казаков Всевеликого Войска Донского // Приазовский край, 5 сентября 2002.
14 Кислицын С.А. Государство и расказачивание, 1917—1945 гг. Учебное пособие по спецкурсу. Ростов н/Д., 1996. С. 4.
15 Матвеев О.В. Враги, союзники, соседи: Этническая картина мира в исторических представлениях кубанских казаков. Краснодар, 2001. С. 24.
16 Проект федерального закона № 154485-3 "О российском казачестве". С. 1.
17 Государственная дума. Созыв первый. Сессия первая. Стенографические отчеты. Т. 1. СПб., 1906. С. 11.
18 Цит. по: Королев В.Н. Старые Вешки. Ростов н/Д., 1991. С. 365—366.
19 Государственный архив Российской Федерации. Ф. 6473. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 1.
20 Цит. по: Кореняко В.А. Указ. соч. С. 120.
21 См.: Циркулярное письмо РКП (б) об отношении к казакам 24 января 1919 г. // Известия ЦК КПСС, 1989, № 6. С. 176—178.
22 См.: Казачий Дон. Очерки истории. Ростов н/Д., 1995. Ч. 2. С. 149.
23 Кара-Мурза А.А. Россия в треугольнике "этнократия — империя — нация". В кн.: Иное. Хрестоматия нового российского самосознания. Т. 1. М., 1995. С. 43, 47—48.
24 Администрация Ростовской области. Отдел по национальным отношениям, связям с общественными объединениями и религиозными организациями. Программа стабилизации межнациональных отношений в Ростовской области. Ростов н/Д., 1995. С. 42.
25 Бураков И. На Дону знают, кто во всем виноват // Время новостей, 17 апреля 2002.
26 Сватиков С.Г. Ответы на вопросы анкеты журнала казаков общеказачьей студенческой станицы в Праге "Казачий сполох" // Казачий сполох, 1927, № 12. С. 7, 9.

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL