ТАДЖИКИСТАН: КУЛЬТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ И ВОПРОС ИДЕНТИЧНОСТИ

Пулат ШОЗИМОВ


Пулат Шозимов, кандидат философских наук, научный сотрудник Института философии и права Академии наук РТ (Душанбе, Таджикистан)


Проблема изучения культурного наследия на пространстве Центральной Азии всегда носила дискуссионный характер. Особенно ярко полемика обозначилась в после обретения странами региона независимости.

Каждый пласт культурного наследия представляет собой не однородную, а скорее плюралистическую форму. Так, в таджикской культуре можно найти множество культурных форм, каждая из которых свободно сосуществует с другими. Здесь проявляются элементы иранской, тюркской, русской, индийской и китайской культур. И конструкции чистых моделей, создаваемых интеллектуалами, часто рассыпаются при встрече их с реальностью.

Рассматривая суннитскую культурно-религиозную традицию в Таджикистане на основе полевых исследований, приходишь к выводу: моническое представление о том, что подавляющая религиозная и культурная традиция как таджиков, так и тюрков связана с суннитской традицией, часто не соответствует действительности. Удивительно, что не только простые верующие, но и люди с официальным религиозным статусом в таких местах Таджикистана, как Джиликуль, Матча, Гиссар, Исфара, Чоркух, не создают жестких разграничительных линий между суннизмом и шиизмом. Можно привести пример относительно мечети "Хазрати Шох", которая находится в одном из самых религиозных мест нашей республики — кишлаке Чоркух. До последнего времени многие религиозные деятели Чоркуха не могли расшифровать арабские надписи (графики хуфи) в мечети "Хазрати Шох" IX—X веков. Лишь совсем недавно специалисты из арабских стран, посетившие мечеть, расшифровали их. Они говорят, что гробница, находящаяся в мечети, принадлежит сыну Хусейна имаму Зайноллобиддину (оба они — имамы шиизма). Молодому человеку, который был ответственен за гробницу, задали вопрос: "Не видите ли вы здесь конфликта между суннитской и шиитской традициями?" Он пожал плечами и ответил, что не видит в этом никого противостояния, так как это есть часть единой мусульманской культурной традиции.

Как считает Ф. Фукаяма, "…возвращение к религиозности примет более мягкую, децентрализованную форму, в которой религиозная вера окажется не столько приверженностью к догмам, сколько движением существующих в обществе норм и стремлением к порядку"1. По нашему мнению, тезис Ф. Фукаямы больше относится к реальности, нежели к перспективе. Ведь в настоящее время наметились обратные тенденции — создание культурными и политическими элитами разграничительных линий внутри религии, что необходимо для мобилизации населения на воплощение в жизнь тех или иных политических программ. Все это показывает, что культурное наследие таджиков до сих пор остается открытым вопросом: памятники культуры, интеллектуалы и простые жители часто сосуществуют в разных пространственно-интерпретационных измерениях.

Одна из особенностей интерпретации культурного наследия отодвигаются в том, что чем дальше культурный символ или историческое событие отодвигается от современности, тем более устойчивыми и неизменяемыми они кажутся, чем ближе к современности — тем более динамичными и изменчивыми. Каждый подход к культурному наследию определяется степенью и уровнем взгляда субъекта на временной срез своего культурного наследия.

Ученые, специализирующиеся на древней истории, используют заданные точки отсчета, тогда как для политиков нет необходимости их искать. Для последних важны интересы, мотивы и движущие силы самих людей, тогда как первые не могут брать за основу лишь деятельность людей. Это приводит их к поиску более устойчивых объектов своего анализа, побуждает использовать примодиальный подход, так как там, где время выступает в качестве основного инструмента и главного параметра исследования реальности, там часто идет поиск его начала. Если рассматривать время как бесконечность, то оно переходит в другое измерение и перестает быть временем, тогда как, если рассматривать его не как бесконечность, оно требует своего начала и конца. "Конец истории" Ф. Фукаямы и есть отражение такой ориентации. Если рассматривать время как априорный феномен человеческого сознания (И. Кант), то все в истории есть конструкция, а любая интерпретация истории и культурного наследия есть лишь иное толкование, зависящее от группы элит, которые выбирают одно, исключая другое.

Для политических наук не важен поиск начала времени, для них время служит лишь средством доказательства изменчивой природы человека и социальных групп. Исходя из такой точки зрения, историческое время не может детерминировать поведение социальных групп и индивидов, наоборот, оно должно быть подчинено действиям людей. Временем можно управлять — ускорять или замедлять его. Здесь мы имеем дело с социальным временем, которое ориентировано не на прошлое, а на настоящее.

На примере социально-политических процессов наших дней в Таджикистане рассмотрим, как происходит отбор культурных и политических символов из исторического прошлого народа. В этом плане важно ответить на ключевые вопросы данной статьи: насколько культурное историческое наследие предопределяет поведение социально-политических и культурных групп (примордиальный подход) или же сами социально-политические и культурные элиты выбирают и конструируют (конструктивистский подход) это культурное наследие в терминах "воображаемого сообщества"? (Б. Андерсон)

Возможно, существуют оба подхода, реализующие себя в разных контекстах.

Влияние символов на формирование социально-политической структуры

В ходе состоявшейся в свое время на заседании парламента дискуссии относительно выбора символики национального флага Таджикистана (ее транслировало местное телевидение) невольно возникала мысль, что культурные символы можно интерпретировать по совершенно разным направлениям. Одно из предложений депутатов было связано с рассмотрением двух основных образов: короны и семи звезд над нею. Вопрос о короне не вызвал много вопросов, так как значительное число участников дискуссии были знакомы с тем, что она выражала концепцию "Тодж", то есть "корона или коронованный". Данный термин напрямую был связан с позицией деятелей культуры, которые ассоциировали это слово с таджиком.

Вопрос о семи звездах принял совершенно неожиданный поворот — такой символ интерпретировали как в арийском, так и в религиозном (в контексте мусульманской традиции)2 параметрах. В частности, некоторые представители культуры пытались продемонстрировать его связь с семью благими областями арийских народов, что было отражено в священной книге "Авеста". Языковеды и поэты нашли лингвистические параллели между этими названиями и территорией Мавераннахра. А в ходе дискуссии, состоявшейся на международном семинаре (он был организован Иранским культурным центром в Душанбе в 2000 г.), один из официальных деятелей политической элиты откорректировал интерпретацию вышеназванного символа и перевел ее из культурологического измерения в плоскость политического пространства республики. Он отметил, что семь звезд на флаге представляют семь современных социально-культурных центров современного Таджикистана.

На этом примере мы можем увидеть влияние культурных символов на образование социально-политической и культурной структуры государства. Здесь также прослеживается стратегия государства, связанная с поиском соответствия культурных символов нынешнему социально-политическому пространству нашей республики.

Влияние социально-политической структуры на создание культурных символов

Это явление прослеживается по тому, как происходили воздвижение и демонтаж памятников в республике, что во многом зависело от проходивших в ней социально-политических процессов. После развала СССР последовало разрушение сакрального советского символа — памятнику В.И. Ленину, на месте которого был поставлен памятник А. Фирдоуси. (Следует отметить, что многие таджики дают своим детям имена, взятые из известного его эпоса "Шах-Наме".) Тогда, на волне государственной независимости, первой включилась в процесс конструирования символов, отличных от советской идентичности, лингвистическая элита. По ее инициативе были переименованы практически все улицы нашей столицы. Однако в 2000 году этот памятник перенесли из центра города ближе к его окраине, а на освободившемся месте появился памятник И. Сомони.

Это событие было обусловлено изменением социально-политического климата, когда на смену лингвистической элите пришла элита политологическая (политологи и историки). А она из исторического прошлого отбирала лишь те события, которые отражали ее политические ориентации, что, естественно, касалось и символов.

По мнению М. Кабири, одного из лидеров ПИВТ, правительство понимает, что народ не может жить без религии, а ответ на этот вызов оно пытается найти в его доисламском историческом прошлом. Исходя из этой точки зрения, все подобные конструкции обречены на провал, аналогичные попытки уже предпринимались с 1997 по 2000 год. Сейчас вновь возникла инициатива конструировать идентичность, но уже не на зороастрийской религиозной базе, а на цивилизационной — арийской. Однако М. Кабири считает, что этого таджикский народ не поддержит3.

Система отбора символов

Другой пример, связанный с поиском национальной идентичности, — отбор символов, отраженных в национальной валюте — сомони. Она была учреждена в 2000 году в честь выдающегося политического деятеля Исмоила Сомони. Источники таджикской идентичности во многом связаны с созданием Саманидского государства (с IХ по конец Х века). Именно при этом государстве произошла консолидация таджиков. Вместе с тем следует отметить, что на денежных знаках представлены не только исторические личности, но и деятели советского Таджикистана: на купюре достоинством в 1 сомони запечатлен Мирзо Турсун-заде, 5 сомони — Садриддин Айни, 10 сомони — Хамадони, 20 сомони — Ибн Сина, 50 сомони — Бободжон Гафуров, наконец, 100 сомони — Исмоил Сомони.

Как видим, в денежную номинацию включены два известных поэта советского времени: М. Турсун-заде и С. Айни. Следующий по иерархии — религиозный суфийский шейх Хамадони, мавзолей которого находится в Кулябе. За ним следуют ученые: Ибн Сина — выдающийся философ периода государства Саманидов и Газневидов; Б. Гафуров — политический деятель и ученый советского периода, автор работы "Таджики", ставшей стандартом в определении истории таджикской идентичности среди большинства интеллектуалов республики. На вершине этой пирамиды находится выдающаяся политическая фигура Исмоила Сомони, основателя Саманидского государства.

Возникает вопрос: почему были отобраны именно эти личности, а не другие? Во время телевизионной пресс-конференции4, организованной по поводу учреждения новой национальной валюты, был задан вопрос: "Почему в денежную номинацию не включен Рудаки?" Заместитель председателя Национального банка ответил, что причина заключалась в том, что Рудаки был слепым и показывать его на обозрение общественности в такой форме неприлично. Однако это обусловлено иными факторами — двумя основными интерпретациями: социально-политической и культурологической.

Социально-политическая интерпретация

Конечно, заместитель председателя Национального банка сказал правду — Рудаки был слеп. Но возникает вопрос: от рождения или его ослепили? Самый распространенный ответ: его сделал слепым внук Исмоила Сомони. Исходя из этого, включение Рудаки в денежную номинацию 2000 года постоянно бы напоминало жителям страны о роли, которую внук известной исторической личности сыграл в этом событии, даже если оно было обусловлено давлением на упомянутого потомка со стороны тюркских военачальников и религиозного духовенства. А они обвиняли Рудаки в связях с карматским движением, что тем не менее негативно влияет на политический имидж Исмоила Сомони.

Однако есть и другая версия. Она основана на том, что Рудаки был слепым со дня своего рождения. Но с ней не согласны многие ведущие специалисты. Так, в одном из интервью сомнения на сей счет высказал академик Н. Негматов. Да и как объяснить, что Рудаки постоянно участвовал в пирах и описывал в своих стихотворениях детали, которые указывают на то, что он не был слеп?5 К тому же большинство населения продолжает верить, что его ослепили, в частности эта версия отражена в известном таджикском фильме "Смерть поэта", который часто показывают по национальному телевидению (лента создана еще в советское время).

По нашему мнению, национальный символ Исмоил Сомони действительно является прекрасным выбором для современного таджикского государства. Во-первых, именно при нем начался процесс консолидации таджиков на территории Саманидского государства. Во-вторых, в тот период прекрасно сосуществовали светское и религиозное мировоззрение. В-третьих, в его время процветала наука, культура и при этом свободно уживались разные религиозные конфессии: мусульманская и христианская, зороастрийская и иудейская. Наконец, по последним социологическим данным, этот символ поддерживает 64,4% населения Таджикистана6. И. Сомони олицетворяет как военную силу, так и миролюбивое отношение к своим противникам. Учитывая, что роль символов сегодня важна для политических элит нашей страны, образ этого великого человека может сыграть важную роль в стабилизации положения в республике. Что касается Рудаки, то он был ослеплен не самим И. Сомони, а его внуком, при котором начался процесс активизации религиозной нетерпимости и усиления милитаризированной протюркской элиты.

Культурологическая интерпретация

Вторая причина того, что Рудаки не вошел в банковскую номинацию — ориентация политического руководства и интеллектуальной элиты (в 2000—2001 гг.) на сохранение соотношения культурной идентичности с национальными стандартами, то есть на совпадение культурного и политического пространства.

Это можно рассмотреть на примере политики в сфере языка. Рудаки — основоположник таджикско-персидского языка (фарси), с которым связана культура нашего народа, выходец из Пенджикента (сегодня эта территория находится в границах современного Таджикистана). И, конечно, невключение портрета этого человека в денежную номинацию вызвало много вопросов.

По нашему мнению, "виноват" в том С. Айни. Подобно Рудаки, он был основоположником языка, но современного таджикского, созданного на основе кириллицы. Однако даже если со временем в стране будут учреждены и другие денежные номиналы, мы не увидим на них Рудаки, во всяком случае до той поры, пока национальная стратегия не изменит своей ориентации на Иран. Кстати, и тогда сохранится напряжение в выборе идентичности. Несмотря на то что согласно новой Конституции республики государственным языком вновь стал таджикский (фарси) и отношения с Ираном улучшились, а культурная универсалистская элита (проиранская) постепенно начинает оказывать влияние на выбор и реконцептуализацию проиранских форм идентичности, Рудаки остается все еще на периферии ценностей политических элит страны. Это связано с тем, что таджикский язык (фарси), основоположником которого, как мы уже отмечали, был Рудаки, может интерпретироваться и сквозь призму цивилизационного проиранского пространства, формирование которого связано с современным Таджикистаном. И хотя в честь юбилея Рудаки недавно были выпущены монеты (правда, в ограниченном количестве), многие граждане нашего государства их даже не видели.

Сегодня в республике резко критикуют современный таджикский язык (с кириллицей), которая косвенно ставит под сомнение и легитимность самого С. Айни — основоположника этого языка, в который, к слову, включены богатые народные говоры и диалекты Таджикистана. Известный в стране специалист в области национальной филологии академик М. Шукуров отмечает: "Современные руководители, приверженцы концепции классовости языка, борясь против классического варианта, поддерживают народные говоры в качестве демократизации народного языка. Поэтому многие таджикские интеллигенты говорят на языке своего региона, кишлака. ...Появились переводы-кальки с русского, конструкция языка стала нетаджикской, таджики думают по-русски. Крах классического таджикского языка явился крахом нации. Надо поднять языковую грамотность на основе классического (фарси) таджикского языка"7.

В настоящее время, по социологическим данным, рейтинг Рудаки выше, чем Айни и Фирдоуси (соответственно 11,4%, 8,3% и 2,6%). Фактически Рудаки занимает второе место (разделяя его с Б. Гафуровым), а на первом стоит И. Сомони, причем со значительным отрывом (64%)8. Это свидетельствует о том, что большинство респондентов — как представителей политических элит, так и населения — поддерживают, главным образом, национальные символы, связанные с балансом, выражающимся через совпадение территориального национального и проиранского культурного пространства. Исключение здесь составляют приверженцы сугубо проиранской культуры.

Рассматривая нынешние процессы государственного строительства в республике, нельзя не отметить, что у многих представителей политической элиты и деятелей в сфере культуры не совпадает концептуальное видение стратегии развития страны. Очевидно, что сегодня существует множество проектов, и сторонники каждого их них апеллируют к культурному наследию, выбирая наиболее значимые, с их точки зрения, исторические периоды жизни таджикского народа. Другими словами, каждая социальная группа по-своему конструирует социально-политическую и культурную модель развития Таджикистана, что в принципе характерно для всех современных наций. Сосуществованию этих проектов препятствует то, что они обращаются к прошлому как к единственно истинному культурному наследию (т.е. как к "данному").

По нашему мнению, жесткая структуризация интерпретационного символического поля может создать дополнительные разграничительные линии как на социально-политическом, так и культурном пространстве республики. Однако это не означает, что необходимо пускаться в другую крайность — бесконечную и хаотичную интерпретацию. Важно соотносить культурное наследие с реалиями жизни современного Таджикистана в сосуществующем, а не в исключающем параметре.


1 Фукаяма Ф. Великий разрыв. М.: ООО "Изд-во АСТ", 2003. С. 15. к тексту
2 Ради справедливости стоит отметить, что семь звезд на флаге страны негативно интерпретируют отдельные лидеры Партии исламского возрождения Таджикистана (ПИВТ). Так, на одном из заседаний правительства (2000 г.) представители партии предложили заменить семь звезд на восемь, мотивируя это тем, что в исламе число семь ассоциируется с семью вратами в ад, тогда как число восемь связано с вратами рая. В этой дискуссии представители ПИВТ остались в меньшинстве. к тексту
3 Интервью с М. Кабири, заместителем председателя ПИВТ. Душанбе, 21 сентября 2003 г. к тексту
4 Телевизионная пресс-конференция. Ответы на вопросы заместителя председателя Национального банка на вопросы телезрителей. Душанбе, ноябрь 2000 г. к тексту
5 Интервью с академиком Н. Негматовым. Душанбе, 30 сентября 2003 г. к тексту
6 Этот опрос проведен социологической группой "Зеркало" в девяти городах страны: Душанбе, Курган-Тюбе, Куляб, Турсун-заде, Вахдат, Бохтар, Худжанд, Нау и Исфара. Душанбе, июль 2003 г. к тексту
7 Шукурии М. Инсонгароии омузиш ва забони милли. Душанбе: Пайванд, 2002. С. 140—141 (на тадж. яз.). к тексту
8 См. упомянутое выше социологическое исследование…к тексту

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL