КАВКАЗ В ПОИСКАХ "СВОЕЙ ЗЕМЛИ". ПРОБЛЕМЫ ЛЕГИТИМНОСТИ И БЕЗОПАСНОСТИ В РЕГИОНЕ

Сергей МАРКЕДОНОВ


Сергей Маркедонов, кандидат исторических наук, заведующий отделом проблем межнациональных отношений Института политического и военного анализа (Москва, Российская Федерация)


"Безопасность" — это слово, имеющее частное и общественное значение. В последние несколько лет в Кавказском регионе произошел коллапс безопасности в обеих сферах"1. С этим мнением эксперта Лондонского института мира и войны Томаса де Ваала трудно не согласиться: понятия "Кавказ" и "конфликты (равно как "Кавказ" и "война", "Кавказ" и "беженцы") словно зарифмованы последним этапом советской и постсоветской истории. Накануне и после распада Советского Союза регион трансформировался в неиссякаемый источник нестабильности не только для России и новых стран Южного Кавказа. В качестве угрозы своей безопасности его рассматривают и государства Евросоюза. Растущее количество мигрантов из национальных кавказских республик в составе России и стран Южного Кавказа (как в свое время рост числа беженцев из районов балканских конфликтов) заставляет страны Европы все более тщательно анализировать процессы в одном из самых нестабильных регионов на постсоветском пространстве не как внешние, а как собственные, то есть внутренние политические факторы. США же, взявшись за роль главного борца с глобальным терроризмом, видят в регионе мощный потенциал для организации новых террористических акций, направленных в том числе и против американских национальных интересов.

При всем расхождении в определении истоков и причин кризисных и конфликтных ситуаций на Северном и Южном Кавказе, а также при разных подходах к их урегулированию, Россия, Евросоюз и США сходятся в одном. Устойчивое экономическое развитие, масштабные инвестиции, взаимовыгодное партнерство и полноценная интеграция кавказских держав — России, Грузии, Армении и Азербайджана — в международное сообщество невозможны без разрешения вооруженных и перешедших пока (?) в "холодную фазу", а также латентных межэтнических конфликтов на территории бывших союзных республик Закавказья и автономных образований РСФСР. В причислении России к государствам Кавказа нет оговорки, равно как и политической претензии на то, что РФ имеет в регионе "особую миссию" и на обоснование ее неоимперского статуса. По своим размерам территория российского Северного Кавказа в два раза превышает независимые государства Южного Кавказа. Но характеристика России как "кавказской державы", разумеется, не ограничивается географией. "Кавказский регион, условные северные границы которого пролегают между низовьями Дона и Волги, а южные (опять-таки условно) — по южным границам трех закавказских республик, представляет собой сложнейший, кипящий внутренними антагонизмами конгломерат несхожих языков, антропологических типов, религий, социальных и политических традиций. И все же в истории народов региона есть множество общих и сквозных тем, позволяющих условно говорить о некоторой культурно-исторической (если угодно, цивилизационной) общности народов, его населяющих"2.

"Большой Кавказ" был, есть и еще долгое время будет единым социально-политическим организмом, несмотря на границы, в свое время волюнтаристски обозначенные большевиками, и новые государственные рубежи, возникшие в результате краха коммунистической империи. Между тем в научной литературе этнополитические процессы в северокавказских субъектах Российской Федерации освещаются отдельно от аналогичных проблем в постсоветских государствах Южного Кавказа. Однако ряд серьезных этнополитических противостояний на территории Юга России тесно связан с конфликтами в бывших советских республиках Закавказья, и наоборот (грузино-осетинский и осетино-ингушский конфликты, грузино-абхазское противостояние и "чеченский вопрос", армяно-азербайджанский конфликт и проблема взаимоотношений "коренного населения" Кубани и Ставрополья с мигрантами — армянами и азербайджанцами). Российский Северный Кавказ и государства Южного Кавказа связаны не только конфликтами. Их объединяют проблемы "разделенных народов" (лезгины, осетины, аварцы) и незаконно репрессированных этносов (турки-месхетинцы).

Армяно-азербайджанское противоборство из-за Нагорного Карабаха привело к значительному перемещению армянских и азербайджанских беженцев на территорию Краснодарского и Ставропольского краев РФ. По официальным данным, с 1989-го по 2001 год количество армян в Краснодарском крае увеличилось на 42,52% (на 244 783 чел., т.е 3,7% его национального состава)3. Сегодня армяне — это 12% от числа жителей Туапсе, 15% — Сочи и 38% — Адлера4. Таким образом, "армянский вопрос" стал на Кубани одним из важнейших общественно-политических факторов, а антиармянская риторика — одним из способов политической легитимации краевой элиты, списывающей собственные просчеты и ошибки на чужаков-мигрантов. Грузино-осетинское противоборство привело к потоку беженцев из бывшей Юго-Осетинской автономии в соседнюю Северную Осетию. Их "обустройство" в "братской республике" было обеспечено (среди прочего) вытеснением из Пригородного района ингушей. Грузино-абхазский конфликт способствовал консолидации адыгских национальных движений в Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии, Адыгее, а также активизации Конфедерации народов Кавказа, сыгравшей свою роль в грузино-абхазском противостоянии. Решение "чеченского вопроса" не в последнюю очередь зависит от успешного урегулирования ситуации в Панкисском ущелье5.

Но, пожалуй, наиболее показательная общекавказская проблема — турки-месхетинцы. Этот народ в 1944 году депортировали из двух районов Грузии — Джавахетии и Аджарии — в республики Средней Азии. После неудачных попыток их репатриации, предпринятых в 1980-е годы, обустройства в центральной России, а также в результате трагических событий 1989 года в Ферганской долине около 70—75% всех турок-месхетинцев обосновались на территории российского Северного Кавказа6. По словам председателя их общины в Сальском районе Ростовской области Вахита Асланова, края и области Юга России "больше всего подходили нам по климатическим условиям. Здесь мы могли заниматься делом, которое хорошо знали, — овощеводством. Местное население встретило нас неплохо"7. Вместе с тем опасность изменения этнодемографической ситуации в "русских регионах" Кавказа, занятие иноэтничными мигрантами потенциально конфликтных (минимум, конкурентных) социальных ниш (рынки и некоторые другие сферы бизнеса, криминал) придали изначально позитивному (или, по крайней мере, нейтральному) восприятию этих мигрантов оттенок настороженности, даже враждебности к ним со стороны местного населения.

Эта позиция была вербализована региональными властями краев и областей Юга России. На совещании по проблемам миграции (Абинск, 18 марта 2002 г.) с участием чиновников краевого и районного уровней (Абинский район — место компактного проживания турок-месхетинцев) губернатор Краснодарского края А. Ткачев заявил: "Мы должны защитить нашу землю и коренное население… Это казачья земля, и все должны знать это. Здесь наши правила игры"8. Инициативу Ткачева по "очищению" своей территории поддержали и в Ростовской области. "Ростовской области грозит смертельная опасность. И эта опасность заключается в нарушении на Дону этнического баланса. Неконтролируемая миграция при попустительстве властей лавиной захлестнула Ростовскую область, донская земля может повторить судьбу югославского Косова", — говорилось в заявлении Всевеликого Войска Донского, обнародованном вскоре после ткачевских инициатив9.

Что же касается Грузии, то при вступлении в Совет Европы (1999 г.) она взяла обязательства по репатриации турок-месхетинцев. Однако их возвращение в Самцхе-Джавахети представляется проблематичным по двум причинам. Во-первых, на этой территории проживает значительное количество армян, слабо интегрированных в грузинский социум и крайне негативно относящихся к самой идее возвращения турок-месхетинцев (учитывая и историческую память о геноциде 1915 г.). Во-вторых, наряду с возможным (в случае полномасштабной репатриации) армяно-турецким конфликтом, вероятными кажутся грузино-армянский конфликт и грузино-турецкое противостояние (принимая во внимание неинтегрированность турок в современное грузинское общество)10.

Таким образом, очевидно, что искусственное разделение этнополитических проблем российского Северного Кавказа и независимых государств Южного Кавказа не способствует адекватному пониманию вызовов региональной безопасности и стабильности. Стабильность на российском Кавказе (а это 10 субъектов Федерации) немыслима и неотделима от стабильности в соседней Грузии, да и на всем Южном Кавказе. Более того, общекавказские проблемы можно разрешить только на основе многостороннего диалога и совместных усилий по обе стороны Кавказского хребта. Но для этого необходимо четко и адекватно понять причины, породившие межэтнические противоборства.

На наш взгляд, для поиска ответа на главный вызов политической стабильности и безопасности в регионе необходимо правильно диагностировать эту страшную болезнь, без лечения которой говорить о каком-либо бизнес-плане нецелесообразно. Однако речь идет не об экономике вообще. Ведь можно рассматривать как предпринимательскую деятельность даже работорговлю в независимой Ичкерии, трансграничный наркотрафик, продажу оружия, а также многочисленные незаконные теневые схемы. Мы подразумеваем развитие на Кавказе открытой экономики, которая основывается не на архаичных институтах и представлениях о праве и деловой активности. Поэтому, по нашему мнению, необходимо достоверно, базируясь на юридически безупречных формулах международного права, статьях Устава ООН и т.п., определить межэтническую нетерпимость и конфликтность. Эту диагностику ни в коем случае нельзя ограничивать модными ныне геополитическими изысками и "геолого-минералогическими" прогнозами по поводу очередного добытого барреля нефти на шельфе Каспийского моря (как будто до эпохи борьбы за нефть и прочие ресурсы Кавказ был оазисом мира и процветания).

Для определения первопричин нынешнего масштабного межэтнического противостояния в регионе нужны нетрадиционные подходы, выходящие за рамки сугубо правовых размышлений и юридической казуистики, равно как и не втиснутые в прокрустово ложе социально-экономических конструкций. Здесь следует учитывать многочисленные иррациональные факторы, которые порой трудно определить и четко разложить по полочкам. Если бы все сводилось к ресурсам и финансам (с их последующим правовым закреплением), то в том же Нагорном Карабахе было бы легко реализовать план американского ученого Пола Гобла по обмену территориями, в результате чего между Нахичеванью (анклавной территорией под азербайджанской юрисдикцией) и остальным Азербайджаном образовался бы коридор. Это было бы достигнуто путем передачи Азербайджану части армянской территории, а взамен Армения получила бы часть Нагорного Карабаха, населенную армянами. И все это предполагалось снабдить щедрыми заокеанскими и европейскими инвестициями, то есть достижение мира международное сообщество было готово оплатить по самому большому счету. Но план Гобла остался на бумаге, так как натолкнулся на совершенно иррациональный, с точки зрения западного человека, аргумент11: передавать "свою землю" противнику нельзя. Сделать это означает лишь одно — перестать быть представителем своего народа (этноса). И против этого аргумента не пройдет даже самый блестящий бизнес-план, рассчитанная на годы инвестиционная активность и самая безупречная правовая конструкция.

Проблема в том, что за период многовекового исторического развития у всех народов Кавказа сложилось свое понимание этнической идентичности, существенно отличающееся и от "немецкой" концепции нации (по крови), и от "французской" (по гражданству). Основное в "кавказской" идентичности — "своя" земля. Родная земля здесь рассматривается как святыня, как нечто совершенно независимое от ее экономической или геополитической ценности. Руководству Абхазии предлагается план возвращения грузинских беженцев в Гальский район, где они составляют подавляющее большинство. Однако это руководство выдвигает контраргумент о древней абхазской Самурзакани, где большинство было этнически абхазским. Ту же абхазскую элиту обвиняют в этнической чистке, которой в 1993 году подверглось более 200 тыс. грузин (численное большинство республики), а в ответ представляют таблицы, из которых следует, что к началу вооруженного конфликта (1992 г.) грузины оказались большинством в результате "грузинизации" абхазской территории, проводимой руководством Грузинской ССР. Напротив, грузинскую сторону спрашивают об обоснованности силового подхода к разрешению абхазской проблемы, а самый распространенный ответ на него имеет приблизительно такую систему аргументации: это земля, принадлежащая Грузии, никто, кроме нее, не имеет права устанавливать здесь свои порядки. Получается замкнутый круг.

Что же касается Карабаха, то армянская сторона говорит о более древнем своем появлении на его территории, а азербайджанская — о государственности своих соплеменников на этой же земле (Иреванское, Нахчыванское, Карабахское ханства). В осетино-ингушском конфликте ингуши настаивают на территориальной реабилитации, обосновывая свои доводы соответствующими статьями закона "О реабилитации репрессированных народов" (рассматривая часть Пригородного района Северной Осетии как "свою" этническую территорию, как "колыбель ингушского народа"), а осетины не готовы поступиться ни метром "своей территории"12.

Вместе с тем концепт "своя территория" не является прерогативой исключительно неславянских этносов. Если говорить о так называемых "русских регионах" Кавказа (Ростовская область, Краснодарский и Ставропольский края), то их жители, как правило, воспринимают эту территорию как "свою землю", как российский форпост, то есть как завоеванную у враждебного окружения, а затем освоенную и интегрированную в состав России. (Выше мы уже приводили характерные для подобного подхода высказывания первых лиц ростовского и краснодарского истеблишмента.) Применительно к политическим региональным элитам и к массовым стереотипам можно говорить о комплексе "settler state", то есть "пограничного" "защитного" ("охранительного") сознания ("border mentality")13. Отсюда и ксенофобия (мигрантофобия), и стремление закрепить в основных законах (уставах) регионов тезис о казачестве как "коренном населении", и перенос стереотипов из прошлого в актуальный политический контекст.

При таком подходе конфликтующие стороны всегда будут воспринимать общественно-политические "картинки" мира непересекающимися (параллельными) прямыми. Для грузин борьба за Южную Осетию будет защитой грузинского Самачабло, а для осетин — борьбой против "малой империи". Армянская "историософия" будет "брать план" Сумгаита и Баку, а азербайджанская — ограничится панорамой Ходжаллы. Грузинская сторона будет помнить лишь этническую чистку 1993 года, а абхазы — насильственную грузинизацию и вторжение войск Госсовета Грузии (август 1992 г.). Осетинская сторона будет говорить об агрессии со стороны Ингушетии (октябрь 1992 г.), а ингушская — педалировать тему 70 тыс. беженцев из Пригородного района. При обращении к "армянской" или "турецкой" теме кубанская или донская региональные элиты будут говорить об угрозе "второго Косова", а мигранты — игнорировать общественные установки "коренного населения" и отдавать приоритет обычному праву перед государственным. Подобная "картинка" похожа на просмотр киноленты с купюрами. Только каждая сторона делает свои купюры, не учитывая изъятия своих визави.

"Своя земля" как идеологический концепт предполагает приоритет этнической коллективной собственности. Только этнос может выступать ее верховным собственником и распорядителем. Но (в отличие от обоснования собственности в гражданском праве) право на "свою землю" трактуется произвольно, на основе исторического "презентизма", без учета реальных фактов прошлого. То, что последовательная реализация принципа jus primae occupationis в конечном счете обесценивает сам концепт "своей земли", в сознании лидеров национальных движений на Кавказе не является логическим противоречием. Однако если следовать такой логике, то у греков не меньше прав на Абхазию, чем у абхазов и грузин, а удин можно признать "заинтересованной стороной" в защите "своего" Карабаха. В конце 1980-х годов, после "большого провала" коммунистического проекта (его идеологии и практики) и последовавшей за ним политической либерализации, образовался идеологический вакуум. На Северном и Южном Кавказе он был немедленно заполнен привычным, но придавленным большевистским прессом, концептом "своей земли". Этот принцип стал главным лозунгом этнонационалистических движений, пришедших к власти на смену республиканским коммунистическим элитам. В государственных новообразованиях Южного Кавказа и республиках Северного Кавказа в составе России власть легитимизировалась на основе "принципа крови", именно под лозунгом создания "своих" государств (субъектов Федерации), выражающих интересы "своей" земли.

Следование этому принципу заложило мину замедленного действия под легитимность новых государств и национальных образований. При этом под легитимностью следует, на наш взгляд, понимать не только восприятие власти как законной, но и как власти, выражающей интересы граждан. "Одна нация (этнически понимаемая) — одно государство" — не самый лучший подход для обеспечения легитимности власти в странах с полиэтничным и поликонфессиональным населением и с многочисленными образами "своих земель". Государство, построенное по принципу "Грузия для грузин", окажется чужим и нелегитимным для осетин, абхазов и армян (Джавахетия), а "Азербайджан для азербайджанцев" никогда не станет приемлемым для армянской общины. Очевидно также, что Адыгея, рассматриваемая как результат волеизъявления "коренного народа", не будет "своей" для русских, составляющих свыше 60% населения этой республики.

Следствием кризиса легитимности на Кавказе стало не только появление государств слабых, недееспособных, а потому представляющих угрозу для региональной и международной безопасности. Три независимых государства Южного Кавказа, переживающих кризис легитимности, признаны мировым сообществом. Однако за последние 12 лет на Кавказе появилось и три непризнанных образования: Нагорный Карабах, Абхазия и Южная Осетия. По мнению британского эксперта Томаса де Ваала, "должно быть, это мировой рекорд, и не имеет смысла рассматривать это как временное явление, которое исчезнет само по себе"14. Эти образования успели обзавестись многими атрибутами государственности: госсимволикой, правительством и парламентом, бюджетом, армией, полицией и структурами безопасности, разработали основы национальной идеологии. Однако самопровозглашенные государства нельзя рассматривать как государства в полном смысле этого слова, тем более — вести речь об их легитимности. По словам того же Томаса де Ваала, "не следует забывать, что эти образования утвердились как самоуправляющиеся единицы, только избавившись от больших сообществ…"15 А претензии на легитимность самопровозглашенных структур также основывались на апелляциях к "своей земле". Родившись в результате "бегства" от нелегитимности признанных образований Южного Кавказа, непризнанные государства сами оказались в той же ловушке. Круг замкнулся.

Если же говорить о национальных республиках в составе России, то последствия реализации концепта "своей земли" не были столь разрушительными по своим масштабам (за исключением Чечни). Тем не менее тенденции этнической гомогенизации в северокавказских субъектах Федерации весьма опасны. Так, по мнению владикавказского исследователя А. Дзадзиева, можно говорить о "моноэтнизации Дагестана", поскольку численность его коренных народов в общем количестве населения республики увеличилась с 80 до 85% (за межпереписной период 1989—2002 гг.), а количество русских сократилось с 9 до 5%, представителей других этносов — с 11 до 10%. Удельный вес титульных этносов в численности населения Северной Осетии и Кабардино-Балкарии вырос в 1989—2002 годах соответственно с 53 до 60% и с 58 до 65%, в Адыгее и Карачаево-Черкесии — с 22 до 24% и с 51 до 57%. Доля же русских в этих четырех республиках уменьшилась соответственно с 29,9 до 23,4%, с 32 до 27,2%, с 68 до 65,8%, с 42,4 до 35,8%16. Если же говорить о Чечне, то процесс ее этнической гомогенизации иначе как "исходом" русского населения назвать нельзя. По данным последней Всесоюзной переписи 1989 года, в Чечено-Ингушской АССР проживало 294 тыс. русских. Число же русских беженцев из "мятежной республики" определяется в 220 тыс. человек. К последствиям "суверенизации" Чечни следует добавить и гибель 21 тыс. русских (без учета погибших в период боевых действий)17.

Можно ли разорвать этот порочный круг? Было бы серьезной ошибкой трактовать ожидания признанных и непризнанных образований на Юге Кавказа, а также национальных образований на Северном Кавказе исключительно как утопии. За этими утопиями стоит тысячелетний исторический опыт. В условиях обретения политической свободы кавказские социумы принялись спасать самое дорогое (с их точки зрения) — свою этническую идентичность, не связывая этот процесс с разрушением чужой идентичности. Защита своих прав стала нарушением прав чужих, "не наших". Но, признав данный тезис, не следует впадать и в другую крайность — в признание культурологической "инаковости", "уникальности" кавказской цивилизации, ментальности и т.п. Если бы эта "уникальность" получала импульсы в замкнутом географическом (геополитическом) пространстве, то можно было бы признать это самое пространство особой этнографической территорией. Но в условиях глобализации вызовы, идущие с Кавказа, затрагивают не только интересы такой кавказской державы, как Россия (напомним, что территория Северного Кавказа в два раза больше Закавказья), но и стран Европы, и США. Отсюда и необходимость международной кооперации ведущих государств мира в обеспечении легитимности на Юге Кавказа. Однако очевидно, что лишь финансовой поддержкой "мирного процесса" данную задачу не решить. Это показали такие не менее "проблемные" регионы, как Балканы и Ближний Восток.

Защитники "своей земли" охотно "осваивают" средства, выделяемые на защиту мира и прогресса, для продолжения борьбы за этническую чистоту. Поэтому, на наш взгляд, речь должна идти о масштабной идеологической (интеллектуальной) работе, рассчитанной на годы и десятилетия и нацеленной на изменение самих основ представлений о нации, этносе, их правах и взаимоотношениях. По сути, речь идет о масштабной культурной трансформации в политическом и социальном сознании кавказских народов. "Видимо, историческая справедливость все же имеет свои пределы. Иногда попытки вернуться к прошлому становятся актом исторической несправедливости по отношению к настоящему", — считает профессор Украинского национального института стратегических исследований Б. Парахонский18. Эту истину должны понять и принять лидеры как признанных, так и непризнанных государственных образований на Юге Кавказа. Если же говорить о Северном Кавказе, то перед российским государством стоит такая важнейшая задача, как формирование российской гражданской нации, которая могла бы стать интеграционной формой для разных этносов Федерации. Через 10 лет после принятия Основного закона страны необходимо, наконец, наполнить конституционную формулу "многонациональный народ РФ" реальным смыслом и содержанием, а также начать деэтнизацию политики и деэтатизацию этничности. Последняя мера отнюдь не сводится лишь к таким бюрократическим экзерсисам, как укрупнение регионов или "губернизация". Главное — перестать (через принятие пакета законов) рассматривать этнически сконструированные образования как политический результат волеизъявления того или иного этноса и отказаться от разделения населения на "коренное", "титульное" и "пришлое".

Историю нужно оставить кабинетным ученым и вывести ее из актуального политического процесса. Упрощенчество и сведение проблемы урегулирования на Кавказе к нефти и "обмену территориями" не предотвратит угроз международной безопасности и стабильности, исходящих с Кавказских гор.


1 Де Ваал Т. Угрозы безопасности на Южном Кавказе // Вестник Европы, 2002, № 7—8. С. 35.
2 Рашковский Е.Б. "Кавказский меловой круг": трагические судьбы региона // Pro et contra, 2002, T. 7, № 3. С. 164.
3 См.: Ракачев В.Н. Толерантность и комплементарность в межэтнических отношениях (на примере Краснодарского края). В кн.: Толерантность и поликультурное общество. М., 2003. С. 99. См. также: Храмчихин А.А. Русские регионы Северного Кавказа: политическая ситуация, внутренние проблемы, взаимоотношения с федеральным Центром. В кн.: Социально-политическая ситуация на Кавказе: история, современность, перспективы. М., 2001. С. 121.
4 См.: Рязанцев С.В. Современный демографический и миграционный портрет Северного Кавказа. Ставрополь. 2003. С. 125.
5 См.: Маркедонов С.М. "Грузинский парадокс" в российской политике // Международные процессы, 2003, № 1. С. 118.
6 См.: Рязанцев С.В. Указ. соч. С. 134.
7 Бондаренко М. На Дону говорят по-турецки // Независимая газета, 16 сентября 2002.
8 The Situation of Meskhetian Turks in Krasnodar krai of the Russian Federation. The report prepared by Russian net against Racial discrimination // School of Peace, October 2002, No. 10 (20).
9 См.: Бураков И. На Дону знают, кто во всем виноват // Время новостей, 17 апреля 2002.
10 Об этнополитической ситуации в Самцхе-Джавахети см.: Новикова Г.В., Дашко В.И. Самцхе-Джавахети: в эпицентре интересов. В кн.: Грузия: проблемы и перспективы развития. М., 2002. Т. 2. С. 229—255.
11 См.: Коппитерс Б. Федерализм и конфликт на Кавказе // Рабочие материалы Московского центра Карнеги (Москва), 2002, № 2. С. 8—9.
12 На территории Пригородного района располагается село Тарское (Ангушт), от названия которого был образован этноним "ингуши". Проблема Пригородного района нашла отражение и в Основном законе Республики Ингушетия (ст. 11.).
13 Bassin M. Tutner, Solov’ev and the "Frontier Hypothesis": The Nationalist Significance of Open Spaces // Journal of Modern History, 1999, Vol. 65, No. 3; Rieber A. Changing Concepts and Constructions of Frontiers: A Comparative Historical Approach // Ab imperio, 2003, No. 1.
14 Де Ваал Т. Указ. соч. С. 38.
15 Там же.
16 См.: Дзадзиев А.Б. Динамика численности и этнического состава населения республик Северного Кавказа в межпереписной период 1989—2002 годов // Бюллетень Владикавказского института управления (Владикавказ), 2003, № 10. С. 148.
17 См.: Маркедонов С.М. Чечня. Война как мир и мир как война // Ab imperio, 2001, № 4. К сожалению, проблема русского населения Чечни системно не исследована и была проигнорирована российской государственной властью в период подготовки и проведения референдума по Основному закону республики (декабрь 2002 — март 2003 гг.).
18 Цит. по: [www.politcom.ru/2003/pvz140.php].

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL