РОССИЯ И КАЗАХСТАН: ГЕОПОЛИТИЧЕСКАЯ АЛЬТЕРНАТИВА И ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ ВЫБОР

Сергей КЛЯШТОРНЫЙ


Сергей Кляшторный, профессор, заведующий сектором тюркологии и монголистики Санкт-Петербургского филиала Института востоковедения Российской академии наук (Санкт-Петербург, Российская Федерация)


Географические координаты ориентированного на Россию геополитического пространства определились задолго до формирования ее современных рубежей. Взаимодействие Руси — России с тюркским миром началось около полутора тысяч лет назад, и первоначально отнюдь не в мирных формах. Расселение тюркских племен из Средней Азии на запад в V—XV веках породило по меньшей мере два варианта военно-политической интеграции евразийского пространства — огузо-тюркский (в V—X столетиях) и монголо-тюркский (в XIII—XV вв.). В XV веке, когда ясно обозначилось аграрное перенаселение центральной части России, она начала расширять сферу своей государственности на восток и юго-восток. Этот процесс и сопровождавшая его миграция были столь же неизбежны, как и в предшествующее время расселение тюркских народов, занимавшихся кочевым скотоводством, на западе евразийских степей. Показательно, что, различаясь хронологически, эти перемещения, охватившие южные пространства России, Приуралья и Поволжья, Сибири и Северного Казахстана, в ареальном отношении совпадали. Но, в отличие от западных миграций тюркских народов, русское распространение на восток и юго-восток имело иную хозяйственную подоплеку — его экономической базой было земледелие. Пашня не вытеснила пacтбище, а совместилась с ним, породив новые типы хозяйственного симбиоза.

Создававшиеся кочевниками государственные образования Великой степи отличались крайней неустойчивостью, низкой конфликторазрешающей способностью, не обеспечивали безопасность хозяйственной деятельности, более того — порождали постоянные войны, зачастую завершавшиеся подлинным геноцидом. Так, в 1723—1727 годы, запечатленные в памяти казахов как "годы великого бедствия", значительная часть этого народа, раздробленного на враждовавшие между собой владения, была вырезана джунгарами. Впрочем, столь страшная резня была лишь продолжением серии джунгарских вторжений 1681—1684, 1694, 1711—1712, 1714—1717 годов. Устанавливая новую систему властных отношений, Россия выполняла миссию умиротворения Великой степи, а позднее — Туркестана, стягивая воедино геополитическое пространство Евразии.

Ныне явственно и обостренно актуализировалась исторически существующая и политически важная проблема — русско-тюркский симбиоз, или, в геополитическом измерении, вопросы евразийской интеграции. Совершенно очевидно, что, учитывая роль России в СНГ, а также ее жизненные интересы и обязательств, эти аспекты необходимо рассматривать с точки зрения гармонизации и увязки интересов славянских и тюркских этнополитических образований разного иерархического уровня.

С созданием Республики Казахстан как суверенного государства возникла необходимость выбора той политической и цивилизационной ориентации, которая способна повлиять на актуальную ситуацию и историческую будущность не только самой республики, но и всего постсоветского пространства. Проблема выбора и сама его возможность крайне остро влияют на общественно-политическую жизнь и социально-психологический климат в стране, побуждают властные структуры республики активизировать поиск оптимальных решений.

В теоретическом плане формулировки вопросов, связанных с выбором, довольно просты: каковы альтернативы, насколько они сочетаемы и соответствуют геополитическим реалиям?

В реальной политике интеграционный выбор весьма сложен и требует непременного учета как финансово-экономических условий, носящих аксиоматический характер, так и иных, внеэкономических, но не менее острых факторов. В числе последних: уровень интеграционного потенциала СНГ; изоляционистские и антиизоляционистские тенденции, сложившиеся в системе российско-казахстанских отношений; многогранный национальный состав населения Казахстана; уровень влияния экстремально настроенных социально-политических групп.

Оставаясь в рамках геополитической перспективы, обозначим иерархию имеющихся альтернативных моделей, не настаивая на их исчерпывающей полноте и осознавая не только переломный, но и крайне неустойчивый характер нынешней ситуации, а также возможные варианты ее развития.

Первая модель объединения, уже ставшая до известной степени государственным выбором, — евразийская интеграционная полинациональная и экстрарелигиозная модель. Варианты ее развития связаны с определенной ориентированностью на лидера, с той или иной государственно-правовой структурой (конфедеративной или федеративной).

Второй вариант интеграции большей или меньшей части евразийского пространства — пантуранская модель с пантюркистской идеологией моноэтничности и экстрарелигиозности. Ее возможная политическая ориентация — прозападная, определяемая связью с Турцией, а также с экономическими и военно-политическими блоками, в которые она входит. Не исключены различные варианты сочетаний, даже самых причудливых, двух обозначенных моделей.

Третья теоретически допустимая альтернатива — панисламская монорелигиозная полигосударственная и полиэтническая модель, имеющая в Казахстане своих сторонников, вдохновляемых примером южных соседей республики. Ее возможная политическая ориентация — прозападная, через экономически и политически связанные с Западом исламские страны (Пакистан, Саудовская Аравия и др.). Частичную реализацию этого варианта нельзя исключить даже в среднесрочной перспективе.

Наконец, четвертая, не кажущаяся пока вероятной, но теоретически допустимая альтернатива — китаецентричная полиэтническая и экстрарелигиозная модель с четким, в духе традиционной ханьской государственной доктрины, разделением сферы политической интеграции и сферы политического влияния.

Естественно, преобладание любой из этих моделей станет и выбором определенной цивилизационной ориентации, что ясно осознают сторонники каждого варианта. Так, ратующие за исламский вариант, за "возвращение" Казахстана в лоно будто бы традиционной для него мусульманской цивилизации, создали сильные лоббистские группы, стремящиеся противопоставить ислам “натиску еврохристианской цивилизации”.

В этой связи, естественно, возникает вопрос: насколько история казахского народа, прежде всего история взаимоотношений России и Казахстана, предопределила современную ситуацию? Каковы были действительные геополитические альтернативы и цивилизационный выбор в тот кризисный период казахского народа, когда само его сохранение настоятельно требовало новой политической ориентации, иных форм социальной и политической жизни? Речь идет о времени после распада Казахского ханства — вплоть до вхождения казахских жузов в состав Российской империи, то есть о периоде без малого в полтора столетия.

Следует сразу оговорить, что процесс этого вхождения, которого мы лишь касаемся, был достаточно сложным и болезненным, вызывал неодинаковую реакцию (в разное время и у разных групп населения Казахстана). Его исторические и геополитические результаты поддаются оценке лишь в долговременной перспективе и многоаспектном освещении.

В советской историографии 1920—1930-х годов тот период было принято называть периодом колониального подчинения Казахстана царизму, периодом "абсолютного зла", а само присоединение к России расценивалось как результат происков и личных амбиций хана Абульхайра или как сговор части казахской знати с царским правительством. В 1941 году М.П. Вяткин впервые выдвинул тезис о присоединении к России как о "наименьшем зле", имея в виду альтернативную возможность и вероятность подчинения казахских жузов хищническому кочевому государству джунгаров. Наконец, с 1948—1949 годов восторжествовала оценка, в соответствие с которой присоединение Kазахстана к России имело прогрессивное значение, но как главное в этом прогрессе выделялась совместная борьба русского и казахского народов против царизма. Вместе с тем констатировались позитивные новации в социально-экономическом и культурном развитии Казахстана, что, впрочем, задолго до нашего времени ясно выразили великие казахские просветители: Чокан Валиханов, Ибрай Алтынсарин, Абай Кунанбаев.

Остановимся только на самых основных моментах, характеризующих процесс сближения казахских жузов с Россией. С конца XVI века начинается русско-казахская и русско-туркестанская торговля по трассам через Тобольск и Казань. Для обеспечения ее безопасности в 1645 году в устье р. Яик по царскому указу основывается г. Гурьев. Уже в конце XVII века казахские ханы направляют русским властям ходатайства о развитии торговли, налаживаются политические связи, усиливающиеся по мере учащения вторжений джунгарских завоевателей на территорию Казахстана. Неизменная тема казахских посольств — просьбы о военном союзе. Но в то же время появляются враждебно настроенные к России и оппозиционные хану Тауке — стороннику пророссийской ориентации — группы казахских старшин, ориентированные на Бухару и Хиву. Именно они организуют набеги на русские слободы.

Откликаясь на просьбы казахов, Петр I повелел сибирскому губернатору князю Матвею Гагарину оказывать им помощь в борьбе против джунгар. В 1715—1720 годах, несмотря на ожесточенное противодействие последних, началось строительство Иртышской укрепленной линии, были заложены Омская, Семипалатинская, Усть-Каменогорская крепости, сдерживавшие напор джунгар на казахские племена.

В 1717 году хан Тауке впервые обратился к Петру I с просьбой принять казахов в российское подданство, но без выплаты ясака, исполнения повинностей и при сохранении власти хана. Смерть Тауке (1718 г.) прервала переговоры о присоединении, но просьбы о помощи и заявления о готовности служить "белому царю" продолжали поступать от ханов Каипа и Абульхайра. Решающим документом стало письмо хана Младшего жуза Абульхайра (апрель 1730 г.) императрице Анне Иоанновне с прошением о подданстве и покровительстве, в ответ на которое последовала жалованная грамота от 19 февраля 1731 года с повелением о принятии хана со всем подвластным ему кочевым населением в российское подданство согласно прошению.

Каковы были условия существования казахов в это время? Мы уже отмечали, что часть казахских родов была истреблена джунгарами или погибла от голода и лишений. Несмотря на победы казахского ополчения у р. Буланты (1727 г.) и в Анрахайской битве (1729 г.), лучшие пастбищные земли казахов — в районе Семиречья — стали кочевьями джунгарского хунтайджи. Казахи лишились оседло-земледельческих и торгово-ремесленных центров в долине среднего течения Сырдарьи, в том числе Туркестана и Сайрама. Конфликты и усобицы в среде казахской знати не позволяли использовать военные успехи и организовать отпор джунгарам. Особенно трагичным было положение Младшего жуза, вытесненного со своих кочевий на север и попавшего под удары башкир, каракалпаков, бухарцев, волжских калмыков и яицких казаков, недовольных перекочевкой этого жуза к Уралу.

Принятие российского подданства и защита со стороны России резко изменило обстановку. Военная опасность была минимизирована, а угрозы, исходившие от калмыков, казаков и башкир, и вовсе устранены. Новые богатые пастбища по Эмбе, Иргизу и Яику позволили родам Младшего жуза в скором времени возродить хозяйство. Об этом свидетельствуют многочисленные благодарственные письма сына Абульхайра, султана Нуралы, батыра Букенбая и других местных правителей, направленные ими русской администрации. Вокруг заложенного в 1735 году Оренбурга бурно развивалась казахско-русская торговля. По сообщению А. Левшина, за изделия из металла и ремесленные товары русского производства казахи отдавали до 1 млн овец в год.

В 1740 году русское подданство приняла часть родов Среднего жуза во главе с ханом Абылаем. Однако обстановку на востоке казахских земель резко изменили разгром цинским Китаем Джунгарии и создание в 1758 году провинции Синьцзян. Прямой нажим Пекина на Абылая и охлаждение отношений хана с сибирской администрацией впервые создали систему двойного подданства Среднего жуза Пекину и Петербургу. Эту политику Абылая продолжал некоторое время и его сын, Вали-хан. Что касается отдаленного от России Старшего жуза, то он в основном был под политическим влиянием Коканда.

Несколько слов об исламе в тогдашнем Казахстане. Бухарский автор начала XVII века, историк и теолог Фадлаллах бин Рузбихан отмечал, что хотя казахи и считались мусульманами, в обыденной жизни они оставались язычниками, для которых высший духовный авторитет не мулла, а шаман-баксы. К XVIII веку ситуация мало изменилась, но проповедь ислама резко усилилась, прежде всего из Бухары, что весьма встревожило представителей царской администрации в Оренбурге, так как в то время (1787—1791 гг.) шла русско-турецкая война. В Оренбург стали поступать многочисленные сведения, что бухарские муллы, доверенные лица эмира, ведут среди казахской знати действенную антирусскую пропаганду в пользу Порты. А ведь как раз тогда была крайне обострена политическая обстановка в Младшем жузе — его главный старшина Срым Датов, опираясь в борьбе за власть на поддержку Хивы, открыто выступил против русской администрации. Ситуацию в Степи несколько раз обсуждал Совет при императрице (будущий Непременный совет). Для религиозной пропаганды ислама среди казахов, в противодействие бухарцам, он предложил использовать татарских мулл. Им же поручили организацию начальных духовных школ (мектебов), дабы местная знать не посылала своих детей на учебу в Бухару и Хиву. Уже в 1788 году руководителем этого проекта был назначен муфтий Мухаммеджан Хусаинов, главный ахун края.

Ответственность за практическую реализацию программы возложили на генерал-губернатора Симбирского, Уфимского и Оренбургского барона О.А. Игольстрома. А ему было на кого опереться — еще в 1755 году близ Оренбурга воздвигли Сеитовский посад (другое название — слобода Каргалы) — центр подготовки мусульманских духовных кадров из татар и башкир. Как отмечает академик В.В. Бартольд, "для татар Оренбург сделался центром, откуда принимались меры для укрепления ислама в киргизских (т.е. казахских. — С. К.) степях, где кочевники до тех пор были мусульманами только по имени" (Сочинения, т. IX. С. 409). Лишь в первые десятилетия XIX века прекратили насаждать ислам через государственные структуры, а идею создания мусульманских школ для детей казахской знати заменили организацией системы русского образования, родившей замечательных деятелей науки, культуры и просвещения из казахской среды. Первым из них был Чокан Валиханов, правнук хана Абылая.

На фоне сказанного выше вернемся к проблемам геополитической предрешенности и цивилизационного выбора, отнеся их в XVIII век.

Военное давление с востока, сопровождаемое геноцидом, вынудило казахов навсегда порвать с центральноазиатской имперской кочевнической традицией и оказать ее последним носителям — джунгарам — ожесточенное сопротивление, самостоятельный потенциал которого, однако, не был достаточным. В условиях жесткого военного прессинга извне, перманентных внутренних раздоров и усобиц само существование казахов на своих этнических территориях целиком зависело от возможности их вхождения в более мощную политическую систему, способную придать новые импульсы социальным, хозяйственным и, не в последнюю очередь, этнообразовательным процессам.

Геополитическая реальность предопределила лишь три альтернативы: китаецентричную, означавшую "синьцзянизацию" всего Среднего жуза, что и произошло с его осколками в Джунгарии и Западной Монголии, а так называемые "монгольские казахи" частично вернулись в Казахстан; туркестанскую, то есть бухаро-хивино-кокандскую, где казахи, как и киргизы, оказались в рамках традиционных неустойчивых деспотических режимов, не создавших условий ни для внутренней, ни для внешней безопасности; российскую, связанную с формированием новой многонациональной и полиэтничной евразийской империи.

Только последний вариант оказался достаточно эффективным и действенным во всех упомянутых аспектах. Несмотря на несомненные, зачастую тяжелейшие издержки, именно она позволила казахскому народу сохранить национальную идентичность и выйти на иной, нежели в исторически недавнем прошлом, уровень цивилизации.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL