ИСЛАМСКИЙ ФУНДАМЕНТАЛИЗМ НА КАВКАЗЕ - ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ ГРУЗИИ

Кахабер Дзебисашвили .


Кахабер Дзебисашвили,   советник Государственного бюро Грузии по делам СНГ и мирного Кавказа, эксперт газеты «Новые 7 Дней» и журнала «Эпоха» по вопросам международной политики и Кавказа. Раньше работал международным обозревателем и экспертом газеты “THE GEORGIAN TIMES” по вопросам Кавказа, а также экспертом газеты  “KAUKASISCHE  ZEITUNG” по вопросам Северного Кавказа и конфликтов на Кавказе.


В последнее время в публикациях и аналитических статьях, посвященных Кавказу, все больше внимания уделяется вопросу об опасности распространения в регионе исламского фундаментализма и связанного с ним исламского терроризма. В то же время, проблематичной остается определение самого термина “исламский фундаментализм” или не менее популярного термина “исламский радикализм”. Неразбериха в терминах и, что не менее важно, их неадекватное употребление создают иногда совершенно неправильные представления о проблеме и агрессивную предрасположенность к этому, еще не изученному и довольно интересному явлению на постсоветском пространстве.

Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что до сих пор даже в научных кругах не существует общепринятой формулировки этого явления. “Исламский фундаментализм” - весьма широкое понятие, что дает возможность причислить к разновидностям его проявления все те исламские общественно-религиозные движения в различных частях мира, которые выступают за сохранение первичного лица и чистоты ислама1. Как правило, в недрах почти каждого течения ислама образуются свои собственные фундаменталисты, по разному понимающие то, каким должна быть "чистая" религия и как она должна регулировать общественную жизнь.

Что же касается немусульман, и в особенности т. н. западных обществ, то большинство из них наглядным примером исламского радикализма считает деятельность тех организаций, которые ведут активную военно-экспансионистскую и террористическую деятельность. Такой подход в определенной степени оправдан, так как своей военной и террористической активностью сегодня известны именно группы и объединения, борющиеся за “очищению ислама”. В тоже самое время не имеет значения шиитское это течение или суннитское; приверженцы каждого из них считают свою веру единственно истинной и в том и в другом течении есть свои “фундаменталисты”. Именно поэтому исламский фундаментализм не имеет конкретной формы. Он многообразен и в этом заключается его сложность.

Особую актуальность “исламский фундаментализм” приобрел на Кавказе, где вкупе с этнополитическими конфликтами и социально-экономическими изменениями постперестроечного периода он стал одним из наиболее значимых факторов, влияющих на развитие региональных процессов. Бурное развитие национальных движений и рост национального самосознания стимулировало в определенной степени укрепление позиций ислама у мусульманских народов Кавказа. Религия вновь стала основной культурных ценностей людей. В то же время, наряду с чисто культурно-цивилизационным значением, ислам приобрел также огромное политическое значение и вошел во все сферы общественно-политической и культурной жизни государств и республик Кавказа.

Начинают восстанавливаться старые мечети и медресе и возводятся новые, а для ведения религиозной деятельности приглашаются теологи, получившие образование в странах Ближнего Востока. Особенно успешно этот процесс протекает на Северном Кавказе и, в частности, в Дагестане и Чечне. Наряду с традиционными духовными управлениями, в республиках создаются отдельные “Джамааты” верующих, которые постепенно переходят в оппозицию к местным либеральным духовным управлениям мусульман. Так, в начале девяностых годов в Чечне в селении Автуры Адамом Дениевым создается первое общество “истинно верующих”. В Астрахани такой же центр создается под руководством некого Аюба, В Махачкале появляется исламский центр “Кавказ”, в Кизил-юрте и других селениях также развиваются исламские общества.

В других частях Северного Кавказа альтернативные и новые исламские общества и “джамааты” не получили достаточного развития, чему способствовало несколько факторов; во первых, невозможна была исламизация осетин, большинство которых (кроме части дигорцев) являлись православными христианами. Что касается черкесо-адыгов (адыги, черкесы, кабардинцы) и абазин, то, хотя они формально и мусульмане, в их веровании ислам настолько сильно переплетен с местными традициями и языческими обычаями, что об их радикальной исламизации также не могло быть речи. То же самое касается карачаевцев и балкарцев, хотя ислам в их среде более укоренившееся явление.

По другому обстояли дела в Азербайджане, где местная политическая элита даже во время прихода к власти в 1993 году представителей Народного Фронта Азербайджана и президентства радикального во взглядах Абульфаза Эльчибея не допустила усиления исламистских тенденций в обществе. Шиизм хотя и доминирует в республике, наличие таких факторов как претензии на иранский Азербайджан, очевидное сближение страны с суннитской Турцией (этнически родственной) и проармянская позиция Тегерана в карабахском вопросе почти полностью исключило в Азербайджане радикализацию шиитского ислама.

Само собой и перед Грузией как христианской страной встал вопрос определения собственных позиций по отношению к исламу и его возрождению в регионе. Но, несмотря на актуальность этой задачи, политическая элита Грузии не приступила к ее решению в начале 90-х годов, поскольку была занята в это время выяснением внутренних отношений и преодолением тяжелых проблем на пути к реальной независимости.

Начало

Изоляционистская политика режима Гамсахурдия, игнорирование процессов, происходящих в “ближнем” и “дальнем” зарубежье, а также почти полная деградация внутриполитических отношений2 обусловила неподготовленность Грузии к адекватному реагированию на важнейшие для нее внешнеполитические и военные вызовы. Когда со второй половины 80-ых годов возрождение ислама на Кавказе пошло быстрыми темпами, оно как бы выпало из поля зрения грузинского общества и политического истеблишмента. Страна, значительную часть населения которой составляют мусульмане3, только с августа 1992 года (когда началась абхазская война) всерьез задумалась над значением исламского фактора.

Когда мусульмане Северного Кавказа начали оказывать большую поддержку гудаутскому правительству Ардзинбы, грузино-абхазский конфликт начал принимать черты религиозного противостояния4. Если на одной стороне бойцы обвязывали себя зелеными повязками, то в другой - повязками с изображением креста. Участие России в этом конфликте несколько сгладило данное противостояние, но после прекращения боевых действий и вывода большинства грузинских формирований из зоны конфликта у Грузии реально возникла потребность в продуманной и долгосрочной стратегии для развития дальнейших отношений с мусульманскими народами Кавказа.

К этому времени у северо-восточных границ Грузии формируется необычайно пассионарный ареал этно-политической и религиозной активности – Чечня и Дагестан. Национальное движение и партии чеченцев, а также Объединенный Конгресс чеченского народа (ОКЧН), единогласно выступающие против России и членства республики в составе новой федерации, нуждались в идеологии, направленной на создание антироссийских настроений у народа. Единственной такой идеологией мог стать ислам, но только обновленный, приспособленный к новым условиям.

Несмотря на то, что почти все чеченцы являются мусульманами, чеченское общество по сей день остается разделенной на множество тэйпов-тукхумов (родственные объединения), чьи представители входят в различные исламские ордена и братства – “вирды”. Это, в основном, суфийские ордена, члены которых посредством особого ритуала пытаются “приблизится к Аллаху и слиться с его божественной природой”. Кроме того, в Чечне весьма распространен “адат”, который очень часто противоречит исламу, что также ослабляет традиционный ислам как объединяющую народ идеологию.

Исламизация республики объективно была на руку чеченским властям, взявшим курс на полное отделение от России. Четко дистанцировавшись от христианской России и выступая в роли борцов за ислам, они намеревались добиться усиления накала борьбы и мобилизации человеческих ресурсов. С этого периода в Чечне параллельно с приверженцами традиционных тарикатов появляются первые сторонники т. н. “ваххабитов” или сторонников первозданного, "чистого" ислама. В определенной степени их поддерживает власть новоизбранного президента Чечни Джохара Дудаева5. В это же время в республику приезжают первые иностранные исламские ученые и правоведы (напр. Мухаммад Юсеф абу Умар, Хамзат Шишани, Абдул Бакы Джамо и др.) с деятельностью которых и связывают распространение идей “ваххабизма”. Исламизация становится важным фактором для развития внешних связей Чечни, так как в случае усиления процесса сецессии, становится возможным получение помощи со всего исламского мира, независимо от степени “фундаментализации” той или иной солидарной с Чечней страны, организации или общества, обладающего большими финансовыми возможностями или мобильными военными ресурсами. С началом же военной кампании 1994-1996 годов, значение ислама еще больше возрастает и чеченские отряды под его лозунгами проводят все боевые действия против российских войск.

В Грузии к чеченской войне и к ситуации в соседней республике сложилось двоякое отношение. С одной стороны, здесь не было забыто активное участие чеченцев на стороне абхазов, но, с другой, - борьба чеченского народа с огромной военной машиной России6 вызвало неподдельное сочувствие в обществе. Одним из главных обстоятельств, что заставляло Грузию осторожно поглядывать на эту страну, был быстрый темп укрепления в Чечне позиции исламского фундаментализма в виде популяризации радикальных исламских идей, усиления исламских вооруженных группировок и увеличения их военного потенциала. С окончанием войны и вывода российских войск из республики изменилась программа действий исламистов; Чечня стала той ареной, где развернулась настоящая борьба между сторонниками исламского фундаментализма, стремящихся к власти и официальной властью президента Аслана Масхадова.

Запись в исламисты стала особенно популярной после взятия Грозного чеченцами в августе 1996 года. Большинство чеченцев (традиционных мусульман) активно не участвовало в боевых операциях, в отличие от боевиков и ваххабитов. Взятие же столицы для последних означало установление новых порядков, в том числе и исламских. Бойцы, вошедшие в город, резко отличались от жителей города. Это выражалось и в строгой защите исламских правил поведения и в требовании того же от других, хотя такие действия преимущественно носили показательный характер. Но уже с февраля 1997 года, после избрания Аслана Масхадова президентом Чечни, действия "исламской партии" начали приобретать деструктивный характер и это привело к ослаблению законных властных структур, дестабилизации ситуации, а в общем – появлению постоянного противостояния и раскола в чеченском обществе.

Фактор нестабильности

Ислам стал тем лозунгом, который объединил всех противников Аслана Масхадова. Если бывший министр иностранных дел Мовладий Удугов и бывший президент Зелимхан Яндарбиев представляли идеологическое крыло оппозиции, то Шамиль Басаев, Салман Радуев и Хункар-паша Исрапилов – ее военное составляющее. Но как ни странно, последние не отличаются особой приверженностью к радикальному исламу. Их сегодняшний альянс с исламистами предопределен скорее сложившейся военно-политической конъюнктурой в республике и желанием заполучить серьезных союзников в борьбе с официальной властью.

Оппозиционные полевые командиры в начале февраля создали в Чечне параллельную властную структуру – “Шуру”. В ответ Масхадов распустил парламент и сделал очень эффективный упреждающий шаг – провозгласил Чечню шариатской республикой и распустил парламент, чем серьезно ослабил идеологическую основу оппозиции. В этой структуре исламисты заняли отдельную позицию, так как для активного вмешательства во внутреннюю жизнь республики они не располагают ни достаточной военной силой7, ни поддержкой основной части населения.

Фактически, в республике сформировалось три полюса силы – президентская власть, “Шура” и парламент (который не самораспустился). Объединяющий оппозицию фактор потихоньку начинает терять свое значение, поскольку союз полевых командиров изначально был обусловлен далеко не их происламисткими взглядами. В случае же продолжения конфронтации, сторонам придется искать новую идеологическую опору для своих действий.

Учитывая указанные факторы, можно утверждать, что хотя Чечня и стала внешне “исламской”, но это совсем не означает победу исламистов. Если ситуация в республике будет обостряться, лозунг “еще больше ислама” потеряет свою актуальность, что уже указывает на первые признаки ослабления влияния исламистов в чеченском обществе. Что касается ваххабитов, то во время войны их функции заключались в оказании военной и коммуникационной помощи чеченцам в их борьбе против российских войск и усиление идеологической подоплеки развивающегося конфликта и укреплении позиций ислама в постсоветской республике. После окончания войны они исчерпали свои функции и оказались как бы “вне игры”. Теперь из значение заключается лишь в том, что они являются хорошо организованной резервной военной силой, которую вновь можно использовать при возобновлении боевых действий со стороны России.

Параллельно с Чечней, идеи исламского фундаментализма нашли хорошую почву в пограничном Дагестане, чему способствовало несколько специфических факторов. Население этого региона Кавказа всегда отличалось большей религиозностью. Тесные исторические связи с традиционно исламскими Турцией, Ираном и мусульманскими ханствами Азербайджана, а также существование исламских центров в истории оставили неизгладимый отпечаток на менталитете дагестанцев. Но даже здесь ислам окончательно смог утвердится во время и после Кавказской войны, как следствие борьбы мусульман с христианами.

Активность исламистов особенно возросла в Дагестане после войны в Чечне. Возрастанию популярности некоторых исламских центров, основанных ваххабитами Багауддином Мухаммадом и Мухаммад-шафи Джангишиевым, способствовало то, что они противопоставляли свои “джамааты”, живущие по законам шариата, коррумпированному и разлагающемуся обществу. Умело проведенная идеологическая работа также способствовала привлечению новых “истинно верующих”; Ваххабиты категорически не согласны с тем, как их называют. Они считают себя более истинными мусульманами (“аль муваххидун” - объединившиеся), чем остальные дагестанцы-тарикатисты и, в принципе, являются таковыми. Их точку зрения разделял и известный во всем Дагестане алим из селения Кудали Ахмед-кади Ахтаев, который сам причислял т.н. “ваххабитов” к “салафитам”8.

Но сколько бы не проповедовали исламисты, их идеи не возымели бы должного действия, не будь сегодня в Дагестане тяжелейшей социально-экономической и этнополитической ситуации. Бюджет республики является дотационным на 80% и это не дает возможности развитию экономики и снижению безработицы. Положение усугубляется еще и возникновением тотальной коррумпированности во властных и силовых структурах, криминальным беспределом и углублением нигилизма среди населения. Альтернативой же такой жизни выступает исламский правовой “джамаат”. Ни один “ваххабит” из селений Карамахи, Чабан-махи или Кадар не платил взяток милиции или другим госчиновникам. Они не раз показали, что готовы силой защищать свои права и интересы9.

Но успех исламистов в Дагестане обеспечили не только вышеперечисленные факторы. Дагестан всегда являлся полиэтническим регионом, где проблема сохранения политического и мэжэтнического единства стояла и стоит особенно остро. Если в советское время существующий режим и репрессивные механизмы сдерживали дезинтеграционные процессы, то с постперестроечного периода развитие национальных движений и уже существующие межэтнические противоречия по сей день представляют реальную угрозу целостности Дагестана и вообще стабильности в восточной части Северного Кавказа. С развалом СССР не стало той идеи или причины, который обуславливал бы стремление народов Дагестана жить вместе.

Возникла насущная потребность в новой объединяющей идеологии. Реально такую роль в Дагестане сможет выполнять только ислам, отвергающий этнические различия между мусульманами и устанавливающий одинаковые правила и законы для всех членов “уммы”. Но традиционный ислам в Дагестане во многом не справляется с такой задачей, примером тому может служить тенденция разделения ДУМД-а (Духовного Управления мусульман Дагестана) на миниэтнические части.

Нужно отметить, что перспектива разделения Дагестана по национальному признаку четко осознается большинством населения и вызывает ее устойчивую негативную реакцию. В этой ситуации ислам кажется хорошим выходом для многих, в том числе и для руководства Дагестана, стремящегося любыми средствами сохранить целостность республики. Как ни парадоксально, официальная власть в Дагестане стоит перед дилеммой защиты единства республики и противостояния радикальным течениям ислама, объективно способствующим сохранению целостности Дагестана.

Именно поэтому репрессивные меры против “ваххабитов” трех восставших деревень и вообще Дагестана не вылились в “охоту на ведьм”, не были доведены до конца и не имели трагических последствий. Можно сказать, что если в Дагестане будет сохраняться нейтральное отношение к исламистам и социально-экономическое положение не изменится в лучшую сторону, то число сторонников всяких течений ислама будет увеличиваться.

Геополитические аспекты исламского фундаментализма на Кавказе

Исламский фундаментализм по своей сути космополитическое движение и в разных частях света он принимает различные формы, что, главным образом, зависит от внутренней ситуации того ареала, куда проникают его идеи. Но уровень его распространения сильно зависит от социально-экономического благополучия той или иной страны. Чем тяжелее социально-экономическая ситуация, тем больше шансов для популяризации радикальных исламских течений. За примерами не стоит далеко ходить. В тех же развитых странах Персидского залива, являющихся родиной большинства исламских движений фундаменталистского толка, религиозный экстремизм давно потерял свою актуальность. В “благополучных” обществах идеи исламского фундаментализма становятся достоянием ограниченной социальной группы и, как правило, не получают широкого распространения.

Другое дело мультикризисные и транзиционные регионы, в том числе и Кавказ, где этнополитические, экономические и социально-психологические кризисы создают благодатную почву для маргинализации (следовательно, и активизации) значительной части общества и распространения радикальных религиозных течений. Но как ни парадоксально, несмотря на присущий ему интеграционный характер, исламский фундаментализм на Кавказе способствует ослаблению позиций ислама и усилению внутренней конфронтации верующих. Помимо того, что исламский фактор заполнил возникший здесь определенный идеологический вакуум, он приобрел внутри- и внешнеполитические параметры, от чего получил еще большую значимость для стратегии кавказских государств и республик, имеющих политические интересы в регионе.

Появление радикальных исламских течений в регионе отвечало российским геополитическим и военно-стратегическим интересам на Кавказе, поскольку оно способствовало развитию масштабных противоречий и распрей внутри ислама, являющегося одной из доминирующих религий в регионе и той идеологической базой, на которую могло опереться потенциальное антироссийское движение мусульманских народов Северного Кавказа. Не исключено, что процессу внутренней разобщенности верующих также способствуют и определенные силы в России, умело поощряющие таким образом истощение пассионарности и военного потенциала народов Северного Кавказа.

Кроме того, исламский фактор может сыграть значительную роль в глобальном противостоянии России и Запада. В случае неблагоприятного для России развития событий, определенные силы в этой стране могут использовать потенциал исламских военных группировок в различных регионах Кавказа, чтобы со своей стороны попытаться ослабить позиции Западного блока в регионе. Объективно это может выразиться в блокировании или препятствовании освоения и транспортировки энергоресурсов каспийского бассейна силами тех же исламских и террористических групп. Такая возможность будет возрастать по мере усиления изоляции России от масштабных региональных проектов или продолжения снижения цен на нефть -важнейший источник твердой валюты российского бюджета10.

Интересы России также имеют точки соприкосновения с геополитическими расчетами других стран, особенно, государств Персидского залива (Саудовская Аравия, Кувейт, Бахрейн и др.), признанных основными экспортерами нефти и, в то же время, главными “спонсорами” исламистов на Кавказе. Выход запасов нефти Каспия на мировые рынки грозит дополнительным снижением цен на энергоносители, деньги от продажи которых составляют основную статью дохода этих стран. Поэтому не случайным является неприкрытый интерес Саудовской Аравии и других нефтедобывающих стран к процессам, происходящим на Кавказе.

Интересным обстоятельством является и то, что все более-менее значимые центры исламистов на Северном Кавказе находятся в районах, расположенных поблизости от трубопровода “Баку-Новороссийск”, и организация на ней оперативных диверсионных акций с их стороны не представляет какой-либо сложности. Урус-Мартан, Гудермес, Автуры, Кошкельды, Хасавюртовский и Буйнакские районы Дагестана непосредственно граничат с маршрутом нефтепровода, находящимся в прямой сфере досягаемости вооруженных исламских формирований и группировок.

Определение позиции по отношению к радикальным исламским течениям на Кавказе стала основной задачей и для Азербайджана. После окончания боевых действий в Чечне исламские фундаменталисты появились и в этой стране, вызвав озабоченность центральных властей. Главная опасность состояла в том, что исламский фундаментализм мог возыметь действие и на шиитское население республики, не говоря о суннитах11. Стратегическое партнерство Азербайджана с Турцией, противоречия последней с арабскими странами, политика построения светского демократического государства и, что самое главное, жизненные интересы, связанные с планами экспорта каспийских энергоресурсов обусловили моментальную реакцию властей Баку на угрозу распространения исламского фундаментализма в республике. В период между 1996 и 1998 г. были закрыты почти все исламские центры, замеченные в пропаганде идей радикального ислама.

Хотя Азербайджан и предпринял радикальные меры, опасность распространения исламских радикальных идей может сохраняться в северных и северо-западных районах страны, где компактно проживают лезгины12 и другие дагестанские народы, исповедующие ислам суннитского толка. Если мы учтем, что движение лезгин за объединение, встретило жесткое сопротивление со стороны как Азербайджана, так и России, то нельзя исключить распространения среди них новых “воинствующих” идей, в том числе и радикально исламских. Приблизительно такую же ситуацию можно было наблюдать в начале 19-ого века, когда среди лезгин зародилось движение “мюридизма”13. В борьбе горцев против российских войск "мюридизм" служил основной идеологией на протяжении всей Кавказской войны. Но если тогда эта идеология была направлена против христиан (в лице России), то сейчас новые исламские идеи вполне могут быть использованы против “неправедных мусульман”, как шиитов, так и суннитов.

Исламский фактор в Грузии

Поскольку Грузия почти по всему периметру своих границ14 соприкасается с исламскими странами, процессы, происходящие там, имеют определенное значение и для Грузии. Исламский фундаментализм, проявляющий себя на Кавказе в различных формах, уже фактом своего присутствия и активности, заставляет политический истеблишмент страны искать точки соприкосновения с ним, заранее предугадать то влияние, которое окажут новые исламские движения на внешнеполитическое положение и политико-экономическое развитие Грузии.

Но так как исламский фундаментализм на Кавказе не является обособленным явлением и на нем сконцентрированы важнейшие геополитические и стратегические интересы многих стран региона и мира, в первую очередь, следует выделить те угрозы, которые несет в себе распространение исламского радикализма15 на Кавказе для Грузии:

  • Расположение поблизости Грузии и, в частности в Чечне баз и мест дислокации военных формирований исламистов, т. н. “ваххабитов” и противников А. Масхадова, замеченных в террористической деятельности, представляет объективно существующую угрозу национальной безопасности страны. Не исключено, что на базе этих формирований могут быть созданы подготавливаться террористические группы, деятельность которых будет направлена против официальных властей Грузии и Азербайджана. Это предположение имеет под собой почву, так как против президентов двух южно-кавказских государств Э. Шеварднадзе и Г. Алиева не раз совершались террористические нападения. В последнем нападении на Шеварднадзе 9 февраля 1998 года как раз участвовали боевики, подготовленные на базе в Автуры.

  • Кроме того, не исключено участие самих исламистов в организации и проведении терактов в Грузии и Азербайджане, что абсолютно реально из за географической близости регионов, малонаселенности приграничных районов и факта существования множества неконтролируемых горных троп, идущих с Северного Кавказа на Южный.

  • Следует принять во внимание также вопрос безопасности проходящего через Грузию нефтепровода “Баку-Супса” и маршрута перспективного трубопровода “Баку (Азербайджан)-Грузия-Джейхан (Турция). В случае осуществления проектов экспорта “большой нефти” и транспортировки энергоносителей через Грузию и Турцию, возможно, интересы России, Чечни16 и стран-членов ОПЕК совпадут друг с другом. Тогда возникнет реальная опасность давления на Грузию, в том числе и исламским фактором.

Определенную угрозу исламский фундаментализм несет и для внутренней ситуации в Грузии. В различных районах страны компактно проживают мусульманские общины, среди которых особенно нужно отметить вайнахов-кистинцев в Панкисском ущелье Ахметского района Грузии. Установившиеся связи с Чечней и факт принятия некоторыми жителями идей т.н. “ваххабизма” имманентно предполагает возможность дальнейшего усиления влияния исламского фундаментализма на эту часть населения страны, со всеми вытекающими из этого последствиями. Хотя особенности социально-культурного устройства “грузинских вайнахов” и сильное влияние грузинской (христианской) культуры на них, возможно, затормозит исламизацию кистинцев.

До 400 тысяч человек насчитывает в Грузии азербайджанская шиитская община, религиозность которой до сих пор очень низка. Но если учесть тот факт, что “суннитский фундаментализм” с Северного Кавказа быстро трансформировался в Азербайджан и имел определенный успех среди самих шиитов, то в Грузии также не исключено повторение азербайджанского сценария.

Резюме

В заключении можно сказать, что как любое глобальное социо-культурное явление с большой политической составляющей, исламский фундаментализм является интереснейшим феноменом. Как показывает уже накопленный опыт, любая новая идеология там имеет успех, где выражает интересы и чаяния большей части конкретного социального общества, находящегося в тяжелом политико-экономическом положении. Исламский фундаментализм - это определенный протест на реальность, предлагающий всем идеализированный и альтернативный выход из кажущегося безвыходной ситуации.

На Кавказе как регионе, находящемся в тяжелом периоде транзиций, политико-экономических и формационных изменений, исламский фундаментализм получил потенциальную возможность распространения. К тому же на нем замкнулись геополитические интересы многих государств, что также способствовало его необычайной жизнеспособности. Но с постепенной и всесторонней стабилизацией ситуации в регионе радикальные идеи ислама исчерпают свой потенциал и потеряют свою активность.

То же самое касается и Грузии, где в принципе исключено даже частичное распространение ислама среди его мусульманской общины. Угрозы, исходящие от него, носят для страны и региона скорее внешний характер и в меньшей степени способны реализоваться, но при содействии заинтересованных сторон, исламский фундаментализм может стать важнейшим фактором кавказской региональной геополитики. А тенденции этого уже налицо.


1. Самым распространенным критерием принадлежности к исламским фундаменталистам остается признание «первичного ислама» времен пророка Мухаммада.

2. Противостояние официальных властей и оппозиции  из парламентских дебатов перешло в уличную митинговщину. Нередко митинги сторонников президента Гамсахурдя и оппозиции проходили рядом друг с другом. К концу 1991 года они приняли почти постоянный характер. Власть перешла на улицу и абсолютно дискредитировала себя в глазах народа.

3. По различным подсчетам, мусульманская община Грузии насчитывает более 600 тысяч человек, в их числе азербайджанцы, грузины-мусульмане (аджарцы), понтийские греки Цалкского района Грузии, курды, вайнахи-кистинцы Панкисского ущелья, аварцы  Кварельского района и др.

4. Участие чеченцев, адыгейцев, кабардинцев, черкесов и других северокавказских мусульманских народов на стороне абхазов могло превратить данный этно-политический конфликт в этно-религиозный антагонизм, но этого не произошло. Исламский фактор был сбалансирован наличием русских и казаков среди добровольцев, воюющих на стороне абхазов. Кроме того большая часть абхазов («очамчирские» и часть «гудаутских») – христиане, а  помощь, оказанный им со стороны кабардинцев, черкесов и адыгов, была обусловлена не религиозными соображениями, а этнической близостью.

5. В. Акаев. «Суфийские братства и ваххабиты». «Азия и Африка сегодня» 1997 год.

6. Также помогавшей в 1992-1993 годах абхазской стороне.

7. Одной из самых боеспособных вооруженных формирований исламистов считается дислоцированный в Сержень-юрте отряд Хаттаба, насчитывающий более 200 бойцов. Исламисты хотя и обладают определенной военной силой, но этого недостаточно для противостояния с более чем 6 тысячным войском  официальных силовых структур.

8. Общее название всех тех религиозных деятелей, призывавших в разные исторические периоды к восстановлению первозданного, «чистого» ислама и уммы времен пророка Мухаммада.

9. Яркое свидетельство тому события лета-осени 1998 года, когда жители «ваххабитских» селений Карамахи, Чабан-махи и Кадар вступили в открытую конфронтацию с официальными властями Дагестана и в августе провозгласили создание отдельной «исламской территории», «территории, где действуют законы шариата».

10. Даже если бы Россия играла главную роль в освоении и транспортировке каспийской нефти, пресыщение  мировых рынков все равно вызвало бы новый обвал цен на энергоносители, что еще больше отразилось бы на состоянии российской и мировой экономики. Возможно, на какой-то период ситуация на рынках стала бы неуправляемой, так как страны-экспортеры нефти попытались бы увеличить свои экспортные квоты, что опять привело бы к замкнутому кругу.

11. Сунниты составляют около 30 % мусульманского населения Азербайджана.

12. Лезгины являются одим из самых многочисленных народов Северного Кавказа, разделенного приблизительно поровну государственной границей России с Азербайджаном.

13. Основанный на философии суфизма накшбандийского тариката, «Мюридизм» развил идею неприятия мусульманином гнета и власти неверных (в данном случае христиан).

14. Кроме границ с Арменией и с Северной Осетией

15. Как идеологии и программы действий чрезвычайно пассионарной и активной социальной группы.

16. В случае исключения Чечни из всех «нефтяных проектов», республика потеряет и ту маленькую часть доходов от российской доли, которая позволяет ей хоть как-то развивать экономику. В условиях же тотальной блокады со стороны России, развитие такого сценария в Чечне будет способствовать социальному взрыву и развитию абсолютного хаоса и анархии.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL