ПОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА И МОДЕРНИЗАЦИОННЫЙ ПРОЦЕСС В ГОСУДАРСТВАХ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

Алим ДОНОНБАЕВ
Асель НАСКЕЕВА


Алим Дононбаев, профессор политологии Кыргызского национального университета (Бишкек, Кыргызстан)

Асель Наскеева, аспирантка Кыргызского национального университета (Бишкек, Кыргызстан)


Начало суверенного развития стран Центральной Азии стало отправной точкой формирования национальной государственности республик региона. Исторически национальное государство решало задачу консолидации общества. Ранее разрозненный народ сплачивался в единую гражданскую нацию. Этот процесс проходил по трем направлениям. Во-первых, разные этнические группы объединялись в сплоченную гражданскую общность; во-вторых, на основе экономического прогресса преодолевалась социально-классовая дифференциация общества; в-третьих, несмотря на плюралистическую разнородность борющихся между собой групп и интересов, достигалось его идейно-политическое единство по жизненно важным вопросам.

Но в этом переходном процессе государства Центральной Азии, как и другие страны СНГ, испытывают большие сложности. Некоторые глубинные причины их труднейшей трансформации пытаются объяснить критически осмысливающие наш опыт зарубежные исследователи. Так, анализируя динамику социально-экономического развития этих республик за годы суверенного существования и прогнозируя их будущее, ряд иностранных ученых приходит к выводу, что в регионе "фактически не созданы предпосылки" для продвижения вперед и он погружается "в глубокий затянувшийся кризис" с неизбежным опусканием расположенных здесь государств до уровня "несостоявшихся"1.

Конечно, социально-экономическое положение в странах Центральной Азии в целом остается все еще очень тяжелым, они вынуждены решать проблему выживания, то есть радужные прогнозы их развития во многом не оправдались.

Камнем преткновения стало и то, что эти государства, не имея доступа к открытым морям и океанам, тем не менее в отличие от других стран выбрали пагубную стратегию отчужденности друг от друга и идут по пути региональной дезинтеграции. Хотя становится все более очевидным, что выжить они смогут лишь на основе интенсивного регионального сотрудничества и интеграции, осторожный и рациональный подход свидетельствует, что сама ситуация в регионе, рассматриваемая в перспективе, не столь пессимистическая. Во всяком случае, трудно согласиться с определением о неизбежном опускании его государств до уровня "несостоявшихся". Вместе с тем, разумеется, никто не даст гарантии, что если положение не улучшится, а, напротив, ухудшится, то их опускание до "несостоявшихся" не окажется вполне реальным.

Однако мнение, согласно которому экономические неудачи в определенной мере отражают сложившиеся в этих странах политические системы, по-видимому, не вызывает особого возражения. "Очевидно, — подчеркивает американский исследователь Б. Румер, — что при сохранении сложившихся за постсоветский период систем общественного устройства, систем власти и управления экономикой, ни одна из стран региона, как бы ни была она богата природными ресурсами, не сможет выйти из состояния социальной и экономической стагнации"2.

Надо полагать, что здесь схвачена сама суть проблемы. Чтобы выйти из социального и экономического застоя, необходима смена важнейших индикаторов общественного жизнеустройства, которые подобно опорной раме позволят новой утверждающейся системе сохранить устойчивость и самостоятельно двигаться вперед. Представляется, что в прямой связи с событиями последних лет в республиках Центральной Азии на передний план общественных преобразований вышла политическая составляющая и лишь демократическое государство сможет стать локомотивом, увлекающим за собой весь состав общества к созидательным начинаниям.

Формирование же "неэффективной политической системы" объясняется с подобной критической точки зрения тем, что бывшие союзные республики Средней Азии и Казахстана в значительной мере оказались неготовыми к национальному строительству и создавали атрибуты суверенного государства больше по необходимости, чем по убеждению. Свобода и суверенитет как бы упали с неба. Именно поэтому строительство демократических институтов здесь началось методом "проб и ошибок", по "наитию", а не путем реализации четко осмысленной и ранее выношенной политико-экономической стратегии. В результате в практике зачастую применялся механизм "буквального перенесения" западных стандартов на совершенно иную почву. Это привело к тому, что формирующийся здесь политический строй одевается лишь внешне в демократическую форму, сохраняя прежнюю авторитарно-клановую сущность. Как отмечает израильский политолог В. Ханин, нет ни одного государства, образовавшегося на развалинах СССР, которое не заявило бы о своем стремлении создать современное открытое общество и соответствующее ему демократическое светское государство западного типа. Тем не менее практически в каждом из них установились различные варианты "авторитарной" политической модели, основанной на режиме личной власти политических лидеров (президентов). По мнению автора, в первую очередь это относится к республикам посткоммунистической Центральной Азии, президенты которых, персонифицируя идеологию независимости, присвоили функции, которые были типичны для генеральных секретарей коммунистической партии в течение советской эры3.

Действительно, казалось бы, за период суверенного развития лицо власти в постсоветских странах, в том числе и в Центральной Азии, коренным образом изменилось. В большинстве из них она обновилась и стала как будто демократической. Однако при внимательном взгляде выясняется, что демократической стала лишь маска, а не лицо власти, она пытается стать демократической, но это удается ей с большими потугами. Сбросить маску и коренным образом изменить лицо оказалось делом наитруднейшим. Вертикаль власти, как и прежде, направляется не демократическим механизмом — снизу вверх, а, напротив, авторитарным — сверху вниз. Процедура демократических выборов, введенная на всех уровнях, мало изменила сложившийся в былые времена расклад властных полномочий. Очевидно и то, что в серьезной корректировке нуждается нынешняя избирательная система. В последние годы в большинстве этих стран проявлялась тенденция к сосредоточению власти в руках одного человека.

Легче всего объяснить это тем, что в постсоветских странах действуют политические группы, заинтересованные в сохранении всей полноты реальной власти. Разумеется, с наибольшим успехом это можно сделать через авторитарный механизм управления обществом. Поистине, "короля играет свита". Поддерживая и укрепляя традиционную советскую тенденцию, господствовавшую в прежние времена, эти группы надеются укрепить свои политические и экономические позиции, не допустить реального демократического контроля над государственными органами со стороны народных масс. Стереотипы авторитарного советского сознания и поведения людей подобно тяжелейшему грузу тянут страны Центральной Азии в прошлое и становятся питательной средой, в которой вновь воспроизводятся прежние тоталитарные методы государственного управления обществом. К тому же такие методы управления отвечают корпоративным и частным интересам определенных групп людей во властвующих структурах. Отмечается, что острие конфликтной ситуации в странах Центральной Азии ныне сосредоточивается именно в этом судьбоносном моменте.

Но такие политические группы есть (и всегда были) и в развитых демократических обществах. Однако реальная ситуация в последних не позволяет этим группам узурпировать власть. Государство стремится не концентрировать ее в едином центре, а, напротив, "рассредоточивает" контроль, влияние и авторитет между различными индивидами и группами, ассоциациями и организациями. Реальная власть "распыляется" в гражданских ассоциациях таким образом, что верхние ступени управленческой вертикали вынуждены постоянно соотносить свои действия и решения с их волей. Такое общество не позволяет концентрировать власть в руках одной сплоченной группы, а распределяет ее между хоть сколько-то независимыми ассоциациями. Обладая же лишь частью властных полномочий, такие группы противостоят одностороннему доминированию, конкурируют между собой за возможные преимущества, конфликтуют, вступают в переговоры и проводят независимые акции по собственному усмотрению. Именно такого "рассредоточения" контроля и власти в гражданских структурах не удается провести в странах Центральной Азии, хотя подобные попытки предпринимаются.

Причины этих неудач в постсоветских странах, наверное, следует искать в самом обществе и в человеке, в сегодняшней жизни и в традиционных институтах, а точнее — в политической культуре людей. Если более обобщенно, то в том, что в исторической реальности разводит в противоположные стороны традиционную и современную цивилизации. Американские ученые Г. Алмонд и С. Верба писали, что государственные деятели, стремящиеся создать политическую демократию, часто концентрируют свои усилия на учреждении формального набора демократических правительственных институтов, написании конституции или на формировании политической партии, чтобы стимулировать участие масс. Но здесь, подчеркивают они, требуется нечто большее, чем политические и управленческие структуры. Развитие демократии зависит от политической культуры. Если она не способна поддержать демократическую систему, шансы последней на успех невелики4.

Следуя такой логике размышлений, можно прийти к следующим выводам. Во-первых, оказывается, что предпосылкой, обеспечивающей прорыв в будущее, являются не уровень производительных сил, техники и технологии сами по себе и даже не образованность населения. Конечно, все эти факторы важны. Но здесь связующим звеном выступает то, что психологи называют "готовностью" идти на радикальные реформы и определенные жертвы во имя коренных преобразований в обществе. Как показывает опыт, глубокое понимание людьми целей и задач реформ, способность осуществить их на практике обеспечивается выработкой в духовном строе народа соответствующей политической культуры, ментальности и ценностных ориентиров. В последовательной реализации реформ не менее значима и роль государства. Многое, если не все, зависит от той его исторической формы, которая установилась в жизни данного общества. Государство своей деятельностью направляет развитие общества по определенному руслу. Поэтому государственное начало (наряду с началом личностным) — своеобразный барометр определения исторического потенциала, заложенного в темпах развития общества. Вопрос лишь о плоскости конкретного взаимодействия государственного и личностного начал. К сожалению, в странах СНГ обнаруживается органическое несоответствие между ними, в результате чего государственные учреждения функционируют по форме как демократические, а по содержанию — как авторитарные.

В данной связи слабость политической системы выражается в том, что она пока не смогла найти эффективный механизм регулирования социально-экономических отношений в обществе, при котором бедное большинство не беднеет еще больше, а богатое меньшинство извлекает свои доходы, не нарушая законов. Самое же существенное в том, что нынешнее экономическое состояние Центральноазиатских стран не позволяет резко увеличить размер их "национального пирога". Положение усугубляется тем, что политическая культура элиты, которой принадлежит решающая роль в определении судеб политических и экономических реформ, во многом не соответствует демократическим нормам. И это не удивительно. Ведь костяк постсоветской элиты сформировался на базе сохранившейся советской номенклатуры союзных республик. Крутой поворот истории, в результате чего распался Советский Союз и образовалось СНГ, привел к тому, что опустевшее властное пространство вновь заполнилось чиновными людьми, которые, даже находясь на различных ступенях административной системы, десятилетиями "впитывали" в себя авторитарные нормы сознания и поведения. В одночасье они "перевоплотились" в демократических реформаторов.

Но внешнее преображение не могло изменить их внутреннюю суть. Шлейф тоталитарно-авторитарного синдрома по-прежнему направляет деятельность этих людей. Нынешнее чиновничество все больше проявляет тенденцию к превращению в своеобразный "бюрократический класс", заинтересованный, как выражался когда-то К. Маркс, в том, чтобы захватить государство в "частную собственность" и использовать имеющийся административный ресурс для перераспределения экономической собственности. В переходный период государственная собственность в странах СНГ трансформируется в частную, а чиновничество стремится найти возможность участвовать в ее дележе. Такова объективная логика нынешнего времени, и субъективно винить чиновников нет смысла. Так (или почти так) происходило во многих странах. Люди, за редким исключением, следуют объективной логике событий. Недаром в научный обиход широко вошло понятие "номенклатурный капитализм". При этом идет интенсивное слияние интересов коррумпированного чиновничества и теневого бизнеса, увеличивается опасность перерастания номенклатурного капитализма в олигархический.

Таким образом, постсоветское чиновничество стало мощным барьером на пути формирования дееспособной и широкой предпринимательской среды, видя в ней угрозу своим интересам. Проявляются и усиливаются как внутренний "раскол" общества, так и несовпадение базовых интересов социальных групп. Именно эти факторы — ощутимое препятствие консолидации общества, реально осуществляемой национальным государством. В странах Центральной Азии решить эти проблемы можно лишь на основе радикального преобразования традиционного общества в современное, то есть путем динамичного реформирования тоталитарно-авторитарных институтов, доставшихся в наследство от советской системы, в либерально-демократические. Между тем достаточно распространено мнение о том, что на эти реформы странам региона потребуется немало времени и придется пройти многие решающие этапы модернизации, которые, например, в государствах Балтии, в России, Украине уже преодолены. С этой точки зрения переход от традиционного к современному обществу в странах Центральной Азии — чрезвычайно сложная задача, так как здесь проявляется "цивилизационная несовместимость", другими словами, — колоссальный дистанционный разрыв.

Ведь любая попытка подобной модернизации, сопровождающаяся не только ломкой старых институтов и ценностей, но и становлением новых, чревата возникновением весьма специфической ситуации. "Традиционное общество, — пишет А. Мигранян, — как бы оказывается в узкой горловине бутылки, где происходит резкая поляризация всех наличествующих в обществе сил"5. До предела обостряются накапливавшиеся в обществе экономические, социальные, духовные и прочие противоречия. Конфликтность витает в самой атмосфере жизни. Исторический опыт, подчеркивает А. Мигранян, говорит нам о трех путях выхода из сложившейся ситуации. Первый из них наиболее зримо проявился в англосаксонских странах, прежде всего в Британии, где политическая культура властвующей элиты оказалась столь гражданственной, что она, не растягивая этот процесс на длительный срок, сумела предпринять энергичные меры по заполнению центра, становящегося связующим звеном между крайностями. Тем самым элита обеспечила определенный консенсус в обществе, сгладила острые противоречия, способствовала эволюционному продвижению в жизнь демократических институтов. Второй вариант, менее удачный, был характерен для исторического развития Франции. Самым болезненным и тяжким оказался путь, пройденный Россией. Трагическим образом в ее истории доминирующую роль сыграла политическая культура, пропитавшая общественную жизнь, сознание и поведение людей духом подданничества. Народы Центральной Азии длительное время находились в составе Российской империи и Советского Союза, что, естественно, глубоко отпечаталось на характере и особенностях складывавшейся в регионе традиционной политической культуры.

Исходя из сказанного выше, вполне закономерно возникает вопрос о реальной модернизации стран Центральной Азии. Конечно, если ее государства жаждут избежать многих опасностей, предпочтителен выбор первого варианта. Чтобы обеспечить развитие региона по такому пути, необходимо быстрее пройти этап первоначального утверждения политической демократии и рыночной экономики, стимулировать создание класса собственников (как в городе, так и деревне) с автономной экономической основой существования. Обладая индивидуальной свободой и политическими правами, этот класс становится мощным фактором, препятствующим разрастанию в обществе кризисных ситуаций. Лишь становление широкой предпринимательской прослойки сформирует "критическую массу", которая обеспечит реальные прорывы в экономике. Именно в этом созидательном процессе воплощаются в жизнь позитивные свойства, присущие природе так называемого "демократического капитализма". Несомненно, исторический переход на его рельсы сыграл решающую роль в стремительном прогрессе западных и восточных стран, составляющих когорту передовых государств современного мира.

Таким образом, рассматривая проблему "неэффективной политической системы", устанавливающейся в странах региона, мы должны видеть ее не в изолированном состоянии, а во взаимодействии с социально-экономическими, культурными, нравственно-психологическими факторами общественного развития. Характер складывающейся в любой стране политической и экономической системы зависит от укорененных общественных институтов, а они, в свою очередь, — от культурной среды. Важно, какой культурный тип работника превалирует в обществе. Но гораздо важнее, какой тип личности создает общественную атмосферу, направляет образ жизни и управляет укладом хозяйственных отношений. Именно от этой массовой личности (и ее политической культуры) зависит социально-психологическая готовность к обновлению окружающей реальности. Как показывают научные исследования, примат политической культуры выражается в том, что любые изменения общественных институтов, а следовательно, политической и экономической системы должны сначала пройти через головы людей, то есть приобрести силу новых требований культуры. Политическая культура "подданничества", в советской системе господствовавшая в связке "человек — государство", все еще сохраняет прочные позиции в сознании и поведении людей, выступая в качестве основного фактора сохранения авторитарных традиций в системе управления государственных институтов. С большим трудом и очень медленно на смену ей приходит политическая культура "гражданственности", способная утвердить в обществе подлинно демократическую атмосферу. "Гражданская" культура позволяет человеку вырабатывать чувство собственного достоинства в связи с тем, что он реально становится действительным источником власти и наравне с избранными им персонами выступает в качестве "законопослушного гражданина".

"Подданническая" же культура прививает такие привычки сознания и поведения, при которых, даже участвуя в демократической процедуре выборов своих руководителей, человек все равно не ощущает себя источником власти, отдает ее без остатка избранным им персонам, остается "властепослушным подданным". Развивая эту линию, некоторые авторы полагают, что политическая культура "подданничества", исторически закрепившаяся в Центральной Азии, мало изменилась даже под жестким давлением советской тоталитарной системы. Однако их мнение не во всем соответствует действительности, так как при более внимательном анализе выясняется, что тоталитарно-авторитарные методы способствовали разрушению сложившейся прежде традиционной политической культуры. В коммунистической идеологии победу одержал радикализм, тотально отрицавший любые проявления предшествующей жизни. Вместе с тем и коммунистическая диктатура опиралась на те традиционные нормы политической культуры, которые как бы незримо, подспудно поддерживали и обеспечивали укрепление механизма тоталитарной и авторитарной власти. Другими словами, традиция "перемалывается", преображается и причудливым образом начинает играть новую роль, которая была ей задана в изменившейся исторической системе координат существования и развития советского общества.

Именно глубоко укорененный традиционализм уклада жизни, по-видимому, стал причиной того, что советская модернизация 1930—1970-х годов, глубоко "пропахавшая" жизнедеятельность народов СССР и радикально повлиявшая на условия, характер труда, быта, сознания и поведения людей, то есть всего того, что Ф. Бродель называл "структурами повседневности", в Центральной Азии оказалась, по современным трезвым оценкам, все же не столь основательной (о чем говорилось выше), а потому и поверхностно "освоенной" местным сообществом.

По мнению российских ученых, советская модернизация разрушила однородность структуры общества. Промышленно развивающиеся западные регионы СССР быстро превратились в индустриально-городские территории. Регионы же восточной части Советского Союза, в том числе и республики Центральной Азии, в основном сохранили прежний сельский облик. Следовательно, при рыночной экономике и политической демократии новое содержание изменяющейся жизни в регионе по-прежнему отторгается в соответствии с нормами все еще действующей политической культуры "подданничества", воспринимается лишь его видимая оболочка. Иначе говоря, старое традиционное содержание вкладывается в новую демократическую форму. Поэтому нельзя, например, воспринимать центральноазиатские "парламенты", "партии", "институт президентства", "исполнительную и судебную власть" буквально, так как они являются в определенной мере прикрытием традиционных политических отношений.

Наряду с этим, как нам представляется, не следует впадать и в другую крайность. Все-таки это не институты "чисто" традиционного содержания. Здесь осуществляется некий сплав, комбинация традиционных и современных элементов. Хотя и очень медленно, но все же в сложном сочетании и мучительном столкновении старого и нового идет противоречивый процесс постепенного оттеснения традиционных и утверждения современных институтов. Демократическая оболочка наполняется новым содержанием. Однако этот процесс может чрезмерно затянуться. Справедливой остается ранее высказанная мысль Д. Микульского. Он подчеркивал: "Президент Узбекистана — это нечто совсем иное, чем президент Франции, Эстонии или даже России, но это и не бухарский эмир. Партия исламского возрождения Таджикистана — это не партия в "нормальном европейском" смысле слова, но это и не просто группа кланов, стремящихся занять высшие места в клановой иерархии…"6

После 10 лет самостоятельного развития, пожалуй, для всех стала очевидной реально проявившая себя "цивилизационная несовместимость" специфики исторического развития обществ стран Центральной Азии с общепринятой европейской моделью. Более того, не только в республиках региона, но и на всем постсоветском пространстве, западная модель развития не находила адекватной почвы для своего воплощения. Уже в середине 1990-х годов противоречия, с одной стороны, между западной демократией и рыночной экономикой (в таком виде, в каком они у нас преломлялись), а с другой — между политической культурой и социальной психологией постсоветского человека, в которых до неузнаваемости "искажались" европейские ценности, подошли, кажется, к точке своего предельного обострения. Поэтому ученые и практики постсоветских стран вынуждены были признать, что "методы внедрения рыночных механизмов, используемые специалистами международных финансово-экономических организаций, в частности МВФ, в наших условиях не работают".

Во-первых, в европейской рыночной системе экономическое поведение индивидуума определяется правовой нормой, этической мотивацией, идейным духом. В этой системе очень важна роль общепринятых норм, обязательных для каждого участника хозяйственной деятельности. Если же правовая легитимность, нравственный смысл и идеологическое обоснование этих норм не зафиксированы в массовом сознании, то обеспечить бесперебойное функционирование рыночной системы невозможно. Как показывает исторический опыт, капитализм, первоначально развивавшийся в некоторых странах Западной Европы, сумел приспособиться к устоявшемуся общественному порядку только благодаря тому, что получил мощную поддержку со стороны протестантской этики. Во второй половине XX века капитализм дал сильный толчок экономическому росту ранее отсталых стран Восточной и Юго-Восточной Азии лишь в связи с тем, что смог использовать глубоко укорененный в народной жизни механизм конфуцианской этики. Таким образом, рациональное рыночное поведение логически вытекает из правовых, этических и идейных аспектов, возможно только в предсказуемой среде, а таковой ее делает неукоснительное следование правилам. Лишь в этом случае речь может идти о созидательной конкуренции между людьми, а также об обязательности контрактов и надежности прав собственности.

Во-вторых, разумеется, многими столетиями складывавшаяся в западных странах правовая, этическая и идеологическая система, вошедшая в "кровь и плоть" общества, учитывающая и оговаривающая самые тонкие нюансы экономических взаимоотношений людей, гарантирующая неотвратимость наказания за нарушения законов и правил, "держит в рамках приличия" индивидов, склонных к неправовому и неэтическому поведению. В такой морально-психологической атмосфере складывается высокое доверие слову, устным обязательствам, формируется кодекс чести, огромное значение имеет репутация человека.

Наконец, в-третьих, каким образом в странах Центральной Азии, лишь недавно "вылетевших" из бывшего "советского гнезда", трансформируется "человеческий фактор"? Хорошо известно, что коммунистическая диктатура насаждала атеизм. Следовательно, поколения советских людей были лишены такой духовной основы человеческого поведения, как религиозная вера. С распадом единой страны социалистическая мораль ушла в небытие, а этический фундамент человеческих ориентаций оказался чрезмерно размытым. Что же касается правового сознания, то в советском обществе законность лишь декларировалась, но в реальности никогда не была основой во взаимоотношениях людей. В такой правовой, этической, идеологической "пустоте" "разруха в головах" становится мощнейшим фактором "разрухи в делах". Коммерциализация сознания и поведения неизбежно разрушает духовное здоровье общества, пагубно сказывается на взаимоотношениях людей, что, в свою очередь, загоняет экономику в состояние застоя. Естественно, если исторически не привито уважение к закону, то в новых условиях трансформируются прежние моральные ценности, происходит идейное опустошение людей и механически внедренная западная законодательная система вызывает отторжение.

Вместе с тем оказывается, что традиционную политическую культуру "подданничества" с ее общинно-коллективистской ориентацией, характеризующую общества Центральной Азии, можно "вписать" в современные, развитые формы капитализма. Для этого надо лишь присмотреться к историческому опыту капитализма в разных странах. Теория его "альтернативных систем", пользующаяся все большей популярностью у современных политиков и экономистов, показывает, что "чистая" капиталистическая экономика, с которой имели дело классические концепции развития, представляет собой не что иное, как идеальное отражение европейского пути. Но, что уже отмечалось, Запад уникален, но не универсален! Замечено, что сегодняшний капитализм воплощается в качественно разных конкретных формах, для которых характерны не только общие закономерности, но и некоторые сущностные особенности. Капитализм лишь в теории выступает как универсальное хозяйство, а в реальной жизни действуют конкретные и множественные "экономические системы". Рациональность как условие развития капиталистической экономики может существовать и развиваться вне европейской среды. Необходим системный анализ, учитывающий и внеэкономические факторы, напрямую не связанные с производственными отношениями, но оказывающие существенное влияние на характер экономической системы. К таким факторам относятся контроль, власть, политическая культура, межличностные отношения, ценностные нормы, доверие. Без их учета невозможно, в частности, понять, как "работает" капитализм в разных районах и странах мира.

Например, стремительный путь к экономическому процветанию, проделанный Японией во второй половине XX века, в огромной степени самобытен. Здесь универсальные капиталистические порядки столь органично вплетены в историческое и национальное своеобразие народа, что порой пишут и говорят о специфически "японском пути" в современную цивилизацию. Традиционная для страны политическая культура "подданничества", имеющая глубокие корни в конфуцианской этике, выразившаяся в культуре "долга" ("гири"), оказалась вполне совместимой с модернизированными принципами политической демократии и рыночной экономики.

На переходном же этапе исторического развития, переживаемом ныне странами Центральной Азии, социально-психологический и ментально-нравственный тип человека может характеризоваться только как "маргинальная" личность. В этой связи, вероятнее всего, политическая культура в республиках региона еще долго будет представлять собой комбинацию традиционных и современных элементов, общинно-коллективистской и индивидуально-личностной ориентации сознания и поведения людей.

Пытаясь понять природу этого процесса, как нам кажется, можно прийти к выводу о возможности (и желательности) смыкания всего нашего предшествующего некапиталистического пути развития с неокапиталистической стадией общественной трансформации передовых стран современного мира. Именно это укрепляет уверенность в вероятности (в перспективе) более-менее безболезненного преобразования нашего общества в современный капитализм. Другими словами, в нашем предшествующем развитии есть факторы, позволяющие вписаться в контекст структурных изменений, присущих высокоразвитым странам. Речь прежде всего идет о "смешанной" политической культуре, вернее, о соединении коллективистской и индивидуалистической ориентации менталитета и психологии постсоветского человека. Как показывают факты, современный капитализм одновременно и социализируется, и индивидуализируется и поэтому требует развития в человеческом сознании и поведении не только элементов индивидуализма, но и коллективизма.

Разумеется, проблема модернизации Центральноазиатских государств чрезвычайно сложна и, естественно, ее необходимо тщательно исследовать и обсуждать. А данную статью не следует воспринимать как некий призыв заниматься возведением в перспективе здания конкурентно-корпоративного капитализма. Нет никакого смысла в том, чтобы слепо переносить такой опыт на нашу почву. Это нереально, да и не нужно. Ведь в чертах и свойствах подобного капитализма, наряду с положительными сторонами, можно найти и немало отрицательного. В регионе, вероятно, "пропишется" какой-то иной вариант, более адекватно отвечающий потребностям нашей модернизации. Но очевидно то, что Центральноазиатские страны в своем развитии подошли к такой черте, когда необходимо осмыслить собственный опыт в контексте все более глобализирующегося мира. Насущная задача — нахождение такого варианта развития, который бы вытекал из национальной специфики и вместе с тем способствовал бы ускоренной модернизации общества. Смогут ли эти государства в перспективе выработать общую модель модернизации своих стран и развиваться в едином региональном русле?


1 См., например: Central Asia and the New Global Economy / Ed. by Boris Rumer. Armonk, New York — London, 2000. P. IX.
2 Румер Б. Центральная Азия — десять лет спустя // АКИpress, 1—2 января 2003. С. 9; а также: Румер Б. Не вижу пока света в конце кыргызского туннеля // АКИpress, 2002, № 13—14; Жуков С., Резникова О. Кыргызстан близок к структурным пропорциям африканских стран // АКИpress, 2002, № 15—16.
3 См.: Ханин В. Кыргызстан: этнитический плюрализм и политические конфликты // Центральная Азия и Кавказ, 2000, № 3 (9). С. 155—156.
4 См.: Almond G., Verba S. The Civic Culture. Political Attitudes and Democracy in Five Nations. Princeton, 1963. P. 479.
5 Мигранян А. Почему победили большевики и что из этого вышло // НГ-СЦЕНАРИИ. Приложение к "Независимой газете", ноябрь 1997, № 12 (21).
6 Круглый стол "Ислам и общество" // Вопросы философии, 1993, № 12. С. 22.

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL