К ВОПРОСУ О САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ РОЛИ ОРГАНИЗАЦИИ ЦЕНТРАЛЬНОАЗИАТСКОГО СОТРУДНИЧЕСТВА В РАМКАХ ШОС

Фарход ТОЛИПОВ


Фарход Толипов, кандидат политических наук, доцент Университета мировой экономики и дипломатии (Ташкент, Узбекистан)


Хронология саммитов

Шанхайская организация сотрудничества (ШОС) имеет уже более чем семилетнюю историю. Вначале это была "Шанхайская пятерка", в которую вошли РФ, КНР, Казахстан, Кыргызстан и Таджикистан. Она была создана на встрече глав данных государств, состоявшейся 26 апреля 1996 года в Шанхае. И в рамках этой "пятерки" на саммите было подписано Соглашение об укреплении мер доверия в военной области в районе государственных границ между пятью государствами.

С тех пор встречи на высшем уровне в таком формате стали регулярными. На второй, проходившей в Москве 24 апреля 1997 года, было подписано Соглашение о взаимном сокращении вооруженных сил в районе границ между странами-членами.

Третий саммит был организован 3 июля 1998 года в Алматы. В центре внимания находились такие проблемы, как укрепление мер доверия и стабильности в регионе, активизация торгово-экономического сотрудничества.

Четвертая встреча проходила 24 августа 1999 года в Бишкеке. В ходе нее была подписана Совместная декларация по борьбе с национальным сепаратизмом, религиозным экстремизмом и проявлениями трансграничной преступности.

Пятый саммит "пятерки" состоялся 4—5 июля 2000 года в Душанбе. Его участники обсудили вопросы региональной безопасности и стабильности, взаимодействия в борьбе против международного терроризма, религиозного экстремизма, а также пограничные проблемы. По итогам саммита была подписана Душанбинская декларация. На этой встрече в качестве наблюдателя присутствовал президент Узбекистана И. Каримов, и было принято решение о преобразовании организации в "Шанхайский форум".

Шестой саммит проходил 15 июня 2001 года в Шанхае. На нем была подписана Декларация о создании Шанхайской организации сотрудничества и принята Конвенция о борьбе с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом.

Седьмая встреча лидеров стран ШОС состоялась 7 июня 2002 года в Санкт-Петербурге, где руководители государств-участников подпили Хартию ШОС, Соглашение о Региональной антитеррористической структуре (со штаб-квартирой в Бишкеке) и Декларацию глав стран-членов.

Восьмая встреча была организована 29 мая 2003 года в Москве. На ней были приняты два важных решения: о создании секретариата ШОС в Шанхае и о переводе штаб-квартиры Антитеррористического центра (АТЦ) из Бишкека в Ташкент. Узбекистан стал новым председателем организации. Президенты входящих в нее стран утвердили комплекс нормативных документов, регламентирующих порядок работы ее уставных органов ШОС и финансового механизма, приняли финансовую хартию организации — соглашение о порядке формирования и исполнения бюджета, а также положения о советах глав государств, глав правительств, министров иностранных дел, национальных координаторов. Кроме того, на саммите в Москве было принято положение о секретариате ШОС, о совещаниях руководителей ведомств, о постоянных представителях государств-членов при секретариате, о регламенте штаб-квартиры Региональной антитеррористической структуры.

Таким образом, созданная как организация по укреплению мер доверия в районе границ, ШОС постепенно стала включать в повестку дня своих саммитов вопросы борьбы с терроризмом, религиозным экстремизмом и сепаратизмом в контексте обеспечения региональной безопасности. Однако, несмотря на общность интересов стран-членов Организации в укреплении региональной безопасности, все же в моменты обострения угроз безопасности (террористические акции так называемого "Исламского движения Узбекистана", эскалация военных действий в Афганистане, рост религиозного экстремизма и сепаратизма в отдельных странах региона) ШОС зарекомендовала себя как пассивная и неэффективная структура. А ведь к моменту ее создания Центральноазиатские страны находились на стадии активного поиска механизмов обеспечения региональной безопасности.

Геополитическое измерение ШОС

Анализ процесса эволюции ШОС показывает, что изначально замысел ее создания имел, помимо прочего, и геополитический характер.

Рассмотрим более подробно два ее измерения: географическую конфигурацию и политическую композицию. В данную структуру входят две мировые державы и четыре малые по сравнению с ними страны Центральной Азии. Это не просто шесть государств, это шесть неравных государств — с точки зрения их политического, экономического, военного, демографического и социального потенциала. Это своего рода организация 2+4, если не 1+1+4. Разделение цифры 4 (Центральноазиатские государства) бессмысленно, поскольку при этом асимметрия в политической композиции, очевидно, лишь усилится. Но главное, на это указывает другое измерение Организации, — собственно географический фактор.

Центральная Азия — главный вопрос нового политического процесса под названием ШОС. Возникновение этой организации стало возможным только после распада СССР (и лишь в связи с ним) и началом геополитической трансформации постсоветского пространства и обусловлено характером формирующегося нового мирового порядка после окончания миропорядка эпохи "холодной войны". Эти два фактора — постсоветская геополитическая трансформация и новый миропорядок — ключ к разгадке тайны ШОС.

В связи с этим некоторые наблюдатели рассматривают преимущественно два альтернативных сценария ее развития. Первый — формирование некоего антизападного альянса, своего рода антиНАТО, второй — создание на основе "шестерки" иной организации, интегрированной с западными структурами на базе идей открытого регионализма, с широким составом стран-наблюдателей и прямых участников. О первом сценарии говорят попытки некоторых политиков, особенно с российской стороны, протащить через документы ШОС философию "холодной войны" и отжившего биполярного мира1. Очевидно, этот сценарий не может быть привлекателен прежде всего с точки зрения долгосрочных интересов ее государств-членов. Антизападная установка как раз сыграла бы на руку тем политическим силам на Западе, которые продолжают рассматривать РФ и КНР в качестве своих традиционных и перманентных соперников, не говоря уже о том, что и Москва и Пекин объективно заинтересованы в развитии сотрудничества с Западом.

Однако и второй сценарий представляется маловероятным. Всякое расширение состава этой структуры будет, очевидно, приводить и к ее политико-организационному усложнению. Возникнет проблема уточнения "зоны ответственности" (или региона) ШОС. Открытый регионализм — неясная и потому неадекватная концепция, поскольку она может размывать основы, нивелировать сущность и ослаблять миссию этой организации. Азия, а еще шире Евразия слишком фрагментарна, чтобы представлять единый регион. Расширение ШОС будет приближать ее к несостоявшейся модели СВМДА (Совещание по взаимодействию и мерам доверия в Азии).

В дополнение к указанным выше рассмотрим еще два возможных сценария развития ШОС. Третий сценарий: совместная опека Центральной Азии, патронаж над ней со стороны России и Китая. Есть ряд индикаторов политического процесса в рамках ШОС, указывающих на подобный ход развития событий. Довольно откровенно об этом высказался, например, российский аналитик Д. Трофимов, который считает, что важный залог устойчивости Шанхайской организации сотрудничества — "общая заинтересованность России и КНР в использовании дополнительного (в данном случае многостороннего) формата для активизации собственно двусторонних российско-китайских отношений". Более того, по его мнению, "в российско-китайской "связке" этой организации заложен немалый потенциал и в плане решения российских стратегических задач в Центральной Азии", например чтобы Россия осуществляла "эксклюзивную роль полпреда трех стран Центральной Азии (без Узбекистана. — Ф.Т.)"2. Рекомендации Д. Трофимова вполне логичны с точки зрения традиционной геополитики: "Сегодня усилия России и Китая направлены в первую очередь на скорейшее преобразование ШОС в многопрофильный диалоговый механизм, позволяющий максимально эффективно реализовать некоторые общие российско-китайские (подчеркнуто мною. — Ф.Т.) внешнеполитические задачи в рамках расширяющегося центральноазиатского геополитического пространства"3. Вот именно: российско-китайские задачи! Не указывает ли такая стратегия на модель совместного патронажа двух держав над Центральной Азией?

Другая разновидность этого сценария: ШОС служит механизмом взаимного балансирования России и Китая в Центральной Азии, причем с участием в этой игре стран региона. Интересно в этой связи рассуждение Д.А. Калиевой о том, что участие Китая в ШОС "не только повышает военно-политические возможности объединения, но и позволяет центральноазиатским участникам использовать его в качестве инструмента для создания баланса между Россией и Китаем, интересы которых представлены в регионе"4. Думается, все же Д.А. Калиева оказывает странам Центральной Азии медвежью услугу, отводя им столь многообещающую роль. Всякая реанимация модели баланса сил в региональном масштабе (между РФ и КНР, РФ и США, КНР и США, между самими Центральноазиатскими государствами, между ними и перечисленными выше и всеми остальными) есть по сути возвращение к первому сценарию. Это будет способствовать консервации философии и политики "холодной войны". Да и вряд ли новые суверенные государства Центральной Азии смогут "апробировать" на России и Китае (кстати, и между собой) старую парадигму баланса сил. Есть силы не только в России и Китае, но и во многих других государствах, обнаружившие свои интересы в данном регионе, которые хотят навязать слабым Центральноазиатским республикам эту модель поведения в международных отношениях, обречь их на отставание и перманентную зависимость (см. ниже).

Итак, эти три сценария развития ШОС не адекватны и даже опасны.

Наконец, рассмотрим четвертый сценарий. Он ассоциируется с совершенно новым представлением о миссии ШОС. Это представление возникает на основе признания самостоятельной роли Организации центральноазиатского сотрудничества (ОЦАС) в рамках ШОС. Ни один из существующих до сих пор взглядов на Шанхайскую организацию сотрудничества не был выдержан в таком ракурсе. В этом сценарии Шанхайский политический процесс выглядит откалиброванным на Центральную Азию. Символично, что почти одновременно с созданием ШОС центральноазиатская интеграционная структура тоже названа организацией сотрудничества.

Наш дальнейший анализ будет посвящен рассмотрению этого четвертого сценария как наиболее отвечающего стратегическим интересам государств Центральной Азии. Он основан на исследовании проблем развития шанхайского процесса.

Концептуальная проблема ШОС и интересы Центральной Азии

Говоря о причинах отсутствия или слабой выраженности совместных усилий членов ШОС, особенно в противодействии терроризму после 11 сентября 2001 года, китайский ученый Пан Гуан указывает на следующие обстоятельства: Вашингтон с самого начала стал играть доминирующую роль в борьбе с глобальным терроризмом; ШОС сама по себе не является военным блоком, и требовать от ее членов единых действий в данном аспекте не представляется возможным; страны "шанхайской шестерки" входят и в другие международные структуры — СНГ, Душанбинская группа, ПРМ НАТО; просьбы к странам ШОС у Соединенных Штатов были не одинаковыми. Все это и стало основной причиной разных векторов деятельности стран ШОС в антитеррористической кампании5. Однако обращает на себя внимание тот факт, что эти обстоятельства в общем носят постоянный, по крайней мере, долгосрочный характер, из чего, казалось бы, следует, что ШОС никогда или нескоро сможет стать эффективной организацией.

Таким образом, глобальная антитеррористическая кампания высветила наличие одной нерешенной первичной задачи ШОС, задачи этапа ее организационного становления — необходимость полноценного концептуального оформления. Создается впечатление, что политическая воля в государствах-членах этой структуры опережает их стратегию. Кроме того, пока прослеживается, так сказать, резервная функция данной организации. Как в вопросах борьбы с терроризмом, так и в плане экономического сотрудничества она пока вроде бы находится в резерве в сравнении с уже действующими механизмами и направлениями внешней активности всех стран-участниц в указанных сферах.

Об этом говорит, в частности, существование, кроме тех факторов, на которые указал Пан Гуан, и таких структур, как Антитеррористический центр СНГ, двусторонние рабочие группы РФ — США и РФ — КНР по борьбе с терроризмом, осуществляющие свою деятельность безотносительно активности ШОС. А с другой стороны, именно в рамках ШОС ее участники до сих пор не выразили своей позиции по отношению к таким конкретным фактам, как, например, террористическое Исламское движение Узбекистана, экстремистская партия "Хизб ут-тахрир", сепаратистская организация "Восточный Туркестан" (примеры "трех зол"), а также к другим проявлениям этих "трех зол" в "зоне ответственности" ШОС. По мнению американского аналитика М. Оресмана, "после 11 сентября ШОС придется постоянно обосновывать свое существование, если учесть, что для обеспечения безопасности ее государств-членов Соединенные Штаты за пять месяцев сумели сделать больше, чем сама ШОС сделала за пять лет"6.

Внешнеэкономическая активность рассматриваемых государств также достаточно диверсифицирована, чтобы ожидать значительной координации их усилий на данном направлении. Да, эти страны объединяют общие интересы в сфере добычи и транспортировки энергоресурсов Каспийского региона и Центральной Азии, в создании транспортных коммуникационных систем и развитии торгово-экономического сотрудничества. Но этого недостаточно для формирования общего рынка, хотя такая задача и не ставилась. Можно согласиться с мнением Ли Гана и Лю Хуациня, что в краткосрочной и даже среднесрочной перспективе эффективное экономическое сотрудничество между членами ШОС, особенно в области свободной торговли, невозможно, поскольку в действительности государства-члены значительно отличаются друг от друга по существующей в них экономической и политической ситуации7.

Не следует ли из всего этого, что на самом деле Россия и Китай достаточно скромно оценивают возможности новой организации? Может быть, с двух сторон "пристегивая" к себе Центральную Азию, эти две державы преследуют более скромные цели, нежели те, которые называются стратегическими?

Думается, ответы на эти и подобные вопросы не могут быть простыми, они зависят от упомянутых выше двух факторов: характера нового миропорядка и постсоветской геополитической трансформации. Возвращаясь к этим факторам, хотелось бы отметить (если использовать термин Зб. Бжезинского), что сегодня Центральная Азия подвержена процессу геополитической плюрализации. С одной стороны, это выражено в диверсификации внешнеполитических ориентаций государств региона, с другой — в военно-политическом присутствии в нем США, с третьей — в вовлечении в так называемую третью "Большую игру" новых государств (Китая, Ирана, Индии, Пакистана, Турции, Японии, стран ЕС).

Исследование трансформационных процессов, проходящих в Казахстане, Кыргызстане, Таджикистане, Туркменистане и Узбекистане, обнаруживает в их содержании, направленности и особенностях, так сказать, национально-региональный дуализм. Поэтому, если попытаться дать определение или характеристику сущности постсоветской геополитической трансформации региона, то, я уверен, ее можно просто назвать действительным возрождением и усилением регионализма в Центральной Азии.

А характеризуя сущность миропорядка, мы можем определить его как глобализированную иерархическую политическую систему, возникающую на месте распадающейся Ялтинской международной системы, которая по сути реализовала принцип баланса сил во всемирном масштабе. Ныне же, после окончания эры "холодной войны", происходит, говоря словами американского политолога Дж. Ная, "диффузия силы в условиях транснациональной взаимозависимости". Этот автор справедливо указывает на сложившуюся многоуровневую взаимозависимость, когда расстановка сил в мировой политике стала напоминать слоеный пирог. Его верхний (военный) слой можно считать однополюсным (США), средний (экономический) — трехполюсным (США, Европа, Япония), нижний — многополюсным, что обусловлено транснациональной диффузией силы. Вывод Дж. Ная представляется нам очень важным: "Наступающий после "холодной войны" новый мировой порядок своеобразен, а попытки втиснуть новые реалии в прокрустово ложе традиционных метафор с их механическими полярностями ведут к умственному перенапряжению. Сила становится все более многомерной, структуры более сложными, а сами государства более проницаемыми. Эта растущая взаимопроницаемость означает, что мировой порядок не может основываться только на простом балансе военных сил"8. Таким образом, миропорядок, с одной стороны, основан на глобализации, с другой — сохраняет иерархическую структуру.

В Душанбинской же Декларации 2000 года страны-члены сделали политическое заявление о необходимости многополюсного мира и готовности дать отпор мировому гегемонизму. Думается, в данном случае российско-китайское заблуждение концептуального характера относительно оценки мирового порядка (однополюсный, многополюсный мир, гегемонизм США и т.п.) было, по сути, навязано странам Центральной Азии, и они оказались в таком же заблуждении.

Дело в том, что многополюсность, по Дж. Наю, понимается не в смысле баланса сил, а в смысле взаимозависимости, поэтому более адекватно отражает складывающийся миропорядок, который, как видно, диссонирует с моделью гегемонизма. А в указанной декларации многополюсность скорее представляется в рамках концепции баланса сил и строится исключительно как альтернатива гегемонизму США.

Применяя эту теорию к Центральной Азии, заметим, что новые независимые государства региона — именно в силу того, что они были осколками старой конструкции международных отношений, — получили в свое распоряжение лишь старые, хорошо известные и привычные инструменты внешней политики. В связи с этим, думается, концепция баланса сил как для внерегиональных держав, так и для самих Центральноазиатских стран оказалась единственно возможной моделью строительства международных отношений на этапе, когда формирование самостоятельной внешней политики ННГ неизбежно сопровождается заимствованием "испытанных" форм. Такие элементы эрзацполитики и привели к негативной внешнеполитической диверсификации. Причем страны ЦА оказались в ситуации, если так можно выразиться, двойного балансирования: с одной стороны, это ситуация балансирования политики внерегиональных держав, с другой — гипертрофированное представление о необходимости балансирования между собой в масштабах региона.

Аналогично тому, как недавно они были самыми отсталыми республиками, "сырьевым придатком" для продвинутых советских республик, прежде всего России, в составе союзного государства, так же и теперь новые независимые Центральноазиатские государства рискуют оказаться наиболее отсталыми странами, таким же сырьевым придатком для мировых держав в структуре глобализированного миропорядка. Выход один: отказ от неадекватной концепции балансирования и абсолютизации национально-государственного суверенитета и замена их новой, региональной стратегией.

Все более очевидно, что первопричиной создания Шанхайской организации сотрудничества стал известный центральноазиатский вопрос. Действительно, калибровка ШОС на Центральную Азию пока единственно возможная и естественная. Ни проблемы борьбы с терроризмом в России или Китае, ни собственно торгово-экономическая проблематика (касательно взаимоотношений рассматриваемых шести государств) не могут быть переданы, так сказать, в компетенцию ШОС хотя бы потому, что эти державы во многом самодостаточны для обращения к этим вопросам либо своими силами, либо в двустороннем (не только российско-китайском) формате.

Следовательно, шанхайский процесс больше сконцентрирован на Центральной Азии. Заметим, он a priori регионализирован. Безотносительно к тому, будут ли другие страны вступать в ШОС, состав первого эшелона однозначно указывает на подоплеку ее создания. В этом заключается одновременно и главная проблема, и шанс на политическую перспективу данной организации.

Думается, наиболее адекватным принципом деятельности ШОС на сегодняшний день, подводящим концептуальную основу будущей деятельности, может быть следующее: через укрепление мер доверия и региональной безопасности — к развитию трансрегионального экономического сотрудничества. Действительно, КНР, РФ и ОЦАС находятся в трех разных, но соседствующих регионах, стратегические интересы которых во многом фундаментально разнятся: для первого — это АТР, для второго — ЕС, а для континентальной Центральной Азии — и Запад, и Восток. Следовательно, как я представляю, единственно вероятная базовая концепция, которая может претендовать на научную состоятельность, — концепция трансрегионализма или трансконтинентализма. Это объективно в жизненно важных интересах всех государств Центральной Азии, поскольку они "заперты" на евразийском континенте, а в качества "ключика" для этого "замка" они должны использовать "услуги" РФ и КНР.

Но эта концепция, несомненно, отвечает и стратегическим интересам двух мировых держав, входящих в Шанхайскую организацию сотрудничества. Предоставляя свои особые, ШОСовские услуги Центральноазиатским странам, Китай и Россия получают на этих участках своих границ динамично развивающийся, стабильный, безопасный и интегрирующийся в глобализированный миропорядок регион.

Ближайшие задачи организации

Первые командно-штабные и войсковые учения, проведенные 6—13 августа 2003 года в Казахстане и Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая, несомненно, стали серьезной заявкой ШОС на участие в решении вопросов региональной безопасности. Наряду с предстоящей работой АТЦ в Ташкенте, Секретариата в Пекине и началом бюджетного процесса это направление предвещает серьезную активность членов ШОС. Главное — как будет организована деятельность этих структур. Их необходимо вооружить полноценной концепцией, отражающей миссию ШОС. Ведь когда мы говорим об ООН, ОБСЕ, НАТО, ЭКО и о многих других международных организациях, то отчетливо представляем себе их основные цели и миссию, ради которых они созданы.

Необходимо, в конце концов, выразить позицию ШОС не только по отношению к таким организациям, как ИДУ, "Восточный Туркестан", "Хизб ут-Тахрир". Необходимо также дать ШОСовское решение проблемы наркобизнеса, а также проблем бедности, защиты окружающей среды, устойчивого развития, сотрудничества в сфере культуры. К вопросам, представляющим общий интерес членов Организации, несомненно, относится Афганистан. Целесообразна и чрезвычайно актуальна выработка единой позиции по принципам и способам мирного урегулирования конфликта и восстановления государственности в этой стране. Может ли ШОС стать частью, элементом международных усилий по решению афганского вопроса?

Касательно организационных аспектов, думаю, Секретариат должен выработать рабочий механизм обсуждения и принятия решений. Наиболее адекватным принципом принятия решений мог бы быть принцип консенсуса. Этот принцип отвечает, по меньшей мере, интересам центральноазиатского объединения. Тем более что при небольшом составе организации достичь консенсуса будет несложно.

Представляет интерес Шанхайская конвенция о борьбе с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом, в которой даны определения понятий этих, как говорится в китайском политическом лексиконе, "трех зол". Терроризм определяется как какое-либо деяние, признаваемое в одной из соответствующих международных конвенций преступлением, а также как "любое другое деяние, направленное на то, чтобы вызвать смерть какого-либо гражданского лица или другого лица, не принимающего активного участия в военных действиях в ситуации вооруженного конфликта, или причинить ему тяжкое телесное повреждение, а также нанести значительный ущерб какому-либо материальному объекту, равно как организация, планирование такого деяния, пособничество его совершению, подстрекательство к нему, когда цель такого деяния в силу его характера или контекста заключается в том, чтобы запугать население, нарушить общественную безопасность или заставить органы власти либо международную организацию совершить какое-либо действие или воздержаться от его совершения".

Почему для участников так важно выработать единое определение терроризма? Дело в том, что, несмотря на ссылки на международные конвенции, в последних все же нет общего и единого, признаваемого всем мировым сообществом определения терроризма, что, кстати, стало причиной зачастую произвольного толкования этого явления, а также превращения терроризма в орудие геополитики9. В настоящее время предпринимаются попытки разработать всеобщую международную конвенцию "О борьбе с терроризмом", в которой, как ожидается, это понятие получит единое определение. С этой точки зрения выработка общих подходов к понятию терроризма в рамках ШОС — заметное достижение.

Деятельность АТЦ в Ташкенте могла бы быть организована в таких направлениях как:

  • сбор и анализ информации о террористических организациях;

  • обмен соответствующей информацией и опытом между членами ШОС;

  • изучение регионального контекста проявлений терроризма, степени остроты его угрозы;

  • изучение различных форм терроризма, в том числе ядерного и иного с применением оружия массового поражения;

  • оперативная оценка эффективности совместных мер, а также мониторинг состояния борьбы с терроризмом членов ШОС;

  • выработка новых совместных подходов, методов и способов борьбы с терроризмом, мер его профилактики, в том числе подготовка предложений по сближению законодательства сторон в данной области;

  • установление и развитие сотрудничества с аналогичными центрами и организациями, содействие более широкому межгосударственному и международному сотрудничеству в этой сфере;

  • проведение семинаров, совещаний, симпозиумов и других встреч экспертов, аналитиков, политиков и оперативных работников по проблеме борьбы с терроризмом;

  • содействие эффективной имплементации Шанхайской конвенции о борьбе с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом;

  • публикация и распространение материалов, касающихся компетенции АТЦ.

Обращает на себя внимание мысль, что будущее Антитеррористического центра зависит от его способности инкорпорировать в свой мандат также деятельность по борьбе с наркобизнесом и другими проявлениями организованной преступности10.

Наконец, хотелось бы упомянуть, что в политической декларации, принятой 29 мая 2003 года на московском саммите ШОС, особо подчеркивается, что признание важной роли Организации Объединенных Наций и Совета Безопасности ООН в решении крупных международных проблем имеет фундаментальное значение. Это очень важное и уместное заявление. В Шанхайском процессе участвуют два члена Совета Безопасности ООН, и это, как мне представляется, с одной стороны, будет способствовать усилению международного авторитета ШОС, с другой — открывает перед Центральноазиатскими странами дополнительные возможности для выдвижения новых региональных и международных инициатив.

Еще на встрече глав государств ШОС, состоявшейся в Душанбе 5 июля 2000 года, председатель КНР Цзян Цзэминь подчеркнул необходимость придерживаться пяти принципов мирного сосуществования и Устава ООН, вместе отстаивать авторитет Совета Безопасности этой организации.

В Московской декларации 2003 года подчеркивается, что страны ШОС намерены активно сотрудничать с Контртеррористическим комитетом СБ ООН, придают большое значение скорейшей доработке в Организации Объединенных Наций проектов Международной конвенции о борьбе с актами ядерного терроризма и Всеобъемлющей конвенции о борьбе с международным терроризмом. Президенты Казахстана, Китая, Кыргызстана, России, Таджикистана и Узбекистана отметили, что признание важной роли ООН и Совета Безопасности ООН в решении крупных международных проблем имеет фундаментальное значение. На этом же саммите члены ШОС впервые выразили свое мнение по важнейшей международной проблеме: в Декларации подчеркивается, что ООН должна принадлежать "важная роль в деле восстановления Ирака". "Предпосылкой перехода в этой стране к мирной жизни, строительству процветающего демократического общества является соблюдение национальных интересов и суверенных прав иракского народа, конкретная и действенная помощь со стороны международного сообщества", — говорится в документе11.

Саммит ШОС (июнь 2004 г.), несомненно, станет новым толчком в эволюции организации. Думаю, мы можем ожидать интенсификации ее деятельности, в том числе и на новых направлениях. Под последними я понимаю, с одной стороны, выход на конкретные совместные проекты (экономические, экологические, в сфере культуры, военные, в области безопасности и т.д.), а с другой — возможность сотрудничества с другими международными региональными организациями.

Сегодня активно обсуждается вопрос о роли ШОС в качестве "провайдера" безопасности. Как было сказано выше, ныне эта роль остается резервной по сравнению с другими двусторонними и многосторонними механизмами. Особенно интересно сравнить деятельность ОДКБ и ШОС в сфере региональной безопасности в Центральной Азии. По мнению автора этих строк, американский аналитик Малиа Дюмон верно подмечает, что успех ОДКБ может быть незначительным из-за того, что Узбекистан не является ее членом, при том что самая крупная террористическая организация в регионе называется Исламское движение Узбекистана. Кроме того, перекрещивающееся членство в ОДКБ и ШОС, а также различие в приоритетах, которые государства-участники придают каждой организации, могут быть препятствием для единства ОДКБ в будущем, особенно если ШОС добьется международного признания12. Но в то же время и ШОС, думается, находится в схожей ситуации, так как успех ОДКБ, в свою очередь, может принизить значение ШОС в сфере региональной безопасности.

А с другой стороны, перекрещивание функций и целей произошло также между Антитеррористическим центром СНГ (в Бишкеке) и АТЦ Шанхайской организации сотрудничества (в Ташкенте). Наряду с самостоятельными российско-американским, российско-китайским двусторонними механизмами и в целом с международным (ООН) сотрудничеством в сфере борьбы с терроризмом, в том числе при решении афганского вопроса, эти АТЦ как-то оказались частью рынка антитеррористических услуг.

Аналогично можно рассуждать (в сравнительном плане) и о возможности (или невозможности) корреляции миссии и интересов Шанхайской организации сотрудничества с ООН, НАТО, ЕС, ОБСЕ, которые осуществляют свои программы содействия региональной безопасности в Центральной Азии. Возможно ли своеобразное разделение труда между ними в этой сфере? Маловероятно, с учетом геополитического фактора, который будет всегда порождать то, что Клаузевиц называл friction.

Возьмем, например, НАТО, которой в 2003 году было передано руководство международными силами содействия безопасности в Афганистане, в связи с чем можно надеяться, что усилия международного сообщества по обеспечению стабильности и безопасности в этой стране активизируются. Ведь Североатлантический альянс обладает мощным арсеналом средств для проведения операций по поддержанию мира. Это фактически единственная на сегодняшний день организация, способная проводить подобные операции.

В то же время участие НАТО с такой миссией далеко за пределами зоны своей ответственности — уникальный прецедент в международной практике. Как участники программы ПРМ, мы можем считать, что от эффективности действий Альянса в афганском урегулировании во многом будут зависеть доверие к НАТО, а также жизнеспособность новых международных форм и способов урегулирования возможных в будущем конфликтов. Однако сегодня еще преждевременно говорить об эффективности (или неэффективности) миссии этой организации в Афганистане, но и не следует переводить дискуссии о ее выходе за пределы "своей зоны" в геополитическую плоскость.

Как все это коррелируется с задачами ШОС по содействию безопасности в Центральной Азии? Это сложный вопрос, так как в регионе сложилось замысловатое и неоднозначное (sophisticated) переплетение различных представлений, целей и средств действующих в регионе акторов. Мы не должны исключать того, что вопрос о безопасности в Центральной Азии каждый актор — сверхдержава, региональная держава или иные заинтересованные действующие политические силы — рассматривает сквозь призму своих национальных интересов. Как видно, мы вновь возвращаемся к мысли о геополитике, с точки зрения которой Центральная Азия сегодня оказалась в символическом треугольнике сверхдержав: РФ — КНР — США. Поэтому задачи обеспечения устойчивого мира, безопасности и стабильности в регионе настоятельно требуют выработки консенсуса в рамках этого треугольника относительно интересов и способов их защиты.

В преддверии грядущего азиатского бума и повышения стратегического значения связи между Юго-Восточной, Южной и Центральной Азией глобальным державам необходимо заблаговременно обеспечить основы будущего сотрудничества друг с другом в этих регионах, особенно в ЦА, поскольку новые независимые страны будут всячески избегать односторонней зависимости от одной глобальной державы, а пока вынуждены манипулировать их несовпадающими интересами в свою пользу. "Игра с нулевой суммой" в данном регионе — не только не в интересах США, России и Китая, но и не по силам им, так как у каждого государства этой "тройки" есть свой арсенал геополитических средств для создания противовеса любой другой державе и противодействия ее попыткам доминировать в ЦА.

Это еще раз говорит в пользу того, что из четырех возможных статусов/замыслов ШОС лишь четвертый может соответствовать интересам Центральноазиатских стран, которые из этого сложного переплетения целей и средств, естественно, должны выбрать прежде всего те, что вытекают из идеи регионального единства. И это опять возвращает нас к концепции трансконтинентализма/трансрегионализма.

Вместо заключения

Анализируя позиции Центральноазиатских стран, Р. Бурнашев пришел к выводу, что, поскольку Казахстан, Кыргызстан и Таджикистан не в силах обеспечить свою безопасность без надежных контактов с Россией и Китаем, а вместе с тем не могут ослаблять связи с другими государствами региона (в первую очередь с Узбекистаном), то они "предлагают и участвуют в моделях обеспечения безопасности в ЦА, предполагающих участие в них различных внерегиональных сил, обеспечивая тем самым, с одной стороны, баланс между ними, а с другой — уравновешивая военный потенциал и региональные амбиции Узбекистана (подчеркнуто мною. — Ф.Т.)"13.

Однако эти рассуждения вступают в противоречие с предостережением упомянутого автора о том, что "нужно иметь в виду, что "Шанхайская пятерка" на настоящий момент является для Китая "переходной структурой" — срок действия основополагающих соглашений определен до 31 декабря 2020 года… то есть на период предполагаемого становления Китая как мирового центра силы. Действия Китая после истечения этого срока, вероятнее всего, будут достаточно жесткими, в первую очередь — по отношению к его соседям"14. Если последний тезис считать обоснованным, то Центральноазиатским странам следует не подозревать Узбекистан в мифических региональных амбициях и уравновешивать его военный потенциал, играя тем самым на руку действительно амбициозному Китаю, а объединиться с Узбекистаном в свой региональный союз.

Принимая во внимание постоянство геополитического фактора, а также очевидную асимметрию между членами ШОС в политическом, экономическом и военном отношении, можно высказать предположение, что деятельность этой организации не всегда будет эффективной.

В этой связи представляется важным, что перспектива Шанхайской организации сотрудничества во многом будет зависеть от того, какую стратегию в ней изберут собственно страны Центральной Азии, смогут ли они скоррелировать свои стратегии в направлении большего единства, а также использовать механизмы и цели этой организации для достижения высокой степени гарантированности региональной безопасности и посредством этого большей интеграции в рамках ЦАС. Важность именно позиций самих государств региона, к сожалению, до сих пор пренебрегается или недосматривается в большинстве исследований феномена ШОС.

А страны региона ныне стоят перед выбором одного из четырех возможных геополитических статусов: буфер, санитарный кордон, плацдарм и центр силы15. Последний выбор — хотя и на первый взгляд достаточно идеалистический — объективно наиболее полно отвечает интересам данных государств, и в этом смысле он реалистический.

Сегодня ШОС — не столько организация по обеспечению безопасности, сколько политический форум по укреплению сотрудничества и развитию партнерских отношений. Возможно, в этом и должна заключаться ее основная задача: создание модели трансрегионального сотрудничества. Некоторые черты Шанхайского процесса напоминают эволюцию Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ) трансформировавшегося в Организацию по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ). Шанхайский форум/ШОС также можно было бы рассматривать в качестве аналога совещания по таким же проблемам. Вместе с тем ШОС могла бы не только обратить внимание на опыт деятельности ООН, НАТО, ОБСЕ и других международных организаций как вообще, так и в Центральной Азии в частности, но и подумать о возможности сотрудничества с ними.

При наиболее успешном своем развитии эта структура могла бы вывести страны-участницы на такой уровень сотрудничества, который выражается термином "стратегическое партнерство". Это особый тип взаимоотношений, основывающийся на долгосрочности, постоянстве общих стратегических интересов, развитии сотрудничества практически во всех основных сферах, на единстве или близости интересов безопасности сторон, а также близости их позиций по ключевым вопросам международных отношений. По крайней мере, опыт участия в ШОС может и должен вывести на такой тип отношений собственно страны Центральной Азии. Так сказать, "школа" Шанхайской организации сотрудничества может преподать этим государствам уроки политической мудрости и закалки.


1 См.: Лузянин С. "Шанхайская шестерка" уже никого не устраивает // Независимая газета, 6 июня 2002.
2 Трофимов Д. Шанхайский процесс — от "пятерки" к "Организации сотрудничества": итоги 1990-х, проблемы и перспективы развития // Центральная Азия и Кавказ, 2002, № 2 (20). С. 103, 104.
3 Там же. С. 107.
4 Цит. по: Гуанчэн С. Шанхайская организация сотрудничества в борьбе с терроризмом, экстремизмом и сепаратизмом // Центральная Азия и Кавказ, 2002, № 4 (22). С. 17.
5 См.: Гуан П. Шанхайская организация сотрудничества в контексте международной антитеррористической кампании // Центральная Азия и Кавказ, 2003, № 3 (27). С. 56.
6 Oresman M. The Moscow Summit: Tempered Hope for the SCO // Central Asia-Caucasus Analyst, Wednesday, 4 June 2003.
7 См.: Oresman M. Judging the Future Success of the SCO // CEF Monthly, October 2003, China-Eurasia Forum [http://www.chinaeurasia.org/Newsletter.html].
8 Най Дж. Какой новый мировой порядок? // США: ЭПИ, 1992, № 11.
9 Анализ антитеррористической операции в Афганистане, например, позволяет сделать вывод, что произошла удивительная интерференция объединительной по сути борьбы мирового сообщества с терроризмом и разъединительного, конфликтогенного по характеру геополитического соперничества государств в макрорегионе Южной и Центральной Азии (см.: Толипов Ф. Испытание геополитики терроризмом и антитерроризмом // США — Канада: ЭПИ, 2002, № 3).
10 См.: Oresman M. Judging the Future Success of the SCO.
11 Встреча лидеров ШОС в Москве // Vesti.ru, 29 мая 2003.
12 См.: Du Mont M. That Other Central Asian Collective Security Organization — the CSTO // CEF Monthly, January 2004, China-Eurasia Forum [http://www.chinaeurasia.org/Newsletter.html].
13 Бурнашев Р. "Шанхайская пятерка": к вопросу о региональной политике Узбекистана // Агентство политических исследований [http://www.caapr.kz], 18 июня 2001.
14 Там же.
15 См.: Толипов Ф. Изменяются ли Хартлэнд и Римлэнд в результате операции в Афганистане? // Центральная Азия и Кавказ, 2003, № 5 (29). С. 122.

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL