ИСЛАМ И ДЕМОКРАТИЯ: ДАГЕСТАН НА ПУТИ СТАНОВЛЕНИЯ ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА

Разият КАЗИМОВА
Дмитрий КОТЕЛЕНКО


Разият Казимова, научный сотрудник Института религиоведения и коммуникавистики (Махачкала, Россия)

Дмитрий Котеленко, преподаватель кафедры политической теории Ростовского государственного университета (Ростов-на-Дону, Россия)


Прошедшие 7 декабря 2003 года выборы в Государственную Думу Российской Федерации оживили интерес к, казалось бы, давно забытым вопросам — о расстановке политических сил в Дагестане и о том, какую демократию они хотели бы видеть. При этом необходимо учитывать, что партия власти — "Единая Россия" — одержала самую убедительную за все постсоветское время победу (ей отдали предпочтение 66,3% избирателей, участвовавших в голосовании)1. Коммунисты же, напротив, потерпели самое сокрушительное поражение (получили 17,7%), то есть потеряли практически половину того, что получили на выборах 1999 года. Однако наибольший интерес вызывает другой очевидный результат избирательной кампании — резкий рывок исламистов: "Исламская партия России" (ИПР) — ее новое название "Истинные патриоты России" — единственная из "новых" партий, получившая в республике 4%. Другими словами, ИПР оправдала ставку ее создателей на то, что она сможет оттянуть голоса от КПРФ и ЛДПР.

Разумеется, то, что эта партия не пройдет в Госдуму по общефедеральным спискам, было прогнозируемо. Однако не следует забывать о предстоящих выборах в Народное собрание (парламент) Дагестана, на которых ИПР в блоке с другими лояльными к исламистам силами может реально рассчитывать на 2/3 голосов. Это позволит ей проводить любой курс, в том числе и вносить поправки в Конституцию республики. И тогда вновь начнутся рассуждения о том, что такое демократия, следует ли Дагестану принимать ее западные принципы, в частности создание гражданского общества, или же опираться на местные "исламские" традиции.

Аргументы "за" и "против"

Необходимо учитывать растущее сопротивление проводимым реформам как со стороны коммунистов, так и со стороны исламистов. Если с коммунистами вроде бы ясно: в их среде преобладают ностальгические и реваншистские идеи, то с исламскими политическими движениями не все так просто. Их усиливающиеся PR-акции, активное вовлечение банковского капитала и официального мусульманского духовенства в процесс партстроительства и выборов в Народное собрание республики (и в Государственную Думу), использование различными общественными движениями исламской риторики, по нашему мнению, связано не только с поиском опоры для самоидентификации, но и с активностью клерикальных кругов в навязывании исламской модели общества. "Избирательная система западной "демократии" для Дагестана и для России в целом оказалась губительной…" — заявили на прошедшей в Махачкале конференции представители Исламской партии России. Они считают, что в Дагестане можно попытаться построить исламскую республику, взяв, скажем, за образец Иран, где правит муллократия, и втянуть общество в новый социальный эксперимент. На другой стороне звучат голоса тех, кто полагает, что есть и иной выбор — ориентироваться на страны, накопившие позитивный опыт, где высок уровень жизни людей и защищены их конституционные права. Сегодня такую модель, при всех ее недостатках, заявляют они, предлагает только европейская демократия. При этом апологеты такого варианта ссылаются на известное высказывание У. Черчилля: "Никто не утверждает, что демократия всесильна… Демократия — худшая форма правления, не считая всех остальных, которые пытались применять время от времени".

В самом деле, этот выразительный тезис говорит о многом. Может быть, потому, что вопросы, связанные с политическими реформами и с переходом от полутоталитарных систем к демократической, актуальны не только для Дагестана, но и для многих регионов с так называемой "исламской или иной авторитарной моделью общественного устройства".

Но прежде чем говорить о становлении демократии в республике, надо сказать о том, что понятие "демократическое общество" далеко не однозначно (судя по тому, как расходятся мнения исследователей, предлагающих свои формулировки). Иногда кажется, что демократия — такая же утопия, как и коммунистическое общество. Потому, видимо, некоторые политологи-коммунисты (да и исламисты), пытающиеся выйти за пределы "заколдованной" антиномии "индивидуализм-коллективизм", отождествляют демократию с вселенской коммуной или с уммой. Но это скорее из области мифологии. Кстати, дискуссия об отношении ислама к демократии (или, может быть, наоборот, демократии к исламу), развернувшаяся на страницах периодических и академических изданий, началась не сегодня.

События последних лет, происходящие на Северном Кавказе, сделали эту дискуссию весьма актуальной и острой. Когда аналитики, искренне желая найти ответ на эти вопросы, обращают внимание на концептуальные противоречия между принципами демократии и ислама (и его институтов), то сразу же попадают под мощный огонь критики со стороны представителей мусульманского духовенства. Это понятно, допустить такую возможность равносильно признанию наличия в мусульманской религии антидемократических основ. В то же время отрицание подобных противоречий лишает возможности всесторонне и объективно анализировать происходящие процессы, не позволяет найти решение конфликтов, разрастающихся в регионах так называемой "дуги нестабильности". Кстати, прагматичное духовенство, в отличие от тех, кто бьет себя в грудь и заявляет, что ислам самая демократичная религия, осознает проблематичность данного тезиса и спешно создает агитбригады, которые должны донести до народа идеи демократического ислама.

Миссионерские партии

Ну, казалось бы, что еще нужно? Наспех сколоченные группы религиозных пропагандистов уверенно пошли не только по школам, высшим учебным заведениям, министерствам, районам, но и по детским садам, убеждая народ в мирном характере ислама и в невозможности без него преодолеть обрушившиеся на нас беды.

Однако все их доводы попахивают нафталином руководящей и направляющей линии партии, теперь уже исламской. И за этими очередными пропагандистскими потугами остаются без ответа вопросы: почему Северный Кавказ, включая Дагестан, оказался в так называемой "дуге нестабильности"? Почему геополитические интересы приобрели здесь явно религиозный оттенок? Наконец, могут ли искренние заверения священнослужителей остановить неудержимое сползание некоторых оппозиционеров к религиозному экстремизму?

Найти ответы на эти вопросы достаточно сложно. Для их поиска, на наш взгляд, регионы нестабильности необходимо рассматривать через призму места религии в политике и общественной жизни, а также с учетом влияния здесь западных демократических ценностей. Такой подход, например на Северном Кавказе, в том числе и в Дагестане, обнаруживает два конкурирующих измерения: сам ислам и его глубокие этнокультурные традиции, с одной стороны, и активно внедряемые, многими воспринимаемые как проблематичные или даже как провокационные, принципы западной демократии — с другой.

Идеи западной демократии здесь все больше и больше преподносят как нечто угрожающее исламу и его ценностям. Пропаганда же идей вражды к Западу (и к его ценностям) давно стала коньком официального духовенства и таких крупных религиозно-политических организаций, как "Исламская демократическая партия", "Исламская партия России", "Истинные патриоты России" и т.д. Эти (назовем их миссионерские) структуры распространяют свои идеи путем постепенной обработки сознания мусульман, живущих в светском обществе. В ход идет религиозная литература, гуманитарная помощь, создание и финансирование духовных учебных заведений и различных фондов, строительство мечетей, открытие молельных комнат в государственных учреждениях. Эти же организации активно работают со служителями культа — приверженцами традиционного ислама.

Насущная проблема, считает лидер Исламской партии России М. Раджабов, — объединение всех организаций исламского толка в единую партию, способную решать не только проблемы российских мусульман, но и всей России. Пока остается большой загадкой, как ИПР собирается объединять мусульманские движения страны. Ведь в России сегодня множество разрозненных мусульманских организаций, во главе которых порой стоят люди совершенно разных, порой диаметрально противоположных политических взглядов, устремлений и амбиций. Насколько нам известно, ИПР не рассматривает другие исламские движения как своих конкурентов. Тем не менее в ее руководящих органах нет представителей "Союза мусульман России", "Рефаха", "Исламской демократической партии" и т.д. Любопытно и то, что председателем президиума генерального совета партии стал Максуд Садиков, а его брат — членом ее контрольно-ревизионной комиссии. На политическом поле последний впервые заявил о себе как активный участник создания Республиканского отделения исламского движения "Нур" со своей исламо-коммунистической нравственной концепцией. В 1998 году, после убийства муфтия Дагестана Абубакарова, он был одним из организаторов и руководителей Конгресса народов Дагестана, потребовавшего немедленной отставки Госсовета и правительства республики. Наличие в руководящих органах этой партии таких людей говорит о том, что ее цель — создание своего политического "поля" с претензией на власть. Учитывая усиливающиеся PR-акции, активное вовлечение банковского капитала и официального мусульманского духовенства, в это движение могут войти политики, растерявшие свои политические ресурсы, партия сможет консолидироваться в мощную группировку, способную решать в республике политические задачи. О решимости ИПР пополнить свои ряды говорит, в частности, то, что в ее структуре значительное место отводится мечетям городов, поселков и селений. А ведь законодательство республики не позволяет религиозным организациям участвовать в деятельности политических структур.

Использование партией исламской риторики, по нашему мнению, связано не только с поиском опоры для самоидентификации, что является закономерным и перманентным процессом в дагестанском обществе, но и с активностью клерикальных кругов в десекуляризации общественной жизни. Политики пытаются мобилизовать потенциал духовенства и привлечь его в ряды своих сторонников. Создается организация, которая сможет занять нишу между религиозными структурами и обществом, а в перспективе — между религиозными структурами и государством. В тезисной форме политическую позицию ИПР можно сформулировать следующим образом: освобождение общества от еще сохранившихся идеологических химер, отказ от атеистического характера государства, клерикализация политиков, государственная поддержка Духовного управления мусульман Дагестана (ДУМД) и других исламских организаций, восстановление исламской самобытности в государственном строительстве республики.

В связи с этим нельзя не заметить и то, что эта структура задумывается как своего рода альтернатива Коммунистической партии Дагестана, у которой очень высок организационный потенциал. Это единственная политическая организация, имеющая фиксированное членство (она создала подразделения в 44 городах и районах). Ныне в ее рядах насчитывается более 10 тысяч человек. Понимая, насколько прочны позиции коммунистов в республике, организаторы Исламской партии надеются привлечь коммунистический электорат под свои зеленые знамена. Давний конфликт мусульман и коммунистов, а также ряд документов партии не оставляют сомнений в том, что она собирается играть на поле коммунистов. В специальном выпуске газеты "Нур-ул-ислам", посвященном ИПР, по этому поводу весьма откровенно высказывается один из влиятельных в республике шейхов, Саид Афанди. На вопрос: "Нужна ли исламская партия или не нужна?" он отвечает: "Такой вопрос может задать только тот, кто против Исламской партии. Приход Коммунистической партии, ее начало, построение направлено на разрушение ислама. Зная, сколько горя она причинила, почему сегодня мусульмане не должны по своему желанию создавать партию?"

Очевидно, что через поддерживающих ее религиозных деятелей ИПР пытается исламизировать политику, ищет весомый и непоколебимый аргумент в защиту своего права "агитировать" мусульман. Для этого достаточно лишь вписать в свою программу ряд известных идеологических формул: мусульманская культура народов Дагестана, исламская самобытность, традиции, джихад и т.д. Эти идеологические сентенции можно спокойно эксплуатировать, вознамерившись спасти и возродить не только Дагестан, но и всю Россию.

Ислам и демократия

Однако, учитывая, что между исламом как религией и либеральной демократией как основой современного гражданского общества существует достаточно глубокий водораздел, главный вопрос в том, какое общество хотят построить лидеры исламских партий. Конечно, речь не идет о неизбежности открытого противостояния. Тем более что понятие демократии многослойно, в него прекрасно вписываются исламские нормы. Да и в основополагающих текстах ислама нет указаний на специфически "исламскую" форму политического устройства, например халифат или исламскую республику. И все же необходимо иметь в виду, что мусульмане совершенно иначе чувствуют свою ответственность за состояние общества, и корни этой ответственности уходят в религию. "Вы — лучшая общность", написано в Коране (Сура 3, аят 110), и в этом заключен не только религиозный или мистический смысл. В аяте содержится призыв к мусульманам сделать наглядным совершенство коранического слова в реальном воплощении в обществе. Следовательно, его состояние не может оставить верующих равнодушными. Концептуально забота мусульманской общности выражается в постоянных попытках навязать политическим партиям, общественным движениям, оппозиции и даже действующей власти исламистские программы, идущие вразрез прежде всего с гражданским обществом, главная функция которого (в той или иной степени) — расширение пределов свободы, вовлечение населения в процесс социальных изменений, в развитие социальной защиты всех членов общества вне зависимости от их национальности и вероисповедания.

Предвидим упреки оппонентов, которые наверняка скажут: "А вот на Западе происходит деградация и вымирание, у них наркомания, проституция, СПИД, они международные жандармы и т.д.". Конечно, это упрощение проблемы, скорее пропагандистская наживка. Подобного "добра" через край и в мусульманских регионах. Однако западное общество успешно борется со всеми этими напастями. К тому же оно более открыто, публично и все, что в нем происходит, становится известным. О реальном же отношении общества к человеку, о гуманности общества говорят другие факты: показатели детской смертности, продолжительности и уровня жизни, реальных доходов на душу населения. Вот их и нужно сравнивать.

Если же говорить о существе вопроса, то оно вовсе не в этом. Тем более что и на мусульманском Востоке есть экономически развитые страны, в которых, кстати, проживают и самые богатые в мире люди. Фундаментальное различие между исламом и западной демократией проявляется в вопросе о законодательной компетенции. Исламу чуждо представление о суверенитете народа. Право здесь не может осуществляться волей народа, а явлено людям в виде божественного откровения (в Коране или в Сунне) и расписано в фикхе. Поэтому в мусульманских государствах не может быть автономного законодателя, а основная задача исламского общества — применение данного свыше права. Только в не регулируемых шариатом областях (а таковых практически нет) мусульмане могут принимать правовые нормы, но непременно добиваясь их совместимости с законами шариата.

Основной целью такого государства провозглашается закрепление фундаментальных ценностей ислама. Обеспечение общего блага означает прежде всего защиту религии, а самой приоритетной ценностью (в отличие от либеральной демократии, где главное — гражданин и его конкретные права) неизменно называется ислам и исламская умма. Для исламской государственной модели характерно, что власть не обязательно осуществляется избранным правительством: вполне приемлемы монархия, теократия и разные формы диктатуры, возможно наделение самодержавного правителя (короля, султана, халифа, шейха) "сверхъестественными" качествами. Не исключено и то, что правитель такого государства осуществляет и высшие религиозные или духовные функции (аятолла, верховный муфтий). В мусульманской шкале ценностей равенство человека и его права сопряжены с отношением этого человека к исламу, что принципиально не совместимо с реализацией прав каждого гражданина. На уровне индивидуальных религиозных представлений мусульмане декларируют полную свободу. Однако догматичность подобного заявления очевидна: какая может быть свобода, если она ограничена нормами шариата.

В отличие от мусульманского общества, где главным субъектом выступает мечеть, в фундаменте гражданского общества лежит понятие "гражданин", интерпретируемое как главный субъект, активно влияющий на состояние и изменения этого общества. В его рамках человек раскрывается через непосредственное участие во всех общественных процессах, то есть через свою деятельность в общественных организациях, партиях, движениях, СМИ и других институтах. Уровень развития гражданского общества напрямую связан с уровнем развития негосударственных и некоммерческих структур, с их максимальной дистанцированностью и независимостью от государства. Политическое сообщество, в котором мусульманские организации (даже лояльные к власти) монополизируют духовную жизнь, — пример негражданского общества.

Достаточно серьезны расхождения и в вопросах экономики. При разработке любого проекта исламской экономической системы необходимо учитывать по меньшей мере две установки: встречающийся во многих аятах запрет (риба) на взимание ростовщических процентов и приводимая в Коране заповедь о фиксированном закяте (социальном взносе). Запрет создает определенные трудности для функционирования рыночной экономики, поскольку он делает невозможным ростовщичество, взимание процентов и т.д. А в рыночной экономике представление кредитов под определенные проценты — существенный элемент управления, разрешающий направлять капитал туда, где его можно использовать наиболее выгодно. Да и фиксированный социальный налог (закят) не позволяет его регулировать.

Эти основные позиции свидетельствуют о принципиальной несовместимости ислама и либеральной демократии, ислама и гражданского общества и о линии раздела между ними.

Ближневосточные параллели

Экономические и политические реформы осуществляются сегодня во многих странах. Но в мусульманском мире есть нечто такое, что заставляет смотреть на него как на обширную территорию, невосприимчивую к основным мировым тенденциям исторического развития и упорно отторгающую их. Исламский порядок легче всего представить в сочетании с совершенно иными политическими и экономическими системами. Так, в Иордании умирающий король в последнюю минуту изменил завещание и, отодвинув своего брата, назначил преемником сына Абдаллу. В Сирии ставленник военных за 30 лет уничтожил оппозицию и утвердил господство силы. В Египте, с его традициями правления фараонов, у власти также стоит выходец из армии, Хосни Мубарак, а главный лозунг в стране "Мубарак — пожизненный президент". В Африке одним из главных очагов сопротивления демократии, бесспорно, является Судан, где в 1989 году к власти пришли военные, возглавляемые генералом Омаром Баширом, и началось строительство собственной модели исламского общества. В этой стране пытаются создать систему, при которой исламские законы и предписания сочетались бы с их социальной традицией. Демократию, полагают суданцы, необходимо взращивать исключительно на местной почве. По мнению их руководителей, политический плюрализм в стране, в которой проживают около 40 разных племен, крайне нежелателен, так как он привел бы лишь к разделению населения по этническим признакам со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями.

То же можно сказать и о других ближневосточных странах. Всюду речь идет об авторитарных и тоталитарных режимах. Иного тоталитарная, догматическая идеология предложить просто не может. А в качестве протеста здесь растет экстремизм, поскольку сопротивляться тоталитарной идеологии способна лишь более жесткая идеология. Концепция политического устройства общества, предложенная основоположником "исламского экстремизма" египетским идеологом Сейидом Кутбой, гласит, что в мнимых мусульманских обществах только насилием можно установить истинно исламскую власть.

Усиление экстремизма, эрозия политической системы многих стран обусловлены недостатком демократического сознания, преобладанием консервативного, сакрализованного мышления в важнейших сегментах функциональных элит (в партиях, общественных объединениях, силовых ведомствах и т.д.). А попытки изменить ситуацию, перейти разделительную черту встречают очень болезненную реакцию мусульман. Во многих мусульманских государствах преобладают нескрываемые антизападные тенденции. Статистические исследования и наблюдения экспертов позволяют утверждать, что подавляющее большинство мусульман, мягко говоря, не любит Запад и не доверяет ему.

Не потому ли кадры обрушившегося в результате теракта Всемирного торгового центра вызвали у некоторых мусульман чувство удовлетворения: "Наконец-то им кто-то задал жару!"? Усама бен Ладен популярен среди исламистов, ведь они воспринимают его акции как освободительный порыв, наносящий удар по политическому доминированию Запада. Вооруженные конфликты на периферии исламского мира (в Центральной Азии, на Кавказе), скорее всего, обусловлены непосредственным стыком западной и исламской модели. В политическом плане шариатское правление в Кадарской зоне и “ботлихский прорыв" четко обозначили противостояние исламизма и демократии собственно на территории России.

Поскольку наша страна формирует демократическое общество с рыночной экономикой открытого типа, то в сферу перманентного конфликта попадают ее регионы, населенные преимущественно мусульманами: Поволжье, республики Северного Кавказа. В этом смысле в Дагестане решается не только (и не столько) судьба Российской Федерации, ее целостности, но и формируется реальная диспозиция интересов — за и против демократических реформ, за и против гражданского общества. По сути дела, вольно или невольно, но именно эта проблема во многом обуславливает сложность и некоторые особенности экономических и политических реформ на Северном Кавказе.

Выводы

Очевидно, что в этих условиях демократия должна противодействовать достаточно мощному (легальному и нелегальному) конфессиональному сопротивлению. Как показывает опыт стран, переживших волны религиозного протестантизма, демократия может опираться на следующие три принципа.

Первый — эффективное противодействие силам, стремящимся к власти с помощью религиозных лозунгов. Второй — противодействие само по себе не способно достичь результатов, если в стране нет такой институциональной системы, где существует баланс различных светских политических движений, позволяющий в итоге оттеснить религиозное движение, будь то исламское или православное, нейтрализовать возникающие в ее среде политические устремления. Третий — обеспечение плюралистического, дистанцированного от религии, политического процесса и многопартийной системы, несущих в себе возможности становления гражданского общества.


1 См.: Газета "Молодежь Дагестана", 12 декабря 2003.

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL