КОНФЛИКТНЫЙ ПОТЕНЦИАЛ МЕЖЭТНИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ

Михаил САВВА


Михаил Савва, доктор политических наук, профессор кафедры связей с общественностью и социальных коммуникаций Кубанского государственного университета (Краснодар, Российская Федерация)


Этнические конфликты в России становятся более локальными и специфичными, но по-прежнему они — актуальная проблема, во многом характеризующая российское общество. Несмотря на это, проблематика таких противостояний относится к наиболее запущенным в методологическом отношении научным темам. Именно для этноконфликтологии характерен наибольший разброс мнений по поводу основных понятий — этнического конфликта и его производных, к которым относятся конфликтный потенциал и напряженность межэтнических отношений. Данный вопрос нельзя считать чисто академическим, поскольку от понимания этнического конфликта зависит его интерпретация практиками, в том числе сотрудниками правоохранительных органов, журналистами. В связи с этим автор считает необходимым определить свое понимание этнического конфликта и нескольких производных понятий.

Под этническим конфликтом мы будем понимать разновидность социального противостояния, в котором хотя бы одна сторона определяет себя как этническую общность. Впервые этот подход в отечественной науке отметил В.А. Тишков: "Под ним (этническим конфликтом. — М.С.) мы имеем в виду организованные политические действия, общественные движения, массовые беспорядки, сепаратистские выступления и даже гражданские войны, в которых противостояние проходит по линии этнической общности"1. Такой взгляд радикально отличается от подхода, широко распространенного в правоохранительных органах Северного Кавказа (вероятно, и России в целом), считающих этническим конфликтом только ситуации, в которых враждебные действия изначально планировались как этнически ориентированные (то есть объект выбран по признаку его этнической принадлежности). В англо-американской науке и практике такие события называют преступлениями на почве ненависти. Слабая сторона "милицейского" подхода к пониманию этнического противостояния заключается в том, что он не способен объяснить механизмы развития таких конфликтов, которые могут начаться с драки молодежи на дискотеке, а завершиться широкомасштабными этническими погромами. Основываясь на таком подходе, исследователи ограничивают свои возможности прогнозировать межэтнические столкновения. В то же время "милицейский" вариант их определения (в совокупности с некачественной статистикой преступности) маскируют реальный уровень конфликтности межэтнических отношений. Для отнесения события к категории конфликта необходимо, по мнению автора, чтобы в ходе происходящих действий был нанесен измеряемый ущерб его участникам. Когда же ущерб не нанесен, то можно говорить лишь о разных уровнях напряженности межэтнических отношений.

Под конфликтным потенциалом автор понимает возможность возникновения и развития этнического противостояния на какой-либо территории в заданный период времени. Этот потенциал включает в себя довольно сложную систему элементов, в которой главную роль играют не объективные условия (например, уровень экономического развития), а феномены общественного сознания. Конфликтный потенциал показывает, насколько быстро растет уровень напряженности и насколько легко она переходит во враждебные действия. На территориях с разным конфликтным потенциалом одно и то же событие приводит к различным последствиям. Оценка этого потенциала — важнейший элемент прогноза будущих конфликтов.

Учитывая большое количество определений такого региона, как Северный Кавказ, мы будем рассматривать его как территорию, включающую ряд республик в составе России: Адыгею, Дагестан, Ингушетию, Кабардино-Балкарию, Карачаево-Черкесию, Северную Осетию-Аланию, Чечню, а также Краснодарский и Ставропольский края и Ростовскую область. Главный фактор выделения данной территории — не столько плотность экономических контактов, сколько определенная общей историей близость социально-культурных характеристик населения. Необходимо сделать оговорку по поводу принадлежности к Северному Кавказу Ростовской области: по своим социокультурным характеристикам она наименее "северокавказский" субъект РФ, однако в Ростове-на-Дону находится административный центр Южного федерального округа. Этим, а также традицией советского периода вызвано то, что Ростовская область относится к данному региону.

Информационные сводки практически ежедневно подтверждают остроту конфликтной ситуации на Северном Кавказе. Вне всякого сомнения, он лидер среди всех регионов России по количеству межнациональных конфликтов. Их острота и частотность делают Северный Кавказ модельным для нашей страны при исследовании конфликтного этнического взаимодействия.

На том же уровне обыденного сознания есть понимание, что конфликтный потенциал региона значителен. Однако такого понимания недостаточно для анализа, прогноза и планирования эффективной деятельности. Поставим три главных вопроса. Каким образом этот потенциал оценивался? Какие основные результаты получены? Какое влияние эти результаты оказали на социальную практику, в том числе на деятельность органов государственной власти?

По авторитетному мнению Е.И. Степанова, "методы исследования напряжений и конфликтов должны быть прежде всего ориентированы на фиксацию проявлений конфликтности на уровне сознания и на выяснение параметров включенности в напряженные, конфликтные взаимодействия. Выяснение параметров включенности в напряженные, конфликтные взаимодействия предполагает: сбор и анализ статистических данных о конфликтах; контент-анализ материалов СМИ; наблюдение за поведением участников конфликтов; уточнение (нюансировку) экспертных оценок противостояний в рамках фокус-группового метода; конфликтологическую переработку социологической информации, вторичный анализ эмпирических данных; конфликтологическое картографирование"2.

Наиболее часто для оценки конфликтного потенциала в регионе используют наиболее традиционный для отечественной социологии метод — массовый социологический опрос в форме анкетирования или интервью. Основная часть подобных опросов носила локальный характер и проходила на территории одного субъекта Федерации (республики, края, области). Самым большим исключением из этого правила стал опрос 4 500 человек, проведенный в 1995 году под руководством Е.В. Крицкого с участием автора данной статьи на территории 10 субъектов РФ. Эта работа была организована при содействии Министерства РФ по делам национальностей и федерации в рамках проекта "Чеченский кризис в массовом сознании населения Северного Кавказа". Данное исследование стало показательным примером "прифронтовой социологии", поскольку проводилось в том числе в Чеченской республике и в соседней Ингушетии в период активных боевых действий в ЧР. Многие последующие исследования основывались на методической базе этого опроса, что рационально, поскольку позволяет оценить динамику социальных процессов, приняв за точку отсчета 1995 год.

Массовые опросы позволяют собрать большой объем эмпирического материала, но не обеспечивают глубину полученной информации по наиболее важным направлениям исследования. Некоторые аспекты напряженности чрезвычайно трудно выразить на языке статистики, например, все то, что связано с мотивацией. Поэтому в 2001 году в рамках исследования "Юг России — регион национального согласия и мира" Южный региональный ресурсный центр (ЮРРЦ) провел опрос 1 000 респондентов на территории четырех субъектов Федерации, дополненный серией из восьми фокус-групповых исследований (коллективных глубинных интервью) в двух городах. В Краснодаре в эти фокус-группы были включены руководители национальных общественных объединений, входящих в состав Центра национальных культур Кубани; славянская молодежь 18—25 лет; славяне в возрасте 30—55 лет; армяне 30—55 лет. В Майкопе в фокус-группах были представлены женщины-славянки 30—55 лет; мужчины-славяне 30—55 лет; женщины-адыгейки 30—55 лет; смешанная группа русской и адыгейской молодежи. Сочетание массового опроса и фокус-групп позволило изучить конфликтный потенциал на значительной территории и в то же время рассмотреть такие важные аспекты конфликтного потенциала, как причины тревожности и мотивацию представителей разных этнических и социальных общностей.

Важный метод исследования конфликтного потенциала — анализ текстов, причем наиболее значим анализ текстов органов власти и материалов СМИ. Так, в 2002 году автор этих строк исследовал более 300 публикаций газет Краснодарского края по темам "межэтнические отношения" и "миграция" за 1989—2002 годы. Основной вывод: некоторые публикации в краевой прессе способствуют усилению негативных стереотипов этнических "чужаков". При этом интолерантность написавших эти материалы скорее привычка, возникшая на основе многолетнего взаимодействия власти и СМИ, нежели личная установка многих журналистов3.

На примере свидетельств о погромах в Северском районе Краснодарского края в декабре 2002 года некоторые исследователи, в частности И.В. Батыков и М.В. Савва, описали поведение людей в конфликтных ситуациях4.

Особо важны материалы по изучению взаимоотношений старожильческого населения и этнических меньшинств, относительно недавно появившихся в регионе в результате межнациональных противостояний, проходивших на территории Советского Союза в последние годы его существования. Наиболее высокий уровень конфликтности характерен для представителей таких "новых диаспор" и радикально настроенных групп местного населения. К "новым диаспорам" на Северном Кавказе относятся в первую очередь турки-месхетинцы и курды. По заказу администрации Краснодарского края в 2003 году сотрудники отделения социологии Кубанского государственного университета провели обследование среди турок-месхетинцев края. При этом была использована своеобразная методика опроса глав 1 688 семей, представляющих 8 524 человека5.

Учитывая количественные параметры армянской диаспоры и ее значительное влияние на социально-экономическую ситуацию в регионе, проводятся эпизодические исследования разных аспектов жизни армян Северного Кавказа6.

Предпринимаются первые попытки этнологического и конфликтологического картографирования. В журнале Краснодарского края "Люди года" № 6 (11) за 2003 год опубликован первый вариант карты этнических конфликтов на территории этого края в 1989—2002 годы7. В Ставропольском крае разрабатывается его этническая карта, создается инструмент мониторинга этнодемографических и миграционных процессов на основе ГИС-технологий8.

Применение при оценке конфликтного потенциала в регионе в рамках одного исследовательского подхода нескольких методов повышает качество этой работы. К сожалению, автору не известны исследования в регионе, в которых в рамках единой методики использовано более двух-трех методов анализа конфликтного потенциала. За последние годы не проводятся исследования общерегионального масштаба, которые позволили бы сделать сравнительный анализ результатов по нескольким северокавказским субъектам РФ. Серьезнейшей проблемой остается представительность материалов массовых социологических опросов, особенно на территориях с высоким уровнем вооруженного насилия (Чечня, Ингушетия, Дагестан). Можно сделать общий вывод о том, что в настоящее время проведенные в регионе исследования не дают надежных оснований для прогноза этнических конфликтов даже на краткосрочную перспективу. По мнению автора, основанному на результатах этноконфликтологического картографирования Краснодарского края, этнические конфликты в регионе в течение нескольких последних лет теряют масштабность, то есть становятся меньшими по количеству участников и территории охвата. Однако они, оставаясь достаточно частыми, оказываются все более уникальными по своим причинам и проявлениям. Это создает новые трудности в прогнозировании конфликтов и ставит вопрос об адекватности применяемых ныне методик исследования межнациональных противостояний. Можно сказать, что традиционный инструментарий исследований уже не отвечает требованиям новой ситуации.

В то же время полученные за несколько лет результаты позволили сформулировать ряд выводов о факторах конфликтного потенциала межэтнических отношений региона.

Высокий уровень этнической мозаичности населения. Он в сотни раз выше, чем в центральной России (значение индекса этнической мозаичности по региону — не менее 0,3 по сравнению с 0,003 в центральных субъектах Федерации). Данный индекс показывает, как часто представители разных этносов общаются друг с другом. В нашем регионе они живут на одной территории, вступают в контакты, в том числе в ситуации конкуренции за рабочие места или ресурсы. Высокий уровень этнической мозаичности сам по себе не предполагает обязательность конфликта, но он выступает его объективной предпосылкой — в моноэтничной среде этнический конфликт невозможен. К сожалению, еще не обработаны, следовательно, исследователям пока недоступны материалы переписи населения России, характеризующие этнический состав населения Северного Кавказа. Включение этих данных в научный анализ позволит выявить динамику этнической мозаичности в регионе за период 1989—2002 годов.

Внешняя миграция на территорию Юга России. Значительная часть мигрантов, поселившихся в России (как вынужденных, так и экономических), выбрала в качестве места пребывания Ставропольский и Краснодарский края, Ростовскую область. Необходимо особо отметить, что этническая структура миграционного потока примерно соответствует национальным пропорциям населения региона. Так, по данным Краснодарского краевого комитета государственной статистики, среди прибывших в край в 2002 году русские составили 80,7%, армяне — 5,9%, украинцы — 5,8%, татары и белорусы — по 0,8%9. По состоянию на 1 января 2002 года русские составляли около 85% населения края, армяне — 4,9%10. Если брать за точку отсчета 1989 год, то именно миграция привела к формированию в регионе достаточно крупных диаспор народов, которые ранее здесь были представлены всего десятками или сотнями человек (турки-месхетинцы, курды). При отсутствии целенаправленной интеграционной политики существенные различия в культуре (в том числе в системе ценностей), в структуре накопления и потребления новых мигрантов и местных старожилов приводят к возникновению напряженности. Известны случаи "капсулирования" мигрантских диаспор, когда группа переселенцев замыкается в себе, резко ограничивая контакты вне общины и враждебно воспринимая старожилов. В таких случаях нормальное взаимодействие между мигрантами и старожилами нарушается, резко увеличивается вероятность внезапного (на первый взгляд) конфликта с применением насилия, что снижает уровень безопасности обеих сторон. В современной науке даже возник и активно используется термин "мигрантофобия"11. Необходимо отметить, что за 10 лет миграционный прирост по региону значительно снизился. Так, в 1992 году в Краснодарском крае он составлял более 90 тыс. чел., а в 2003-м — около 12 тыс.12 Однако не только общественное мнение (в результате управления им средствами массовой информации), но и сами органы государственной власти, а также местного самоуправления по-прежнему рассматривают внешнюю миграцию в качестве главного конфликтогенного фактора.

На Северном Кавказе сложились устойчивые мифологизированные представления о миграции. Первая мифологема: в результате информационной политики органов государственной власти здешних субъектов Федерации в общественном мнении сформировались устойчивые представления о миграции как об одной из острейших региональных проблем (в этом отношении необходимо выделить Краснодарский край во время губернаторства Н.И. Кондратенко, особенно в 1996—2000 гг.). Обществу представляли мигрантов как весьма многочисленную, однородную и агрессивную группу, которая способствует снижению уровня жизни давно обосновавшегося здесь населения. Подобные представления бытуют и сегодня, причем вне связи с реальным положением дел. Даже самый простой анализ социальной статистики свидетельствует, что пик миграции миновал. В то же время естественная убыль населения Кубани, как и всей России, значительна. Аналогичная тенденция наблюдается и в других центрах притяжения мигрантов. Однако общественное мнение это проигнорировало. Анализ публикаций СМИ и заявлений представителей краевой власти подтверждает, что политическая элита Кубани еще живет представлениями о миграции, возникшими 8—10 лет назад, то есть на гребне миграционной волны, в условиях распада СССР и общественного разлада в самой России. Идея пагубности миграции, возникшая в тот сложный период, успела стать мифологизированным стереотипом — устойчивым, схематизированным, эмоциональным и далеким от реальности представлением.

Значительная часть поселившихся на Северном Кавказе в последние годы рассматривает регион как место своего постоянного проживания. В отношении этих лиц меры по сокращению миграции действовать уже не могут. На краевом уровне они были своевременны в начале 1990-х годов, когда миграция действительно была проблемой. Например, законодательные ограничения в этой сфере, принятые руководством Краснодарского края в условиях несовершенства федерального законодательства, всеобщего развала и слабости центральной власти, уже сыграли свою роль. Это проявилось в том, что край не стал ареной конфликтов с применением насилия. А ведь в начале 1990-х такой вариант развития событий был реальностью. Сегодня же ситуация радикально изменилась и для снижения риска возникновения конфликтов разумнее содействовать интеграции уже живущих здесь мигрантов в местное сообщество, ведь безопасность нужна обеим сторонам. Однако в газетах Краснодарского края проблема адаптации и дальнейшей интеграции мигрантов фактически не обсуждается. Единственная посвященная этой теме публикация в местной прессе за последние годы — репортаж с совещания, проведенного в Краснодаре главным федеральным инспектором аппарата представителя президента страны в Южном федеральном округе13.

Вторая мифологема: миграционный поток на территорию региона радикально изменяет его этнический состав. В ходе массового социологического опроса населения Адыгеи, Краснодарского и Ставропольского краев, Ростовской области, проведенного ЮРРЦ в рамках упомянутого выше проекта "Юг России — регион национального согласия и мира", зафиксирована достаточно тесная взаимосвязь в общественном мнении миграционной и этнической тематики. Отвечая на вопрос о способах решения проблем межнациональных отношений, 15,2% респондентов (четвертый по частоте выбор) отнесли к таким способам ограничение миграции. Среди опрошенных в Краснодарском крае сторонников этого способа оказалось еще больше — 20,6%, то есть в массовом сознании жителей края весьма устойчиво представление о том, что этнический состав населения существенно изменяется и причина тому — миграция. Одно из ярких проявлений данной мифологемы — обращение Совета депутатов города-курорта Анапы к Президенту страны и Федеральному Собранию РФ: "Миграционная ситуация, складывающаяся в Краснодарском крае, вызывает нашу обеспокоенность ее многонациональным составом, ростом этнических групп, что осложняет и без того непростую межнациональную ситуацию, нарушает исторически сложившийся баланс численности национальных групп. Именно сфера межнациональных отношений стала центром усиления конфликтных настроений населения. Осложняются вопросы трудоустройства, обучения в школах, выплаты пенсий, детских и других пособий, не предусмотренных в отношении мигрантов в бюджетах всех уровней"14.

Третья мифологема: мигранты — однородная, сплоченная масса, у нее общие интересы, проблемы, установки. Однако исследования показывают, что это далеко не так15. В поисках новой родины в регион приезжают самые разные люди. Многие из них очень быстро становятся здесь "своими", для других этот процесс (в силу каких-то индивидуальных причин) затруднен. Объединяют этих людей главным образом общие проблемы обустройства и агрессивность миграционных мифов. А они весьма устойчивы и существенно влияют на практику управления миграцией. В связи с этим необходимо объективно информировать население региона о реальной ситуации в этой сфере, что будет способствовать постепенному изменению отношения к миграции. Следует подчеркнуть, что с точки зрения оценки уровня конфликтности наибольшую опасность представляет иноэтничная миграция в консервативную сельскую социальную среду, так как старожилы, главным образом славянская часть населения, считают прибывших "чужаками" сразу по двум основаниям: "они другой национальности" и "они не местные". Да и иноэтничные мигранты далеко не всегда демонстрируют готовность к интеграции в местное сообщество, что усиливает подозрительность и даже враждебность принимающего населения.

Внутрирегиональная миграция. Интенсивные миграционные процессы наблюдаются и в самом регионе. Так, продолжается отток русских из его республик, а оставшиеся в местах прежнего проживания испытывают сильное давление не только объективных обстоятельств (потеря работы в результате разрушения промышленности), но и местных национал-радикалов. В то же время в последние месяцы усилился приток выходцев из трудоизбыточных горных районов Центрального Кавказа и Дагестана в Краснодарский край. Мигранты другой национальности вызывают настороженность местного населения, которая резко увеличивается в случае появления больших групп иноэтничных переселенцев. Если же численность мигрантов превышает 10% количества населения станицы, хутора, города, то в современной науке это считается опасным пределом, за которым отношение к мигрантам становится враждебным. Зафиксирована закономерность: "Пример других государств показывает, что стоит доле иноэтничных мигрантов вырасти до 10%, как чуть ли не автоматически начинается всплеск фобий. Так, в середине 1990-х годов численность иммигрантского населения достигла во Франции 10%-ного барьера — и на президентских выборах Ж.-М. Ле Пэн, который видит в иноэтничном населении "угрозу существования Франции" и предлагает "очистить страну от мигрантов", получил 15% голосов. Сходная ситуация характерна для многих из тех стран, куда с 1960-х годов направлялись интенсивные потоки гастарбайтеров и переселенцев"16. Подчеркнем, что традиционный запретительный подход к регулированию внутрирегионального миграционного потока субъектами Федерации "русского Кавказа" существенно затруднен, поскольку прибывшие по экономическим причинам из трудоизбыточных горных районов Кавказа являются гражданами России. Это делает актуальным вопрос о разработке новой стратегии управления миграционными потоками в регионе.

Выезд русскоязычного населения из республик Северного Кавказа приводит к повышению антикавказских настроений в "русских" субъектах Федерации, в которых мигранты оседают.

Своеобразие процессов модернизации. Утверждение об обострении ксенофобии в периоды модернизации обществ — общее место современной социальной науки. К особенностям Северного Кавказа относится и то, что социально-экономическое развитие, освоение новых технологий и, соответственно, изменения в нормах и морали в регионе неравномерны в разных сферах жизни и у разных народов. "Западная" свобода поведения уже налицо, особенно среди молодежи, а сдерживающее влияние старших значительно ослабло. Можно говорить о быстром разрушении традиционных механизмов социального контроля в традиционалистских обществах Кавказа. К тому же это разрушение ускоряется в ситуациях войны, когда значительная часть населения перестает подчиняться любым ограничениям, кроме ограничения силы. В то же время еще очень живуче традиционное представление о "чужих" как врагах и о возможности аморального поведения в отношении "чужаков" другой национальности, что повысило уровень конфликтности молодежи горских народов Северного Кавказа. Возникла ситуация, когда значительная часть жителей региона, не успев освободиться от проблем прошлого, стала заложником проблем современного мира. У народов, создававших то, что мы сегодня называем западной цивилизацией, протяженная по времени социальная модернизация была сбалансированной: появление нового сопровождалось отмиранием старого. К тому же большинство достижений модернизированного технологического общества народы Северного Кавказа получили, что называется, "на блюдечке", в готовом виде, однако стремительность процесса перехода сохранила архаичные нормы поведения и традиции.

Влияние на общество традиционных институтов. Такие структуры, как советы родов (тейпов, тукхумов и т.д.), старейшины, религиозные братства (тарикаты) действуют на основании норм права эпохи "военной демократии", то есть более 1 000 лет. Система родственной солидарности исходит из принципа безусловной поддержки "своих" (независимо от отношения к их поведению), что повышает конфликтность носителей традиционных социокультурных норм.

Можно уверенно говорить о том, что нарушения прав человека в регионе со стороны традиционных социальных институтов по своим масштабам сопоставимы с нарушениями, ответственность за которые ложится на государство. Подобная система права исходит из неполноправности всех "чужаков", то есть представителей других конфессий и этнических общностей. Обычной практикой для шариатских судов Чеченской Республики Ичкерия периода независимости были приговоры, по которым жертва изнасилования (русская) приговаривалась к сорока палочным ударам "за нарушение нравственности", а насильник — к 1 000 рублей штрафа. Неполноправность и неполноценность людей, живущих среди автохтонного населения и не принадлежащих к нему, провоцируют конфликтные ситуации.

Отсутствие развитого гражданского общества и традиций партнерских отношений между властью и общественными объединениями. Традиционализм сдерживает развитие гражданского общества. Консервативность населения региона проявляется в том числе в консервативности депутатов и чиновников. "Третий сектор", который может сыграть важную роль, особенно на этапе предотвращения конфликта и постконфликтного урегулирования, слабо включен в совместную с властью миротворческую деятельность. В субъектах Федерации должны проявлять активность консультативные структуры, в которые входят руководители национально-культурных объединений при органах власти. Однако они либо фактически бездействуют (Этнический совет при губернаторе Ставропольского края), либо вообще не созданы. В то же время в регионе велико количество радикальных этнически ориентированных общественных организаций, а степень их готовности к участию в конфликтах выше среднероссийской.

Негативная историческая память. Психологическим оправданием агрессии служат войны между народами региона, предания о Кавказской войне 1818—1864 годов и относительно свежие воспоминания о депортациях в 1943—1944 годах. А в результате псевдонаучных или литературно-художественных спекуляций последних лет в общественном сознании "освежаются" отрицательные представления об этнических соседях уже тысячелетней давности. Один из героев "шпионского" романа Джона Ле Карре, ингуш по национальности, дает характеристику осетинам, в которой подчеркивает, что они — не местные, "другой крови", являются персами, объявившими себя христианами17. В романе "Из тьмы веков" современный адыгейский писатель И. Машбаш интерпретирует известный по русским летописям поединок князя Тьмутаракани Мстислава и адыгского князя Рэдэда, состоявшийся около 1023 года, и объясняет, что Мстислав победил только потому, что нарушил правила поединка. Не опираясь на какие-либо исторические данные, литератор делает древнюю историю оружием современной этнополитической борьбы.

Исследователь А. Кудрявцев пишет о Северном Кавказе: "…речь идет о регионе, где история не только объективно (как ткань причинно-следственных связей), но и субъективно — в силу чрезвычайно развитой у северокавказских народов исторической памяти — оказывает заметное инерционное воздействие на современные события"18.

Активизация религиозного фундаментализма. На Юге России находятся главные центры салафизма (ваххабизма) — политизированного ислама, который лидеры национальных радикалов используют в своих целях. Религиозная и национальная идеи в данном случае выполняют разные функции: национальная предназначена для объединения "своих" в интересах национальной элиты, решившей расширить свое влияние и возможности, а исламский фундаментализм обеспечивает поддержку радикальным национальным движениям со стороны других национальных групп в России и за рубежом.

Воздействие ряда соседних государств. Оно может быть осознанным и целенаправленным, поскольку некоторые соседи России не заинтересованы в стабильности на Северном Кавказе. Это объясняется либо "нефтяными" интересами (попытки сорвать планы прокладки нефтепровода через территорию России для транспортировки каспийской нефти), либо стремлением влиять на "зону своих жизненных интересов". В условиях современной России самый простой способ нарушить стабильность в регионе — поддержать радикальные национальные и сепаратистские движения. Однако на ситуацию можно повлиять и другим путем, опосредовано. Так, этнополитическая нестабильность в соседнем Крыму негативно сказывается на межнациональных отношениях в Краснодарском крае (с помощью газетных материалов о ситуации на полуострове в связи с положением дел на Кубани). Например, газета "Новороссийский рабочий" (13 марта 2004 г.) сообщала: "Часть турок-месхетинцев, наводнивших Кубань, по приглашению американской стороны собирается перебраться за океан… В Новороссийске турок-месхетинцев меньше, чем в соседних с ним районах. Зато горожане хорошо помнят "веселое переселение" крымских татар — тоже гонимых исторической судьбой. Сначала они переезжали из Средней Азии в наши края — потом перебирались в Крым, где к тому времени и без них было тесно. И обитателям крымских земель тоже пришлось подвинуться, найти место для расселения крымских татар"19.

Каков конфликтный потенциал этнических отношений на Северном Кавказе? Возникает методическая проблема определения этого показателя. Другими словами, что именно измерять, чтобы в итоге измерить такую сложную систему, как конфликтный потенциал? Если говорить о массовых исследованиях, то адекватным результирующим показателем можно считать распределение ответов на вопрос: "Оцените состояние межнациональных отношений" на определенной территории. Обычно используется распределение ответов по балльной шкале. В 1995 году 54% опрошенных в ходе исследования "Чеченский кризис в массовом сознании населения Северного Кавказа" на территории Краснодарского края признали состояние межнациональных отношений негативным. А в 2001-м, в ходе исследования "Юг России — регион национального согласия и мира", этот ответ предпочли уже 64% кубанцев. Таким образом, за шесть лет в крае значительно увеличилось количество жителей, отрицательно оценивающих состояние межнациональных отношений на Кубани. В чем причина такого роста? Ведь, по сути, мало что изменилось. Как и шесть лет назад, в Чечне шла война, а в самом крае периодически возникали конфликтные ситуации между местным населением и мигрантами-неславянами. Возможно, в 1995-м люди больше надеялись на то, что все эти проблемы разрешатся. Сегодня надежд меньше, а уровень тревожности выше, что во многом обусловлено звучавшими на протяжении нескольких лет резкими, а порой и безответственными заявлениями некоторых должностных лиц прежней краевой администрации и лично губернатора Н.И. Кондратенко, а также некорректными публикациями по вопросам межэтнических отношений в краевых и районных СМИ.

Структура конфликтного потенциала региона может быть уточнена другими вопросами массовых обследований, например вопросом о необходимых методах предотвращения межэтнических противостояний. В исследовании ЮРРЦ 2001 года в Краснодарском и Ставропольском краях, Адыгее и Ростовской области ответы на вопрос о способах решения проблем межнациональных отношений распределились следующим образом: "целенаправленно бороться с преступными группировками, организованными по национальному признаку" — 23,9%, "создавать для представителей всех народов равные условия жизни" — 21,8%, "не допускать экономического превосходства одних народов над другими" — 16,0%, "ограничивать миграцию (въезд на территорию региона для постоянного проживания)" — 15,2%20.

Важнейший фактор конфликтности — наличие организованных радикальных групп, ориентированных на противостояние. Необходимо отметить повышение организованности радикальных групп этнической направленности в регионе. Об этом свидетельствуют сделанные М.В. Саввой и И.В. Батыковым со слов очевидцев и приведенные ниже описания этнических погромов на территории Краснодарского края. Так, студент отделения социологии Кубанского государственного университета сообщил: "Данное событие произошло в середине декабря 2002 года. В поселке Афипский Северского района Краснодарского края, за железнодорожным переездом, находится магазин и бильярдная — место, часто посещаемое армянами и греками. Туда приблизительно в шесть часов вечера подъехал автобус ПАЗ с тонированными стеклами. Единственным не затемненным стеклом было лобовое. Сквозь него было видно, что автобус заполнен людьми, то есть все места были заняты. Внешний вид пассажиров автобуса был однотипным: коротко стриженные волосы, черные куртки, поверх которых надеты ярко-оранжевые жакеты (как у дорожных рабочих), на рукавах — красные повязки. Все были в черных джинсах и ботинках армейского образца. Несколько минут они сидели молча, затем один них встал и, оживленно жестикулируя, начал что-то рассказывать. Длилось это не более пяти минут, после чего он раздал всем газетные свертки. Еще через минуту все вышли из автобуса и построились за фронтальной стеной магазина. Лидер группы (тот, кто раздавал газетные свертки) еще что-то сказал, после чего все развернули на рукавах красные ленты, которые оказались повязками с черной свастикой в белом круге (до этого они были сложены вдвое). Свастика была нацистской, без каких-либо дополнительных элементов. Побросав газеты, которые прикрывали железные прутья, приехавшие бросились бить машины и стоящих возле бильярдной людей с криками: "Бей черных!" Подвергшиеся нападению люди (среди них были армяне, греки, русские) бросились в разные стороны. Некоторые успели сесть в автомобили и уехать, двое получили сильные травмы и лежали на земле (позже их отправили в больницу). Примерно через 15 минут многие жертвы избиения вернулись в автомобилях с "подкреплением" из местных жителей, но нападавшие уже исчезли.

Через два дня на стенах зданий поселка появились надписи: "Россия для русских", "Черным прописка на Марсе" и т.п., а также листовки с аналогичными текстами".

Вечером следующего дня (около 20 часов) по той же схеме было совершено нападение на районный центр — станицу Северская. Основным местом действия стал местный парк, рядом с которым находятся кафе "Березка", а непосредственно на его территории — кафе "Молодежное". Как в предыдущий раз, через два дня в станице появились националистические надписи. События изложены со слов очевидца:

"В это время обычно парк наполняется подвыпившей молодежью из разных кафе, баров, дискотек. Из "Березки" вышла большая группа армян (всех представителей неславянских этносов здесь и далее очевидец называет армянами) и направилась к парку. Вслед за ними туда же подъехал автобус ПАЗ. Из него вышли молодые люди, коротко стриженные, в оранжевых куртках с красными повязками на рукавах. На несколько минут задержавшись возле автобуса, они ровной стеной ринулись в парк. Оттуда стали доноситься крики и шум драки. Один армянин с окровавленным лицом пробежал мимо меня в кафе "Молодежное". Распахнув дверь, он что-то громко крикнул на своем языке, после чего из кафе выбежало человек десять. Все они побежали в темноту парка. От кафе "Березка" также бежало большое количество людей. В парке парни в оранжевых куртках, размахивая железными предметами, били ими по оказывающим серьезное сопротивление армянам, которые ломали лавочки, деревья, вырывали прутья из ограждения, то есть вооружались чем могли. За спинами парней в оранжевых куртках я увидел человека, который не принимал активного участия в драке, а только постоянно озирался по сторонам, как будто высматривая что-то или кого-то. Оглядевшись, я увидел стекающийся к месту потасовки народ. В это время человек, стоявший за спинами "оранжевых курток", издал какой-то звук, очень похожий на милицейский свисток, но другого звучания, после чего "оранжевые куртки", действуя очень организованно, отступили к автобусу, быстро погрузились в него и на большой скорости направились в сторону трассы. В том, что представителям меньшинств удалось противостоять погромщикам, определенную роль сыграли близкие по времени события в п. Афипский, так как после них армяне стали ходить большими группами, имея при себе кастеты. Также, видимо, они были информированы о силе и возможностях налетчиков, поэтому вели себя в драке организованно и осторожно".

Об описываемых нами погромах не было публикаций ни в районных, ни в краевых газетах, не давали информацию об этих события и печатные издания национальных организаций края. Более того, в связи с отсутствием заявлений пострадавших в милицию не были возбуждены уголовные дела. Это ставит вопрос о количественном соотношении зарегистрированных и реально имевших место преступлений на почве ненависти в регионе. Если заявления от пострадавших не поступают даже в таких случаях, как описанные выше, то данные милицейской статистики вряд ли можно считать надежным источником для анализа уровня конфликтности.

Погромы в поселке Афипском и станице Северской показательны с точки зрения роста уровня организации погромщиков: специальная униформа, позволяющая отличить "своих" в массовой драке (ярко-оранжевые куртки); наличие транспорта; элементы маскировки (завернутые в газету железные прутья, свернутые вдвое повязки); инструктаж руководителем перед началом активных действий; построение в специальный порядок непосредственно перед нападением; высокий уровень физической подготовки погромщиков; специальный звуковой сигнал к окончанию драки; быстрое и хорошо организованное отступление.

Обращает на себя внимание точное соответствие нарукавных повязок погромщиков нацистским образцам. Это позволяет предположить либо появление в Краснодарском крае новой радикальной организации, либо создание уже действующей структурой в своем составе специального подразделения с особой символикой.

Мы констатируем, что главные проблемы межэтнических взаимодействий в регионе находятся в сфере общественного сознания. Состояние межэтнических отношений существенно мифологизировано, показателем чего являются результаты сравнения негативных оценок этих отношений на трех уровнях: населенного пункта, где живет человек, края и России в целом. Материалы нашего исследования свидетельствуют: кубанцы считают, что наиболее тревожна ситуация в России в целом (86,1% ответов), гораздо более терпима — в Краснодарском крае (63,5%), значительно лучше в населенном пункте, где живет человек (48,4% отрицательных оценок). Таким образом, "чем дальше от нас, тем хуже состояние межнациональных отношений". Высок уровень мифологизации в регионе такого явления, как миграция.

Сегодня ряд исследователей говорит о снижении конфликтного потенциала в регионе: "Непредвзятый анализ тенденций, характеризующих развитие межнациональных отношений на Юге России, позволяет сделать вывод о существенном снижении их конфликтогенного потенциала. В настоящее время в регионе нет открытых этнических конфликтов, которые сотрясали Северный Кавказ в начале 1990-х годов. Этому способствовали общее улучшение социально-экономической ситуации, укрепление государства"21. Однако снижение масштаба конфликтов само по себе не свидетельствует об уменьшении этого потенциала, тем более в условиях роста репрессивных возможностей государства. Как было сказано выше, конфликты лишь принимают другие формы.

Исследование данной проблемы на Северном Кавказе позволяет автору сделать ряд выводов.

Высокий уровень конфликтности межэтнических отношений определяет необходимость целенаправленной работы по развитию в обществе толерантности. Кроме максимально широкой целевой группы, включающей все население региона, в этой работе нужно выделить следующие целевые группы: руководители национальных объединений, переселенческих организаций, журналисты. В обществе укоренилось мнение, что высокий уровень напряженности межэтнических отношений — порождение низкого уровня жизни и данная проблема будет снята при достижении экономической устойчивости на приемлемом для населения показателе. Однако мировая практика показывает утопичность такого подхода: межнациональные конфликты с применением насилия и этнический сепаратизм характерны для самых развитых стран мира. Опыт многих общественных структур по реализации социальных проектов, направленных на изменение мнения конкретных целевых групп населения, подтверждает их эффективность. К таковым относятся и проекты, поддержанные Южным региональным ресурсным центром, направленные на улучшение взаимодействия турок-месхетинцев Крымского района Краснодарского края и старожилов22. Апробированный общественными организациями метод интеграционных и миротворческих социальных проектов может быть "точечно" использован органами государственной власти и местного самоуправления на территориях с высоким уровнем напряженности отношений разных этнических общностей, а также старожилов и мигрантов. Мы исходим из того, что власть должна быть не менее, чем население конфликтоопасных территорий, заинтересована в социально-политической стабильности.

В настоящее время конфликтный потенциал региона дифференцируется. Причины и формы проявления напряженности и противостояний становятся более локальными и уникальными, что затрудняет прогноз и обуславливает вопрос о новых методиках изучения ситуации в этой сфере. Острая необходимость — массовые общерегиональные социологические исследования напряженности этнических отношений. К тому же в этой работе следует использовать несколько методов, адекватных поставленной цели исследования.

Растет уровень организованности, подготовленности и оснащенности радикальных этнических организаций, о чем, например, свидетельствуют описанные выше события в Северском районе Краснодарского края.

В регионе не создана система государственного мониторинга конфликтного потенциала межэтнических отношений. Свой вклад в профилактику конфликтов на Северном Кавказе вносят представители Сети этнологического мониторинга и раннего предупреждения конфликтов (EAWARN). Но из-за недостаточной плотности этой сети они не могут обеспечить необходимый эффект мониторинга. Практика государственного управления не учитывает динамику конфликтного потенциала и изменения его структуры. В то же время тенденция дифференциации этого потенциала предполагает уплотнение сети такого контроля.


1 Тишков В.А. Этнический конфликт в контексте обществоведческих теорий. В кн.: Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технологии разрешения. Вып. 2. Ч. 1. М., 1992. С. 30—31.
2 Степанов Е.И. Управленческие аспекты региональной конфликтологии в России. В кн.: Конфликты на Северном Кавказе и пути их разрешения. Ростов-на-Дону, 2003. С. 27.
3 См.: Савва М.В., Савва Е.В. Пресса, власть и этнический конфликт (взаимосвязь на примере Краснодарского края). Краснодар, 2002. С. 77.
4 См.: Савва М., Батыков И. Проявления экстремизма // Сеть этнологического мониторинга и раннего предупреждения конфликтов. Бюллетень, ноябрь — декабрь 2003, № 3. С. 42.
5 См.: Петров В.Н., Охрименко В.И. Община турок-месхетинцев в Краснодарском крае: черты социального портрета. Краснодар, 2003.
6 См.: Денисова Г.С. Армянская миграция на Юге России в зеркале общественного мнения. В кн.: Проблемы миграции на Юге России: опыт социологического анализа. Ростов-на-Дону, 2003. С. 35—49.
7 См.: Савва М., Блинова Н. Затяжная болезнь кубанских конфликтов // Люди года, 2003, № 6. С. 52—54.
8 См.: Панин А.Н. ГИС-мониторинг этнодемографических и миграционных процессов (на примере Ставропольского края). В кн.: Проблемы миграции и опыт ее регулирования в полиэтничном Кавказском регионе. Москва — Ставрополь, 2003. С. 194—196.
9 См.: Статистические характеристики миграционной ситуации в Краснодарском крае. В кн.: Правовые аспекты миграции. Методическое пособие. Краснодар: ККОО "Общее дело", 2003. С. 58.
10 См.: Национальный состав жителей Краснодарского края. В кн.: СМИ и межэтнические отношения в Краснодарском крае. Краснодар: Гильдия журналистов и специалистов PR, 2003. С. 42.
11 Витковская Г.С. Вынужденная миграция и мигрантофобия в России. В кн.: Нетерпимость в России. Старые и новые фобии. М., 1999. С. 151—191.
12 Данные Управления по делам миграции ГУВД Краснодарского края.
13 См.: Миграция: адаптация и экономическая выгода // Кубань сегодня, 20 февраля 2002.
14 Миграционные процессы необходимо регулировать // Кубанские новости, 31 августа 2000.
15 См.: Оберемко О.А., Кириченко М.М. Вынужденные переселенцы на Кубани: институциональная перспектива управления. Краснодар, 2001.
16 Миграция и безопасность в России. М.: Московский центр Карнеги, 2000. С. 161.
17 См.: Ле Карре Дж. Наша игра. М., 1997. С. 274.
18 Кудрявцев А. Чеченцы в восстаниях и войнах XVIII—XIX веков // Вестник Евразии, 1996, № 1 (2). С. 95.
19 Вот-вот рванет… В Крыму очень скоро может случиться второе Косово // Новороссийский рабочий, 13 марта 2004.
20 Результаты социологического исследования состояния межэтнических отношений в регионе. В кн.: Межнациональные отношения и становление гражданского общества на Юге России. Краснодар: КРОО "Южный региональный ресурсный центр", 2002. С. 23.
21 Слепцов Н.С., Гаташов В.В. Этноконфликтогенный потенциал Юга России: тенденции эволюции и меры по снижению уровня этнополитической напряженности. В кн.: Конфликты на Северном Кавказе и пути их разрешения.
22 См.: Савва М.В. Вынужденные переселенцы на Юге России: итоги проекта ЮРРЦ // Новая реальность, 2002, № 1.

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL