ТЕРРОРИЗМ В ЧЕЧНЕ: ПОДХОДЫ К ОПРЕДЕЛЕНИЮ И ОБЪЯСНЕНИЮ ФЕНОМЕНА

Сергей МАРКЕДОНОВ


Сергей Маркедонов, кандидат исторических наук, заведующий отделом проблем межнациональных отношений Института политического и военного анализа (Москва, Россия)


"О терроризме написано несметное количество работ, казалось бы, этот феномен изучен уже вдоль и поперек, тем не менее в нем есть что-то зловеще-загадочное, как бы иррациональное, до конца не понятное"1. Со словами известного российского востоковеда Георгия Мирского трудно не согласиться применительно не только к рассмотрению терроризма как теоретико-методологической проблемы, но и к анализу чеченского "case study". В последние 10 лет понятие "терроризм" ассоциируется с Чечней. Эта дефиниция и более молодое по происхождению словосочетание "контртеррористическая операция" утвердились в российском экспертном сообществе настолько, что уже воспринимаются "по умолчанию", поскольку даже вроде бы и не требуют развернутых объяснений. Они успели трансформироваться в публицистические клише, повторяемые как "иррациональные" заклинания, но лишенные научного содержания. Отсюда, что на первый взгляд кажется парадоксом, именно терроризму и контртеррористической операции в Чечне как специальным проблемам уделяется недостаточное внимание. Они рассматриваются в контексте других, более общих проблем (взаимоотношения Федерального Центра и сепаратистов, Кремля и пророссийской администрации Чечни, военно-политических аспектов и вопросов "исламского возрождения" на Кавказе). Между тем при попытках содержательно рассмотреть феномены "чеченский терроризм" и "контртеррористическая операция" возникают проблемы как научного, так и прикладного характера, требующие не поверхностной констатации, а развернутого объяснения.

В настоящей статье предполагается рассмотреть терроризм в Чечне как самостоятельное политическое явление, в частности, затронуть специфические проблемы идентификации современного "чеченского терроризма"; определить его место в ряду других политических практик сепаратистов; провести дефляцию понятия "терроризм" применительно к Чечне, отсечь от анализа собственно террористических актов местных сторонников отделения от России факты обычного уголовного бандитизма и другой криминальной деятельности; проанализировать эти "террористические ритмы", определить частоту и объяснить причины их ускорения и замедления; поразмышлять о правомерности использования идеологемы "контртеррористическая операция" для характеристики российской политики на данной территории после 1999 года, а также осветить причины и возможные последствия такого использования.

"Чеченский терроризм": попытки идентификации

"Чеченский" терроризм новейшего времени невозможно однозначно идентифицировать как этнический или религиозный. Конечно, среди организаторов и исполнителей терактов больше всего этнических чеченцев. Однако вместе с ними в террористической борьбе за независимую Ичкерию участвуют арабы, а также граждане Российской Федерации — выходцы из Дагестана, Карачаево-Черкесии, Республики Северная Осетия, Ставропольского края, в том числе и этнические русские. Несмотря на исламистскую риторику организаторов и исполнителей этих вылазок, можно отметить, что в идеологическом багаже независимой Ичкерии лозунги "защиты ислама и чистоты веры" занимают подчиненное положение, уступая идее государственной независимости республики. По справедливому замечанию политолога Умара Алисултанова, "…экстремистский ислам был "импортирован" из ряда арабских стран также и дагестанскими радикалами. Впрочем, для Чечни это течение маргинальное, правда, во время первой и второй войн ставшее популярным среди боевиков. Некоторые их группы, поддерживаемые зарубежными исламскими фанатиками, представляли свою борьбу как джихад против "неверной" России, провозгласив в качестве основной цели "освобождение" всех кавказских мусульман и создание исламского государства. Однако большинство сепаратистов, несмотря на постоянное обращение к исламским ценностям, использовало их для решения своих политических, а не религиозных задач"2. Думается, справедливо замечание и ведущего российского исламоведа Алексея Малашенко о том, что радикальный ислам как средство легитимации террористических актов использовался чеченскими сепаратистами с разной интенсивностью (активнее во второй половине 1990-х гг.)3. Различное отношение к радикальному исламу как к средству борьбы было и у разных группировок сепаратистов.

Именно ради реализации идеи "освобождения Ичкерии" (требования не только прекратить боевые действия армейских частей и подразделений внутренних войск России в Чечне, а также вывести их с ее территории, но и начать политические переговоры о будущем статусе республики), а не ради борьбы за "истинную веру" были осуществлены самые громкие, получившие международный резонанс террористические акты чеченских сепаратистов. Напомним о рейде Шамиля Басаева на Буденновск (14 июня 1995 г.), о вторжении Салмана Радуева в Кизляр (январь 1996 г.), о захвате "Норд-Оста" в Москве (23—26 октября 2002 г.) и др. Таким образом, более корректно рассматривать современный "чеченский" терроризм как терроризм сепаратистский (но с некоторыми элементами этнического и религиозного).

Однако самая большая проблема состоит в том, что "чеченский терроризм" зачастую трудно квалифицировать именно как терроризм в строгом академическом смысле — хотя бы в силу того, что за многие эти вылазки их заказчики и исполнители не брали на себя политическую ответственность. Их связь с террористическими акциями чеченских сепаратистов доказывалась позднее — в ходе следственных действий и судебных разбирательств.

Вторая проблема, затрудняющая идентификацию и научный анализ "чеченского терроризма", заключается в "инфляции" самого понятия. В мемуарной литературе (главным образом в воспоминаниях отставных офицеров спецслужб и вооруженных сил), публицистике и даже научных исследованиях терроризм в Чечне трактуется широко4. К террористическим актам данные авторы относят и обыкновенный бандитизм, и нападения на российские военные объекты без выдвижения политических целей, и захват заложников с целью выкупа, и работорговлю. Поиск оптимальной дефиниции для феномена терроризм — задача отдельной теоретико-методологической статьи. Тем не менее необходимо четко зафиксировать, что "чеченский терроризм" не тождественен для нас девиантному поведению отдельных защитников "свободной Ичкерии". По нашему мнению, данный терроризм — явление более частное по сравнению с чеченским сепаратизмом, имеющим самые разные проявления и последствия. То есть не все, что происходило на этой территории с 1991 года, можно трактовать как терроризм.

В научной литературе даны сотни определений терроризма. Многие из них эмоционально окрашены. Например, американский специалист по международному праву Ричард Фальк определяет терроризм как любой тип политического насилия, не имеющий адекватного морального и юридического оправдания независимо от того, кто к нему прибегает — революционная группа или правительство5. Однако для большинства исследователей, занимающихся изучением этой проблемы, существует консенсус относительно противоречивой и трудно идентифицируемой дефиниции. Терроризм рассматривается как политический акт и политически мотивированное насилие. По словам Георгия Мирского, именно политическая мотивировка терроризма "позволяет отсечь, например, мафиозные "разборки", гангстерские войны, даже если они по характеру применяемых в них методов борьбы ничем не отличаются от политических акций"6. Таким образом, "чеченский терроризм" новейшего времени — исключительно политически мотивированные акции, а не банальный разбой маргинализировавшихся борцов за суверенитет. Оговоримся сразу: более строгий подход к определению этого терроризма ни политически, ни юридически не оправдывает действия обычных уголовников. Речь в данном случае идет о характеристике разных форм социального поведения в постсоветской Чечне.

Во многом именно из-за "инфляции" данного понятия российская власть рассматривает терроризм в Чечне не как средство борьбы сепаратистов (одно из многих, но не единственное), а как их конечную цель. Как следствие — крайне неудачная с политической точки зрения идеологема "контртеррористическая операция". Напомним, что "в момент введения федеральных вооруженных сил на территорию Чечни осенью 1999 года сроки контртеррористической операции определялись в два месяца"7. На сегодняшний день эти сроки превышены в десятки раз, то есть власть сама себя загнала в определенную ловушку. В результате "контртеррористической операции" количество терактов в России не только не сократилось, но, напротив, увеличилось. Произошел и "качественный прогресс" в их формах и методах (использование тактики террористов-смертников). Но проблема здесь не в умении (или неумении) российской власти разрешать проблему Чечни как территории в составе РФ, а в неправильном определении сути и характера политического вызова. Как видим, академические вопросы терминологии имеют вполне конкретные политические последствия.

К сожалению, в 1999 году российская власть была сосредоточена на проблеме повышения собственного рейтинга и не смогла донести до общества очевидный постулат: установление контроля над мятежной провинцией и подавление очагов открытого вооруженного сопротивления сепаратистов сделает терроризм единственно возможным средством борьбы последних. Блицкриг в этой борьбе невозможен по определению. Ведь корень зла не во взрывах, а в причинах, делающих популярными сепаратистские настроения в Чечне. Здесь можно говорить и об архаичной политической культуре чеченцев, и о негативном восприятии чеченским социумом социально-экономической модернизации и либерализации, о господстве на Кавказе представлений о силе как универсальном способе решения локальных и глобальных проблем, а также о массовом негативном восприятии российской политики по инкорпорированию Чечни.

Для объяснения всех этих причин потребовалась бы многотомная монография. Но очевидно, что живучесть сепаратизма и политического насилия в этой маленькой кавказской республике определяется не страстью ее коренного этноса к тротилу, а более глубокими историко-культурными причинами. Следовательно, после ввода федеральных войск в Чечню число терактов будет увеличиваться, а не уменьшаться, то есть рост террористической активности — цена установления военного контроля над самым проблемным регионом России. В этом случае речь необходимо было вести о военной операции как о части общей стратегии борьбы с чеченским сепаратизмом. Выбор же в пользу идеологемы "контртеррористическая операция" поставил российское государство изначально в положение оправдывающейся стороны, не способной совладать с террористами. Отсюда задача не только научная, но и прикладная — более четкое уяснение сути и характера "чеченского терроризма" для адекватного программирования государственной политики по отношению к Чечне и формирования более оптимальной идеологии антисепаратистских действий.

Терроризм как средство борьбы использовался чеченскими сепаратистами с разной степенью интенсивности. Его методы оказывались востребованными и приоритетными, когда российская армия и другие силовые структуры одерживали победы над организованными незаконными вооруженными формированиями сепаратистов (Буденновск, 1995 г.), и через теракты подобного рода успехи России минимизировались. Терроризм был эффективен и в тех случаях, когда требовалось привлечь внимание мировой общественности к проблемам Чечни и представить российские действия в республике в негативном свете. Потому на первых этапах политической борьбы сепаратистов (1991—1994 гг.) собственно террористические методы занимали в их действиях подчиненное положение, что, конечно же, ни в коей мере не оправдывает другие, не менее деструктивные формы политического поведения создателей независимой Ичкерии.

"Первая Ичкерия": терроризм как подсобное средство

Общественно-политическая ситуация в Чечне резко обострилась еще в ноябре 1990 года, когда в ходе работы Чеченского национального съезда (ЧНС) был избран Исполнительный комитет, принявший решение о создании независимого чеченского государства. Летом 1991 года ЧНС был преобразован в Общенациональный конгресс чеченского народа (ОКЧН), во главе которого встал генерал-майор советских военно-воздушных сил Джохар Дудаев (в 1990 г. он вышел в отставку). В начале сентября 1991 года лидеры ОКЧН приступили к реализации сценария по отделению Чечни от России. В ходе штурма здания Верховного совета Чечено-Ингушской АССР, единственного на тот момент легитимного органа региональной власти, жестоко избили 40 депутатов, а председатель горсовета г. Грозного — Юрий Куценко был убит. Другими словами, силовой захват власти в республике начался с политического убийства представителя "старого режима", что носило символический характер. По словам очевидца событий 6 сентября 1991 года Ахмара Завгаева, "…погиб мэр Грозного Юрий Куценко. Его выбросили из окна третьего этажа. Я думаю, Куценко был пробным шаром. Они (деятели "ичкерийской революции". — С.М.) хотели проверить, как отреагирует руководство России на смерть человека, одновременно бывшего мэром Грозного и первым секретарем горкома КПСС. Никакой реакции не последовало"8. Наряду с этим активисты ОКЧН незаконно задержали и на неделю отправили под стражу прокурора Чечено-Ингушской АССР, который охарактеризовал их действия как неконституционные.

5 октября 1991 года вооруженные боевики ОКЧН захватили здание КГБ Чечено-Ингушской республики. В ходе этого штурма был смертельно ранен дежурный подполковник Н. Аюбов. В ответ на постановление Президиума Верховного совета РСФСР "О политической ситуации в Чечено-Ингушской республике" (8 октября 1991 г.) ОКЧН объявил мобилизацию всех мужчин в возрасте от 15 до 55 лет, а само это постановление расценил как вмешательство во внутренние дела суверенной Чечни. 27 октября 1991 года под контролем боевиков ОКЧН в Чечне прошли "свободные выборы" первого президента "независимой Чеченской республики — Ичкерия". В них, по разным оценкам, участвовало лишь 10—12% от общего числа избирателей. Ставший президентом генерал Дудаев 2 ноября 1991 года обнародовал указ "Об объявлении суверенитета Чеченской Республики"9. В ответ на действия ОКЧН президент РСФСР Борис Ельцин ввел на территории Чечено-Ингушской АССР чрезвычайное положение (указ № 178 , 9 ноября 1991 г.). В ответ на это в тот же день, 9 ноября 1991 года, три чеченских террориста, вооруженные пистолетами и гранатами, захватили самолет Ту-154 со 171 пассажиром на борту, выполнявший рейс Минеральные Воды — Екатеринбург. По требованию террористов самолет был посажен в столице Турции Анкаре. Мотивация его захвата — протест против введения ЧП в Чечне. Ранним утром 10 ноября пассажиров отправили другим самолетом в Екатеринбург. В итоге, на первом этапе "ичкерийской революции" террористические действия (убийство мэра Грозного, захват пассажирского лайнера) следует трактовать не просто как акции устрашения. Они должны были легитимизировать (правда, весьма своеобразно) новое "суверенное государство" и заставить Москву пойти на политические уступки сепаратистам.

Своим вторым президентским указом Джохар Дудаев призвал всех мусульман, проживающих в Москве, превратить российскую столицу "в зону бедствия во имя нашей общей свободы от куфра (безбожия, неверия)"10. Очевидно, данный указ был рассчитан на внешнего потребителя и обращен к возможным союзникам чеченских сепаратистов за пределами республики. В декабре 1991 года Дудаев издает указ "О праве граждан Чеченской Республики на приобретение и хранение личного огнестрельного оружия и ограничении права на его ношение", по сути легализовавший вооружение коренного этноса11. С февраля 1992-го отмечались регулярные нападения вооруженных формирований сепаратистов на армейские части и подразделения внутренних войск России, дислоцированных по соседству с Чечней.

До перехода к активным террористическим действиям за пределами Чечни в 1995—1996 годах власти самопровозглашенной и не признанной международным сообществом Чеченской Республики Ичкерия начали террор по отношению к "некоренному населению", прежде всего к русскоязычным. Эта политика продолжалась до декабря 1994 года, то есть до ввода российских федеральных сил на территорию республики, а затем и в период после второго фактического обретения этой республикой независимости в 1996—1999 годах.

Приблизительное число беженцев из Чечни равняется 220 тыс. человек (согласно последней Всесоюзной переписи населения 1989 года, численность русских на территории Чечено-Ингушской АССР составляла 294 тыс. чел.). Согласно оценке министра по делам Чечни Станислава Ильясова, в столице Чечни Грозном осталось (по данным на 19 апреля 2001 г.) 500 русских, в Наурском районе — около 8 тыс., в Шелковском районе — около 5 тыс. человек. По оценке заместителя председателя комитета Госдумы РФ по международным делам Константина Косачева, с 1991 по 1999 год в Чечне было убито 21 тыс. русских, не считая погибших во время боевых действий, а также захвачено более 100 тыс. домов и квартир, принадлежащих нечеченцам12.

В период "первой независимости" этнические чеченцы начали захватывать транспортные средства за пределами республики. На этом феномене, на наш взгляд, необходимо остановиться подробнее. 24 декабря 1993 года четыре чеченца захватили в Ростове-на-Дону автобус, а затем и вертолет с заложниками. Вертолет, а также самолет с деньгами, предназначенными для выкупа заложников, и сотрудниками российских силовых структур вылетели в Минеральные Воды. Троих участников этой акции сотрудники российских спецслужб задержали на территории Чечни (в районе села Бача-Юрт, в 15 км от границы с Дагестаном). 26 мая 1994 года в районе селения Кинжал (Ставропольский край) четверо чеченцев захватили автобус со школьниками и учителями, следовавший из Владикавказа в Ставрополь. 27 мая на территории Чечни (у с. Бача-Юрт) они были обезврежены. В тот же день на территории Республики Ингушетия (у административной границы с Северной Осетией) было убито 8 граждан Грузии — строителей, работавших на транскавказской автомагистрали. По версии правоохранительных органов Ингушетии, это произошло буквально за несколько минут, что свидетельствует о "профессиональном почерке террористов". 28 июня 1994 года три человека (два чеченца и один кумык) захватили рейсовый автобус Ставрополь — Моздок, в котором находилось около 40 пассажиров. 29 июня у села Брагуны (Гудермесский район) была успешно проведена операция по задержанию участников этой акции. 29 июля 1994 года четверо чеченцев захватили рейсовый автобус Пятигорск — Советский с 40 пассажирами и потребовали 15 млн долл. После прибытия организаторов этого нападения в аэропорт Минеральные Воды была проведена спецоперация по освобождению заложников. Пострадали 19 человек (четверо убиты). Все четверо бандитов попали в руки представителей федеральных спецслужб13.

Описанные случаи невозможно оценить однозначно. С одной стороны, требования участников захватов автобусов и авиасредств позволяют рассматривать данные акции как обычный "hijacking". С другой — все захваты заложников в 1993—1994 годах не были спонтанными действиями чеченцев-одиночек, как, например, захваты самолетов семьей Овечкиных ("Симеоны") в марте 1988 года или бандой уголовника Якшиянца в декабре того же года. Власти независимой Ичкерии целенаправленно поддерживали любые криминальные вылазки, направленные против России и организуемые на ее территории. Джохар Дудаев и его соратники не просто укрывали в Чечне представителей криминального мира России и стран СНГ (по данным МВД России, в начале 1990-х в Чечне нашли убежище более 1 200 рецидивистов), но и способствовали освобождению криминальных авторитетов чеченского происхождения из российских исправительных учреждений и перемещению их на территорию республики14. Следовательно, серию захватов 1993—1994 годов можно рассматривать как часть политики независимой Ичкерии по превращению России "в зону бедствия", но невозможно однозначно квалифицировать как теракты.

Таким образом, можно констатировать, что в 1991—1994 годах собственно терроризм не был главным политическим средством борьбы сепаратистов. Джохар Дудаев и его окружение использовали террор по отношению к иноэтничному населению, поощряя криминальные действия на территории РФ с целью "избавления от куфра".

Терроризм — главное оружие сепаратистов

С вводом в республику (декабрь 1994 г.) частей российских вооруженных сил и внутренних войск изменился и характер действий чеченских сепаратистов. Они начинают использовать террористические методы борьбы, с помощью которых формулируют политические требования — "прекратить кровопролитие" со стороны России и апеллируют к российскому и международному общественному мнению, чтобы "остановить войну любыми средствами". При этом идеологи отделения Чечни акцентируют внимание на том, что российская власть не оставляет коренному этносу иной возможности отстаивать свои политические права.

В мае 1995 года Джохар Дудаев заявил о переносе "войны в российские города", а 14 июня 1995 года группа вооруженных боевиков во главе с Шамилем Басаевым захватила в Буденновске Ставропольского края больницу и ряд других объектов. В заложниках оказались 1 100 человек. Операция по их освобождению продолжалась 5 дней. Террористический акт Басаева, в ходе которого погибли 128 человек, оказался чрезвычайно эффективным военно-политическим средством, так как к тому времени российские войска уже весьма успешно действовали против сепаратистов, а вылазка Басаева переломила ситуацию в пользу последних. После Буденновска Москва была вынуждена пойти на политический контакт с Дудаевым (в частности, ему был предложен "нулевой вариант", по которому и он, и его пророссийские оппоненты уходят в отставку)15.

9 января 1996 года боевики, возглавляемые Салманом Радуевым, вошли в дагестанский город Кизляр, захватили здание родильного дома и горбольницу. В заложниках оказалось более 2 тыс. человек. В ходе этой акции погибли 24 местных жителя, 13 заложников, 35 военнослужащих, 128 человек получили ранения. Но вместе с тем было уничтожено 150 боевиков и 30 взято в плен. Вырвавшиеся из окружения ушли с Радуевым в Чечню. Данный рейд также оживил "миротворческие" инициативы в Москве, причем как в президентской администрации, так и в Государственной Думе. В феврале 1996 года депутаты российского парламента высказалась за амнистию захваченных сепаратистов и призвали президента РФ создать специальную комиссию по урегулированию кризиса. Было объявлено и о семи планах его разрешения, разработанных в недрах администрации главы государства.

16 января 1996 года в черноморском порту Трабзон группа прочеченских террористов, во главе которых стоял гражданин Турции Мохаммед Точкан, захватила паром "Аврасия". В группу входили и этнические чеченцы. На борту теплохода было 212 россиян — "челноки" из Сочи. Террористы выдвинули ряд требований, в том числе о выводе российских войск с территории Чечни и о немедленном прекращении боевых действий. Через два дня они сообщили о своем намерении сдаться турецким властям, что в итоге и сделали. Спустя несколько дней паром "Аврасия" вернулся в Сочи. Турецкий суд приговорил этих террористов к длительным срокам тюремного заключения. В частности, их предводитель получил девять лет тюрьмы. Впрочем, вскоре некоторым членам группы удалось бежать, а в 1999 году Мохаммеда Точкана вновь арестовали, на сей раз в аэропорту Стамбула. При аресте он заявил, что в случае с "Аврасией" действовал по прямому указанию Шамиля Басаева. К тому же в то время появилась версия о причастности турецких спецслужб к организации и проведению этого террористического акта.

Таким образом, с изменением тактики и стратегии РФ в Чечне меняется тактика и стратегия сепаратистов. На первый план выходит терроризм, который его руководители сумели сделать важнейшим политическим информационным оружием. С одной стороны, в 1995—1996 годах эти акции были призваны доказать уязвимость спецслужб и гражданской администрации России, а с другой — продемонстрировать международному сообществу справедливость борьбы "маленькой Ичкерии" с "большой империей".

22 августа 1996 года представители Российской Федерации и Чеченской республики подписали Хасавюртовские соглашения, де-факто признавшие независимость Чечни. Ичкерийская сторона обязывалась прекратить огонь, а также "любые войсковые операции, атаки и все виды спецопераций". Однако ни один пункт этих соглашений тогдашнее руководство Чечни не выполнило.

"Вторая Ичкерия": терроризм внешний и внутренний

Во время "второй независимой Ичкерии" (1996—1999 гг.) сепаратисты организовывали террористические акты не только против России. Так, полевые командиры, не получившие доступа во власть в постхасавюртовской Чечне, начали террористическую войну со вторым президентом республики Асланом Масхадовым и его представителями. После неоднократных ультиматумов Министерства шариатской безопасности масхадовской Чечни с требованиями прекратить захват заложников и похищения людей был взорван (25 октября 1998 г.) автомобиль начальника отдела этого министерства по борьбе с похищениями Ш. Баргишева (он погиб), а на следующий день, 26 октября, совершено покушение на тогдашнего муфтия Чечни Ахмада Кадырова. Кроме того, жертвами аналогичных вылазок оказались министр шариатской безопасности А. Арсаев (14 января 1999 г.) и сам Аслан Масхадов (21 марта 1999 г.).

Однако главной мишенью террористов по-прежнему оставалась Россия. Так, 23 апреля 1997 года боевики организовали взрыв на железнодорожном вокзале города Армавира Краснодарского края (3 чел. погибли и более 10 получили ранения). Через несколько дней, 28 апреля, в зале ожидания железнодорожного вокзала г. Пятигорска Ставропольского края произошел взрыв, в результате которого 2 человека погибли и 17 было ранено. По этому делу осуждены Айсет Дадашева и Фатима Таймасханова, они приговорены соответственно к 16 и 13 годам лишения свободы. Ответственность за эти теракты взял на себя Салман Радуев.

19 марта 1999 года мощный взрыв прогремел на Центральном рынке Владикавказа (67 чел. погибли, более 100 получили ранения). По делу об этом террористическом акте осуждены Адам Цуров (приговорен к пожизненному заключению), Махмуд Темирбиев и Умар Ханиев (23 года лишения свободы) и Абдул Хутиев (10 лет лишения свободы).

4 сентября 1999 года в Буйнакске (Республика Дагестан) был взорван 5-этажный жилой дом, в котором жили семьи офицеров 136-й бригады Министерства обороны РФ. Погибли 64 человека, ранены — 146. После трехмесячного судебного разбирательства по данному делу Республиканский суд приговорил к пожизненному заключению Ису Зайнутдинова. Другие участники акции получили разные сроки лишения свободы — от трех до девяти лет. Верховный суд РФ оставил этот приговор в силе.

9 сентября 1999 года в Москве взорван жилой дом на ул. Гурьянова, 19 (погибло 90 чел.), а 13 сентября — жилой дом по адресу Каширское шоссе, 9, корпус 3 (унесший жизни 120 чел.). 16 сентября 1999 года взорван 9-этажный дом в Волгодонске (18 чел. погибли, 85 госпитализировано, общее число пострадавших — 310 чел.).  В январе 2004 года Московский городской суд приговорил к пожизненному заключению 42-летнего Адама Деккушева и 37-летнего Юсуфа Крымшамхалова, которых признали виновными в организации взрывов жилых домов в Москве и Волгодонске. В своем последнем слове Юсуф Крымшамхалов попросил прощения за случившееся. Его подельник, Адам Деккушев, частично признал свою вину, сказав, что с самого начала был против человеческих жертв и предлагал взорвать технический объект.

Слушания по данному делу проходили в закрытом режиме, однако приговор был оглашен на открытом судебном заседании. По версии следствия, за взрывами стояли полевые командиры Хаттаб и Абу Умар. Российские власти заявили о причастности к терактам девяти человек, трое из которых, по официальным данным, убиты в Чечне в ходе противостояния с российскими военными. Известный московский олигарх Борис Березовский, ныне обосновавшийся в Великобритании, неоднократно обвинял в организации взрывов жилых домов в Москве и Волгодонске российские спецслужбы. Подобную же версию, но в художественной форме изложил российский писатель, публицист, один из идеологов КПРФ и главный редактор газеты "Завтра" Александр Проханов в своем романе "Господин Гексоген". В 2001 году Ставропольский краевой суд вынес по этому же делу приговор пяти жителям Карачаево-Черкесии. Однако их непосредственное участие в организации и исполнении терактов не было доказано. Они были приговорены к различным срокам заключения за действия, совершенные ими в составе незаконных вооруженных формирований.

"Контртеррористическая операция": политические последствия терминологических неточностей

Взрывы домов в Москве и Волгодонске, а также вторжение отрядов чеченских сепаратистов в Дагестан стали отправной точкой так называемой "контртеррористической операции" Российского государства. Однако с ее началом число террористических актов не сократилось, напротив, оно увеличилось, что вызвано не вполне адекватными представлениями высшей власти и спецслужб РФ о самом феномене терроризма, а также просчетами при выборе политических приоритетов "мирного урегулирования" ситуации в Чечне.

1. Очевидно, что с разгромом основных военных формирований сепаратистов, а также их неспособностью открыто противостоять российским военным частям и подразделениям внутренних войск, данное явление становится единственным адекватным и эффективным способом действий защитников ичкерийской независимости. Именно военные неудачи арабских государств в борьбе с Израилем актуализировали терроризм, сделали его самым востребованным политическим средством. Очевидно, что Москва должна была изначально не смешивать военную операцию с "контртеррористической", осознать, что это — две принципиально разные задачи. Более того, Кремлю следовало подготовить общественное мнение к тому, что рост количества терактов — неизбежная цена военного подавления очагов открытого сопротивления сепаратистов.

2. Росту терроризма способствует и отсутствие единого центра принятия решений по проблемам Чечни и управления ею. Власть в республике раздроблена, она находится в руках региональной администрации, силовиков (Минобороны, МВД, ФСБ России), Министерства по делам Чечни (до реорганизации правительства РФ, проведенной весной 2004 г.) и многочисленных федеральных агентств (после этой реорганизации). Нельзя признать своевременными и проведение демократических выборов в Чечне (до момента хотя бы частичной политической стабилизации в республике).

Следствие подобных просчетов — количественный и качественный рост акций сепаратистов, а также активное использование ими (с конца 2002 г.) тактики террористов-смертников. В публицистике таковых называют шахидами, по аналогии с палестинскими террористами, то есть мучениками за истинную веру. На наш взгляд, более корректно использовать понятие "смертник", поскольку религиозная мотивация чеченских террористов не всегда очевидна, как в случаях на Ближнем Востоке.

* * *

Для российской власти и для общественного мнения страны важно более адекватное понимание феномена "чеченского терроризма" и выстраивание (на основе этого понимания) оптимальной стратегии политического поведения в Чечне. Попытки, предпринятые на рубеже XX—XXI веков в целях разрешения "чеченского вопроса" (уход и фактическое предоставление независимости в 1991—1994 и 1996—1999 годах, "силовые операции" в 1994—1996 годах и так называемая "контртеррористическая операция"), поставили чрезвычайно сложную (и для властей непопулярную) дилемму. Или установить над Чечней военно-политический контроль, победить в борьбе против организованных государственных и военных структур сепаратистов и остановить рост терроризма (естественно, необходимо вести борьбу с терактами), либо согласиться с существованием "пиратской республики" на юге России. При кажущейся на первый взгляд простоте и привлекательности второго сценария, он предполагает лишь "отложенное" решение проблемы терроризма. В независимой Чечне, стремящейся совершить "бросок назад" в свой "золотой век", сложился такой политический режим, как федерация полевых командиров и такая экономическая модель, как возрожденное "наездничество". Функционирование подобных моделей возможно исключительно при политической нестабильности, "транслируемой" не только на южные регионы страны, но и на Россию в целом. Невозможно "переждать" чеченский политический и экономический вызов за возведенными границами, как и нет смысла садиться за стол переговоров с вождями "ичкерийской революции", уговаривать их не нападать на сопредельные территории, не похищать и не обращать людей в рабство. Более того, Чечня находится в центре Кавказа, и предоставить ей самостоятельность из-за боязни терактов означает отнюдь не минимизацию терроризма, а втягивание других кавказских территорий РФ в межэтнические конфликты и этносепаратисткие эксперименты, в которых не обойдется без терроризма.

"Принуждение" "мятежной республики" к миру чревато ростом терактов как единственно возможного оружия сепаратистов. В такой ситуации объявлять о "контртеррористической операции" с заранее обозначенными сроками ее завершения — дискредитация правильной по сути политики по "замирению" мятежной территории. "Чеченский терроризм" — не конечная цель, а эффективное оружие сепаратистов. А потому задача власти сегодня, с одной стороны, подготовить общественное мнение страны к осознанию неизбежной цены инкорпорирования Чечни в состав России, а с другой — проводить политику, направленную на изменение социальных основ чеченского общества (минимизация неформальных связей, модернизация), которые еще служат питательной средой для экстремизма (включая и терроризм). Основой политического курса России должна стать комплексная программа инкорпорирования Чечни, сочетающая военные, социально-экономические, гуманитарные проекты, а не "контртеррористическая операция", к тому же сроки завершения которой заранее обозначены.


1 Мирский Г.И. Дракон встает на дыбы // Посев, 2003, № 7. С. 14. к тексту
2 Алисултанов У. Генезис, динамика и нынешние тенденции развития чеченского кризиса // Центральная Азия и Кавказ, 2004, № 2 (32). С. 21. к тексту
3 См.: Малашенко А.В. Исламские ориентиры Северного Кавказа. М., 2001. к тексту
4 См.: Михайлов А.Г. Чеченское колесо. Генерал ФСБ свидетельствует. М., 2002; Степаков В. Битва за "Норд-Ост". М., 2003; Требин М.П. Терроризм в XXI веке. Минск, 2003. к тексту
5 См.: Falk R. Revolutionaries and Functionaries. The Dual Face of Terrorism. New York: E.P. Dutton, 1988. P. XIV. к тексту
6 Мирский Г.И. Указ. соч. к тексту
7 Кореняко В.А. Федеральный центр и чеченский кризис (некоторые военно-политические и психологические проблемы). В кн.: Социально-политическая ситуация на Кавказе: история, современность, перспективы. М., 2001. С. 61. к тексту
8 "День бандитизма, терроризма и произвола". 10 лет назад началась новейшая чеченская история // Коммерсант-Daily, 6 сентября 2001. к тексту
9 Малашенко А.В., Тренин Д.В. Время Юга. Россия в Чечне. Чечня в России. М., 2002. С. 16. к тексту
10 Сборник указов президента Чеченской Республики с ноября 1991 г. по 30 июля 1992 г. Грозный. 1992. С. 4. к тексту
11 Там же. к тексту
12 См.: Великая Н.Н., Дударев С.Л. Из истории русского населения Чечни // Россия на рубеже тысячелетий: итоги и проблемы развития. Армавир, 2000. С. 71—86; Станислав Ильясов: В Грозном осталось 500 русских // Известия, 19 апреля 2001; Косачев К. Чеченская дилемма. Свое слово должен сказать президент // Независимая газета, 3 апреля 2001. к тексту
13 См.: Михайлов А.Г. Указ. соч. С. 188. к тексту
14 См.: Марущенко В.В. Северный Кавказ. Трудный путь к миру. М., 2001. С. 76. к тексту
15 См.: Малашенко А.В., Тренин Д.В. Указ. соч. С. 21—23. к тексту

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL