"РАСПОЛЗАНИЕ" ДЖИХАДА: ПЕРВИЧНЫЕ ФАКТОРЫ И МАСШТАБЫ РАДИКАЛИЗАЦИИ ИСЛАМА НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ

Руслан КУРБАНОВ


Руслан Курбанов, кандидат политических наук, ученый секретарь Регионального центра этнополитических исследований Дагестанского научного центра Российской академии наук (Махачкала, Дагестан)


Уже в течение 200 лет Россия стремится погасить на Северном Кавказе пламя сопротивленческих движений. Историки и аналитики пытались объяснить столь долгое и упорное противостояние хищнической природой горцев, англо-турецким влиянием, появлением мятежных лидеров вроде шейха Мансура, имамов Гази-Мухаммада, Шамиля и Нажмуддина Гоцинского, социально-экономическим кризисом, подрывной деятельностью зарубежных экстремистских организаций. Однако суть этого сопротивления во все времена заключалась в том, что кавказские мусульмане не могут принять порядки, законы и общественно-политические нормы, привнесенные сюда российским государством.

В своей статье "О значении наших последних подвигов на Кавказе" поборник гражданских прав и свобод Н. Добролюбов назвал главные, по его мнению, причины ожесточенного сопротивления горцев: "Из фактов, которые мы припомнили из истории Кавказа, очевидно, что не случайное появление личностей, подобных Шамилю, и даже не строгое учение мюридизма было причиною восстаний горцев против русских. Коренною причиною была ненависть к русскому господству"1. Об этом же говорит и современный исследователь Яков Гордин: "Роковая неправильность заключалась в жестком наложении европейских представлений в их российском "регулярном" варианте на принципиально иную систему мировидения"2.

При анализе причин мятежности региона подобную же ошибку допускают и другие исследователи. Нарастание экстремистских тенденций и радикальных движений в регионе они пытаются объяснить, исходя из собственной логики (бесконечно далекой от логики кавказца-мусульманина, вступившего на путь войны с государством), претендуя при этом на исчерпывающий анализ феномена религиозно-политического экстремизма, основываясь на рассмотрении лишь поверхностных, вторичных причин его зарождения и активизации. Хотелось бы обратить внимание на глубинные факторы. Они восходят к наиболее мощным тектоническим пластам сознания и исторической памяти народов региона, питающим радикальные и сопротивленческие движения на Северном Кавказе.

1. Инерционность движения сопротивления

Если объективно анализировать исторические факты, то сопротивление российской государственности на Кавказе, начавшись при шейхе Мансуре, с переменной активностью, некоторыми периодами затишья и глухого брожения горских народов не прекращалось на всем протяжении пребывания региона в составе России. Основные его вехи таковы: движение Мансура, Бейбулата, апогей кавказского сопротивления при трех имамах Дагестана и Чечни, малый газават 1877 года, движение имама Нажмуддина Гоцинского, мятежи и восстания против советской власти в 1920—1940 годах и, наконец, две нынешние чеченские войны и шариатский переворот в Кадарской зоне Дагестана. Как бы ни называла это сопротивление официальная власть: "мюридизм", "хищничество", "повстанчество", "бандитизм", "сепаратизм" или "терроризм", — его суть и цели не изменились. Оно представляет собой движение исламского сопротивления и свыше двух веков заявляет об одних и тех же целях: независимость Кавказа, введение шариатского правосудия, построение исламского государства.

Было бы большой наивностью и грубейшей ошибкой считать, что за полтора столетия пребывания в политико-правовом пространстве России произошло полное свыкание этих народов с императивами ее государственности. Российское и советское государства породили такой феномен, как ценностно-ориентационную и духовно-идеологическую "разорванность", когда определенная часть населения (равнинное, городское, интеллигенция) полностью принимала новые ценности и целиком отождествляла себя с новой государственностью. А другая его часть продолжала воспроизводить себя в качестве ее непримиримых оппонентов (жители высокогорных районов, представители подпольных религиозных общин, глубоко приверженных исламу)3 и ныне является носительницей идей необходимости джихада, продолжая вооруженное сопротивление. Самой живучей моделью отдельной от России кавказской государственности по сей день остается выстраданная и вымученная горской традицией, социально-политической культурой и приобретшая за эти годы сакральный характер идея независимого государства в границах Дагестана, Чечни и Ингушетии.

Что касается якобы предельного ожесточения рядов сопротивления и перехода моджахедов к политическому экстремизму и терроризму, то следует напомнить методы борьбы со своими противниками имамов Дагестана и Чечни и их наибов. Так, имам Гамзат-бек уничтожил весь ханский род правителей Хунзаха, включая и малолетних наследников престола. Младшего сына хунзахской ханши Булач-хана скинул в пропасть сам Шамиль, бывший в то время сподвижником имама Гамзат-бека. Наиб Шамиля Кебед Мухаммад лично вырезал 18 человек (в том числе и детей) из рода казикумухских ханов. Наиб Лабазан из Анди во главе отряда чеченцев огнем и мечом прошелся по своему родному аулу и сделал андийцев покорными Шамилю.

2. "Антиконституционность" ислама

В отличие от всех других мировых религий, ислам предложил миру свои детально разработанные социальную, экономическую, политическую доктрины переустройства общественной жизни и сохраняет потенциал мобилизации адептов на их реализацию. Другими словами, он был политичен изначально, призыв к социальной и политической активности, а также предписание подчинять политическую сферу жизни общества нормам шариата были всегда свойственны исламу. Именно они его исконные характеристики. Общественная и политическая активность считаются в мусульманстве одной из форм поклонения.

Однако, если говорить открыто, политическая доктрина ислама антиконституционна, в корне противоречит основным принципам российского законодательства, даже отрицает их. Исламская религия не признает другой власти и закона, кроме власти и закона Аллаха. Вопрос власти и судопроизводства в исламе является одним из центральных и определяющим истинность веры и жизненного пути мусульманина. Управление и суд не по исламским, а по светским законам делает мусульман, подчиняющихся им, неверными, поскольку они ставят светских правителей и светские законы выше Аллаха. Эти положения исламской политической доктрины закреплены в Коране: "...Решение принадлежит только Аллаху. Он повелел, чтобы вы поклонялись только Ему. Это — правая вера..." (Сура "Йусуф", аят 40), "Разве ты не видел тех, которые утверждают, что они уверовали в то, что ниспослано тебе и что ниспослано до тебя, и они желают обращаться за судом к тагуту (идолу. — Р.К.), в то время как им приказано не веровать в него..." (Сура "Женщины", аят 63), "А кто не судит по законам Аллаха, те — есть неверные" (Сура "Трапеза", аят 44).

Основной догмат ислама — единственность Аллаха (таухид) утверждает неделимость власти между Аллахом и человеком. Вся власть, законодательная инициатива и право дозволять и запрещать — у Аллаха. Непризнание этого догмата выводит человека из ислама и делает его неверным (кафиром).

Как видим, основная причина исламского сопротивления неисламской государственности — именно вопрос о характере власти. Мусульманам недостаточно отводимой государством исламу ниши удовлетворения лишь духовных потребностей людей. Поклонение, духовное служение — только часть ислама. Еще на этапе начала джихада против России царские власти не ущемляли эту часть ислама, "ислама-поклонения". Имамы Дагестана и Чечни подняли знамя вооруженной борьбы не из-за ограничений "ислама-поклонения", а в связи с притязаниями российского государства на власть.

Еще в первой трети XIX века эти положения четко изложил имам Гази-Мухаммад в своем послании "Установление доказательства вероотступничества правителей и судей Дагестана, признающих адат"4. Основным идеологическим инструментом, с помощью которого он обосновывал необходимость ведения джихада против любой неисламской системы (будь то российское государство или дагестанские ханства, основанные на адате) был "такфир" — обвинение в неверии мусульман, отходящих от государствообразующих принципов ислама.

Опираясь на этот постулат, мы можем утверждать, что идеи войны с неисламским государством и обвинения соплеменников, не желающих воспринимать единственность и неделимость власти Аллаха, в неверии для Кавказа отнюдь не новшество, импортированное из-за рубежа. Традиции применения такфира и ведения непримиримого джихада на Кавказе были заложены еще два века назад и сегодня практикуются практически в неизмененном виде.

3. Исламский ренессанс и беспрецедентная военно-политическая активизация исламского мира

Ислам как цивилизация и альтернативная модель политического, экономического, культурного и международного устройства не просто находится на стадии возрождения. Исламский мир, до сих пор еще пребывая в психологической, культурной и экономической депрессии, наблюдая катастрофическое крушение прежних культурно-этических и социально-политических систем, переживая стремительное взламывание и расщепление структур традиционного общества через навязывание чуждых стандартов жизнеустройства, вырабатывает и копит энергию разрушительной силы, которая высвобождается по примеру реакции расщепления ядерного топлива.

В ситуации возрастания исламской религиозно-политической активности в глобальном масштабе, учитывая интеграционный потенциал исламской социально-политической доктрины, а также неизбежность беспрецедентного расширения и углубления связей разных частей мусульманского сообщества в современном мире информационно-коммуникационных технологий, исламский фактор на ближайшее столетие становится для России основным при определении ее политики на Кавказе. Несомненно, мусульманское демографическое и идеологическое "наступление" при быстром росте экономического потенциала исламских стран грозит перерасти в новую волну исламской экспансии или исламской "реконкисты" на Кавказе, что, собственно, мы и наблюдаем сегодня.

Ситуация, скорее всего, будет развиваться не в пользу России, поскольку два столетия сопротивления горцев Кавказа российскому государству под исламскими знаменами проходили на общем фоне упадка ислама в мировом масштабе. Сегодня же нарастающее противопоставление и сопротивление мусульман российской государственности проходят на фоне взрывного пробуждения ислама во всем мире.

4. Реакция народов Кавказа на противоправные действия, преступления, антиисламскую политику российского государства и политических элит республик региона, а также на репрессии мусульманских активистов

В минувшие века реакцией народов региона на силовое направление российской политики на Кавказе было ожесточенное, порою даже "самоубийственное", сопротивление появлению российских войск, массовое переселение горцев в исламские страны после поражения Шамиля, почти всенародный характер абречества, волна которого накрыла Северный Кавказ после его включения в состав России. А.С. Пушкин, побывавший в регионе еще в начале Кавказской войны, отмечал результаты подобной методики усмирения горцев: "Черкесы нас ненавидят. Мы вытеснили их из привольных пастбищ, аулы их разорены, целые племена уничтожены. Они час от часу далее углубляются в горы и оттуда направляют свои набеги. Дружба мирных черкесов ненадежна: они всегда готовы помочь буйным своим единоплеменникам"5.

Андрей Розен пишет, что "блестящие и геройские подвиги" российских полководцев, "имена Зубова, Лазарева, князя Цицианова, Котляревского, Ермолова, Паскевича", постоянная численность российского корпуса на Кавказе вместе с линейными казаками свыше "110 000 воинов", которых было бы "достаточно для покорения многих государств", "оказались бесполезными до сих пор против горцев"6. Проанализировав ситуацию, А. Розен делает вывод: "Кажется, что самое начало было неправильное; мы подражали прежнему старинному образу действий: как Пизарро и Кортес, принесли мы на Кавказ только оружие и страх, сделали врагов еще более дикими и воинственными…"7

Государственная политика на Кавказе в период гражданской войны, укрепление в регионе советской власти в годы Великой Отечественной войны привели к разрыву некоторых социальных слоев не только горских, но и других народов с государством. Преследования и замещения исламского ценностного багажа, элементов религиозного культа, а также некоторых традиционных мировоззренческих конструкций и норм регуляции общественной жизни на новые, советские идеологические конструкции, официально-государственные ритуалы, атрибутику и "нормы советского общежития" вызывали возмущение и отчаянное сопротивление местного населения, приводили к духовному отчуждению определенных категорий горцев от режима.

Конкретные мероприятия по реализации государством своей интеграционно-управленческой доктрины: безжалостная продразверстка, эксперименты по насильственной коллективизации, ожесточенное наступление на ислам и адаты, практически поголовное истребление элиты кавказских народов, то есть ученых-арабистов, алимов, имамов мечетей, старейшин — приводили к новым взрывам повстанческого движения. Кроме того, тяготы депортации и жизни в изоляции укрепили в среде вайнахских народов (чеченцев и ингушей) дух национального единства, приверженности национальным традициям, враждебного отношения к преступной в их глазах системе и психологической ориентации на жесткое противостояние8.

В новейшее время многие представители умеренных салафитских общин, скрываясь от необоснованных преследований властей, были вынуждены уйти в подполье. Многие из них пополнили ряды моджахедов, воюющих в чеченских горах, а если они и возвращаются в свои республики, то до предела радикализированными, переподготовленными в идеологическом и военном отношении. Один из непосредственных свидетелей разгрома салафитских общин Дагестана Абдурашид Саидов пишет в своей книге: "…когда власти начали бороться с религиозной идеологией привычными топорными методами — репрессиями, гонениями… тогда начался массовый исход инакомыслящих в Ичкерию… Гонения и уход в непокорную Ичкерию сплотили фундаменталистов, подняли их дух, укрепили волю к победе, качественно улучшили вооружение и боеспособность"9.

В результате этого вторая чеченская война стала кузницей подготовки наиболее непримиримо идеологически настроенных по отношению к России мусульман. В среде аналитиков пока мало тех, кто осознает, какая ротация рядов сопротивления происходит в Чечне. Прежние ее лидеры, вышедшие из Советского Союза, были еще хоть как-то связаны с остальными россиянами общей историей, общим культурным прошлым, общим советизированным сознанием. Они еще в какой-то мере могли сохранять в себе комплекс вины за неадекватные удары мести по мирным жителям. Кроме того, многие из этих "старых волков" несли на себе следы криминального прошлого, скомпрометировали себя в глазах своих соратников сотрудничеством с российскими спецслужбами, успели еще в первую чеченскую испачкать руки такими деяниями, которые считаются преступлением и с точки зрения российской конституции, и с точки зрения шариата. Таким образом, они становились легкой мишенью для пропагандистского аппарата Федеральной власти.

Однако сегодня в войну вступает новое поколение чеченцев, более ожесточенное и дерзкое, нежели поколение "стариков". За 10 лет войны в Чечне выросла молодежь, которая ни в школе не училась, ни в комсомоле не состояла, да и вообще ничего общего с Россией не имеет. Тем, кому в 1994-м было 8—10 лет, сегодня уже под двадцать. Все, что связано с Россией — язык, культура, символика, законы, — для них изначально враждебное. Все их помыслы и устремления — отплатить России той же монетой: кровью, смертями, ужасом.

За короткое время вторая чеченская война из чеченской национально-освободительной трансформировалась в общекавказскую исламскую, а сопротивление российскому государству перестало нести только чеченский этнический оттенок, втягивает в свои ряды все новых и новых адептов протестных идей из всех соседних республик и краев. По оперативной информации, мобильные полуавтономные диверсионно-террористические группы сформированы в Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии, Ингушетии, даже в Ставропольском крае. Как утверждают обозреватели журнала "Власть", большинство последних терактов как на Северном Кавказе, так и в России готовилось не в Чечне, а на считающихся мирными сопредельных территориях, где боевики могут хранить оружие и взрывчатку, вербовать сторонников, ни от кого особенно не скрываясь.

Боестолкновения с применением гранатометов в городе Баксане (Кабардино-Балкария), теракты на Ставрополье, боевики в Цунтинских лесах Дагестана, стремительное развертывание ингушского фронта, трагедия в Беслане — эти факты свидетельствуют о крахе российской стратегии замирения Чечни. Джихад медленно, но уверенно расползается по всему Кавказу.

После событий, происходивших в Дагестане в 1999 году, последние полтора года были в республике самыми напряженными. За это время местные боевики совершили множество нападений на российских военных и сотрудников милиции, только по официальным данным, убито около сотни представителей правоохранительных органов, в том числе начальник контрразведки республики и начальник Управления по борьбе с экстремизмом и уголовным терроризмом. Сюда же можно отнести неоднократные случаи боевых столкновений в Махачкале с применением федеральной стороной боевых вертолетов, элитных спецподразделений и тяжелой техники, распространение листовок с воззваниями к джихаду от имени амира дагестанских моджахедов Раббани Халилова10.

Подрыв здания УФСБ Ингушетии стал совместной акцией ставропольских и ингушских ваххабитов (исполнила его семья ногайцев из Ставрополья). А показательная акция возмездия и устрашения ингушских моджахедов вполне может стать предтечей если не общекавказского, то хотя бы дагестано-вайнахского восстания. Реальность этого прогноза становится более очевидной, если учесть, что джихадистская риторика и диверсионно-подрывная активность радикальных мусульман в регионе находит все большую поддержку у населения11.

На Кавказе новый кризис. В конце 2003 года был обнародован доклад Международного института стратегических исследований о Чечне. Согласно этому документу, как отмечает агентство Рейтер, в 2002—2003 годах потери российских войск составили 4 749 чел., что является максимумом ежегодных потерь с начала текущего чеченского конфликта. Тот факт, что потери не уменьшаются, а, наоборот, растут, сотрудников института не удивляет. Они ссылаются на пример США, которые в период миротворческой операции в Ираке теряют больше людей, чем во время активных боевых действий.

Ряды исламского сопротивления в Чечне становятся все более организованными и сплоченными. Остатки масхадовских, басаевских и хаттабовских сил, разрозненные и распыленные по горам в результате широкомасштабных боевых операций федеральной стороны, вновь объединяются, но уже на иной основе. Боевики отказались от практики ведения боев крупными по меркам чеченской войны отрядами. На разработку, апробацию и синхронизацию новой тактики сопротивления ушло полтора-два года. Ныне в Чечне орудуют маленькие, мобильные, полуавтономные группы, способные быстро менять места дислокации, маневрировать и (при необходимости) объединяться с другими группами. Между этими группами и их базами налажена устойчивая связь, действия согласовываются и координируются.

Российские правоохранительные органы пока ничего не могут противопоставить "ползучей радикализации" Кавказа. Эту проблему признает и прокурор Чечни Владимир Кравченко. "Терроризм стал интернациональным", — отмечает он, — решить эту проблему можно, придав соседним с Чечней республикам пограничный статус, предполагающий жесткий контроль над перемещением людей и автотранспорта". Насколько осуществимо это предложение судить трудно, поскольку такое механическое действие, как закрытие границ, действительно может ослабить координацию и согласованность действий диверсионных групп, распыленных по всему Кавказу, но поставить заслон распространению радикальных идеологий вряд ли способно. Для решения этой задачи нужны совершенно другие методы.

Неизвестно, сколько еще потребуется крови для осознания того, что методы борьбы с партизанским и диверсионно-террористическим сопротивлением на Кавказе не эффективны. Каким бы тяжелым вооружением ни "утюжили" чеченские и дагестанские горы, оно бессильно против идеологии, для борьбы с распространением которой нужны отнюдь не только военные меры. Время, когда можно было противостоять зарождению и укреплению радикальной протестной идеологии в регионе, упущено. На сегодняшнем этапе распространения здесь протестной исламской идеологии ни одно государство не смогло бы пресечь распространение идей, тем более что эти идеи население принимает добровольно, несмотря на государственное противодействие и преследование, даже вопреки им12. И ныне перед государством встают другие задачи, а главная из них — не допустить радикализации распространяющихся идей13.

То, что при определенных обстоятельствах наиболее активное крыло кавказского ислама — салафийя — может быть нерадикальной, умеренной и вполне мирной, ясно было изначально. Так, по словам начальника УФСБ России по Дагестану Владимира Муратова, "далеко не каждый ваххабит — преступник. Верить — его право, если этим он не приносит никому вреда. Мы же учитываем только тех, кто нарушает правопорядок"14. Однако в порыве борьбы с терроризмом и религиозным экстремизмом это проигнорировали, грань между радикальными, откровенно антигосударственными группировками и вполне лояльными властям религиозными общинами забыли. Столь необдуманными шагами и решениями был нанесен непоправимый ущерб делу государственного сдерживания радикализации тех мусульманских общин, которые изначально сторонились радикальных, антигосударственных лозунгов и шагов.

Однако в этом вопросе государство более всего должно быть озабочено не самим фактом всплеска общественно-политической активности мусульман, а предельной радикализацией их деструктивной активности, причем приверженцев как салафитского, так и тарикатского толка. Следовательно, задачей властей должно стать не полное погашение и запрет любой общественной активности исповедующих ислам (что неминуемо приведет к очередному взрыву), но направление этой активности в позитивное русло. А то, что возрожденческие процессы ислама в современных условиях обладают мощнейшим конструктивно-созидательным потенциалом, — неоспоримый факт.

Несмотря на гонения, радикально-протестное исламское движение на Кавказе не искоренено. Как показывает история борьбы с идеологиями модернистского и реформаторского толка, оно и не могло быть искоренено теми методами, которые применяли власти. Силового решения проблемы распространения радикальных идей в регионе нет. Эти идеи, представленные на уровне альтернативной реформистской цели, к тому же в условиях тяжелой социально-экономической и политической обстановки, при дальнейшем росте религиозного самосознания и сохраняющейся религиозной безграмотности населения всегда найдут своих приверженцев.

Несомненно, с представителями умеренного ислама, в первую очередь салафийи, можно (и нужно) вести диалог, находить точки соприкосновения с учетом все возрастающего влияния этих людей на регион. Первым шагом здесь должно стать равноудаление от официальной власти духовных структур и их руководителей — как салафитских и тарикатских, так и различных группировок и лидеров внутри тарикатов. На наш взгляд, подобная позиция более соответствует положениям об отделении церкви от государства, нежели государственная опека и патронаж исключительно одной ветви и направления веры.

Необходимо четкое разделение радикальной и умеренной салафийи, а разницу между этими направлениями следует довести как до сведения государственных деятелей и представителей правоохранительных органов, так и до сознания большинства населения. Если в некоторых районах умеренная салафийя слаба и существует только в зачаточном состоянии, то нужно способствовать тому, чтобы в борьбе с радикальной и ультрарадикальной салафийей она завоевала право на существование. Это позволит оттянуть существенную часть сторонников радикальных и экстремистских идей на умеренные позиции и вовлечь их в диалог с властью.

Кроме того, насущная потребность — легитимация умеренной салафийи как нерадикализированного направления в исламе и перевод решения противоречий между салафийей и тарикатом в плоскость идейно-богослословских диспутов. Это будет способствовать снятию накапливающегося потенциала радикализации всего спектра салафитских движений, а также предотвращению их выхода на ультрарадикальные позиции борьбы за собственное выживание. Такой шаг предотвратит (вероятное в будущем) формирование организованной подпольной салафитской идейно-политической оппозиции тарикату и официальным властям с возможным выделением ультрарадикального боевого крыла.

Учитывая растущую среди мусульман делегитимацию светских государственных структур и конституционно-правовых норм, республиканские власти непременно должны начать учитывать (и находить) возможные формы совмещения норм традиционного и исламского правового наследия с российским законодательством, что будет способствовать устранению противоречий на правовом уровне политической культуры народов Дагестана. Тем более что возможность такого совмещения уже теоретически обоснована в рамках концепции "правового плюрализма", которая призвана осмыслить ситуацию, когда две или более правовые системы сосуществуют в одном социальном поле. Политика же игнорирования этой проблемы — переориентации достаточно многочисленных групп верующих мусульман на нормы исламского права, как универсальной альтернативы российскому закону, — в перспективе неминуемо приведет к тому, что легитимность органов государственной власти и российских законов в Дагестане будет окончательно подорвана. А это породит в регионе новый кризис властных отношений и новый виток дезинтеграционных процессов.


1 Цит. по: Гордин Я.А. Кавказ: земля и кровь. СПб., 2000. С. 30. к тексту
2 Там же. С. 84. к тексту
3 По свидетельствам Багаудина (аварец), представителя религиозно-духовного братства накшбандийского тариката во главе с шейхом Саидом-Афанди Ацаевым (Чиркейским), в отдаленных селах Гергебильского района ДАССР в советское время были люди, изучавшие Коран и шариатские науки в подвалах столь долгое время, что отвыкали от дневного света. Имам мечети г. Избербаш Мухаммад-расул (даргинец), представитель селения Губден, жители которого отличились тем, что даже в годы самых жестоких репрессий, не скрываясь, продолжали соблюдать все религиозные обязанности (включая и ношение хиджаба женщинами), поведал о том, что представители сельской или районной администрации не осмеливались противостоять жителям, наложившим запрет хоронить на сельском кладбище партийных работников. По свидетельствам Зелимхана (чеченец), его дядя, в бытность министром внутренних дел ЧИАССР втайне от своих подчиненных совершал в своем кабинете пятикратную молитву. к тексту
4 См.: Алкадари Г. Асари Дагестан. Махачкала, 1929. С. 54. к тексту
5 Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в 10-ти томах. М. — Л., 1949. Т. VI. С. 647. к тексту
6 См.: Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 389—390. к тексту
7 Там же. С. 390. к тексту
8 См., например: Куликов А.С., Лембик С.А. Чеченский конфликт. Хроника вооруженного конфликта 1994—1996 гг. М., 2000. С. 23. к тексту
9 Саидов А. Тайна вторжения [www.chechenpress.com]. к тексту
10 Весьма показателен и тот факт, что в последние годы в Дагестане наблюдается резкий приток в ряды моджахедов представителей наиболее деисламизированных в советский период народов: лакцев, лезгинов, ногайцев. Так, амир дагестанских моджахедов в Чечне Раббани Халилов и один из лидеров диверсионно-террорстической группы, отстреливающей сотрудников правоохранительных органов республики, Идрис Баккунов — лакцы, а большая часть убитых и взятых в плен в ходе июньских боев (2004 г.) в окрестностях Махачкалы моджахедов — лезгины. Моджахеды из ногайского батальона участвовали в подрыве здания УФСБ Ингушетии и были обнаружены и уничтожены в г. Кизляре летом того же года. к тексту
11 Так, во время боев федеральных сил с группировкой Гелаева в Цунтинском районе Дагестана мирные жители по собственному почину убили двух российских солдат, охранявших БМП, отставшую от общей колонны, продвигавшейся в район боевых действий. Более того, правоохранительные органы республики уже более полутора лет не могут выйти на след диверсионно-подрывных групп из дагестанских моджахедов, проживающих на конспиративных квартирах и беспрепятственно передвигающихся по Махачкале на личном автотранспорте. Столь длительное пребывание моджахедов в столице республики было бы невозможно без поддержки их местным населением. Случай для дагестанской практики беспрецедентный и совершенно немыслимый еще два-три года назад. к тексту
12 См., например: Ларинцева А., Самедов Т., Аленова О. "Кольцо кавказской национальности" // Коммерсант-Власть, 29 сентября — 5 октября 2003. к тексту
13 Так, В.Д. Кротов в своей статье "Геополитика и безопасность Юга России" пишет: "…отличительной особенностью кризисных процессов является то, что на сегодняшний день… существует лишь возможность их ослабления, но никак не искоренения" // Современные проблемы геополитики Кавказа, 2002. к тексту
14 "Кто будет воспитывать имамов?" // Новое дело, 7 ноября 2003, № 45. к тексту

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL