ФЕНОМЕН ЭТНОСЕПАРАТИЗМА НА КАВКАЗЕ И МИРОВОЙ ОПЫТ

Дина МАЛЫШЕВА


МАЛЫШЕВА Дина Борисовна, доктор политических наук, ведущий научный сотрудник Института мировой экономики и международных отношений РАН.


Нынешний этап этнополитического развития Кавказа характеризуется поисками национальной идентичности и становлением национальных государств. Одновременно с этими процессами вырабатывается идея самоопределения, формируются представления о разных формах ее реализации:

  • создание автономии внутри многонационального государства;

  • политическое и территориальное отделение и обособление от государства, или сепаратизм, с целью создания собственной независимой государственности;

  • воссоединение народа, проживающего на территории нескольких государств;

  • объединение - ирредентизм (термин происходит от названия политической партии "Италиа ирредента", или "Не освобожденная Италия", которая боролась в конце ХIХ века за присоединение к Италии земель, не вошедших в ее состав при объединении) - с другим государством, "родственным" в культурно-историческом плане.

В центре нашего внимания феномен этносепаратизма, который, наряду с другими факторами, сыграл значительную роль в разжигании и развитии вооруженных конфликтов: между Арменией и Азербайджаном из-за Нагорного Карабаха, между Грузией и Абхазией, между Россией и Чечней. В основе этих конфликтов - стремление к отделению крупных сообществ людей, обладающих свойствами этносов, компактно проживающих на территории, которую они считают своей исторической родиной, формирующих независимые от государства-метрополии структуры и атрибуты власти и противостоящих ему в идеологической, политической, правовой и военной сферах.

Основные понятия и термины

Многие дефиниции и термины, относящиеся к понятию этносепаратизм, являются подчас только лишь условным обозначением сложного и противоречивого содержания. Так, в современной истории понятие "нация" давно идентифицируется с понятием "государство". Мы говорим - Лига наций, Организация Объединенных Наций, национальный, то есть государственный, интерес. Концепция "национального государства", получившая распространение в западном мире, включает в себя оба этих критерия - и нацию, и государство, которые определяются в английском языке одним словом - nation, а понятие "национальное государство" (nation-state), то есть государство, где "народ" - "сограждане" (state is the status of the civitas) давно уже прочно вошло и в международную политику, и в научный лексикон. В идеале "национальное государство" - это такое сообщество, члены которого объединены одной культурой, происхождением и территорией. Иными словами, это - территория, принадлежащая тому населению, которое ее населяет, и никому больше.

Но в реальности только часть государств, существующих в мире, может быть определена как "национальное государство", большинство же в той или иной степени подвержено внутриэтническим разногласиям, принимающим порой форму вооруженной борьбы с проявлениями сепаратизма. Да и со многими понятиями дело обстоит далеко не просто: в науке не достигнуто согласия даже относительно критериев (язык, территория, кровнородственные связи, религия и др.), из которых должны складываться понятия "этнос", "этническая группа", "нация". Например, Л.Снайдер различает понятия "национальность" и "этничность" и определяет первое как "общую территорию, язык, исторические традиции", а второе как "часть самоопределения индивидуума". "Главное в этничности - ощущение отличия от других"1. По И. Валлерстейну, "этническое сознание", или "этническая самоиндентификация" - это "чувство, разделяемое группой людей, которые определяют себя в терминах культуры (общий язык, религия, цвет /раса - Д.М./, история, образ жизни). Они стремятся к тому, чтобы отстаивать или расширять свои права на политической арене, с тем чтобы защитить по возможности свое дальнейшее существование в качестве группы и (или) - сохранить или улучшить материальные условия своей жизни. Этническое сознание, будучи политическим явлением, является "формой конфликта"2.

Вообще, национализм, этничность, как правило, и ассоциируются с конфликтом, разломом общества. Д.Хоровиц считает, например, что люди, для того чтобы защитить свои интересы, образуют группы, которые предпринимают коллективные действия, в том числе и для защиты от других групп. Этнические группы таким образом превращаются в "конфликтующие группы"3, а этничность, или национальный вопрос, способны "разбудить" этно-политический конфликт. Но этот феномен несет в себе и положительные "заряды". Л.Н. Гумилев подчеркивает, что этнос - это явление природы, он получает свою энергию из космоса (биосферы по В.И.Вернадскому). "Этнос - это коллектив, отличающийся от других этносов стереотипом поведения и противопоставляющий себя всем другим"4. Г. Гусейнов и Д. Драгунский приходят к выводу о том, что "этничность как функция - это выход из социальной фрустрации, неизбежно возникающей, когда личность осознает свои права, но не может ими воспользоваться". В бывшем Советском Союзе этот выход начался "с пробуждения общества от гипноза социальной однородности и эгалитаристской мистики"5. Иными словами, этничность в посттоталитарном обществе превращается в способ самовысвобождения личности, в один из путей ее социальной идентификации.

Проблема этничности, побуждающая и к государственному обособлению, продолжает рассматриваться многими специалистами как некий второстепенный фактор, проявление иррациональности мышления, подсознательный инстинкт или пережиток первобытного сознания и миропонимания первобытного человека, склонного мифологизировать окружающую действительность и многие общественные процессы и явления, а также камуфлировать реальные экономические и политические противоречия и интересы рассуждениями о "кровном родстве", "корнях", "исторической родине" и тому подобном. Нередко отрицается сам факт существования феномена этничности в обществе, а его проявления связывают лишь с действиями отдельных личностей, политиков, прессы, которые манипулируют общественным сознанием, возрождают в обществе инстинкт этничности, с помощью которого и достигаются политические цели. Вера в способность ассимилировать меньшинства, свести на нет этнические разногласия, "вылечить" национальные и этнические разногласия с помощью демократизации, открытости и гласности, создать "нацию" в европейском понимании этого слова (нацию-государство, состоящее из граждан, а не этносов) при опоре на модернизацию, индустриализацию, урбанизацию, глубоко проникла в современное сознание. Идея разрушения религиозного и этнического многообразия, унификации разнородных структур в рамках централизованного государства является также целью многих диктаторских и авторитарных режимов.

Справедливости ради следует отметить, что подъем этнического самосознания действительно сопровождается усиленным мифотворчеством. С его помощью население мобилизуется для поддержки националистических (национально-освободительных) доктрин, утверждения "исторических", якобы неопровержимых прав какого-либо этноса на спорные территории, либо для дискредитации оппонента. Это не означает, однако, что национализм, этничность, националистические концепции - мифы, проявление скрытой иррациональности, а конфликты, мотивированные этническими причинами, - явление надуманное, не существующее в природе, камуфляж и результат мифотворчества или манипулирования сознанием. Этничность не обязательно несет в себе только отрицательный заряд, некую конфликтогенность. Это - данность, свидетельство многообразия существующего мира.

В нашем понимании в основе тех конфликтов, которые мы условно обозначаем как этносепаратистские, лежат коллективные действия групп людей ("групп, находящихся в состоянии конфликта"), вынужденных защищать свои права - истинно или мнимо нарушенные. Эти группы воспринимают себя как особый, отличный от других этнос, имеющий "свою" историю, культурно-бытовые традиции, кровно-генетическую связь, иногда также обладающий "своей" территорией, языком, религией. В ходе таких конфликтов собственно этнические разногласия столь тесно переплетаются с политическими, социальными, территориальными, религиозными проблемами и спорами, что зачастую просто камуфлируют друг друга. Условна и привязка таких конфликтов исключительно к внутристрановой ситуации. В рамках взаимосвязанной, взаимозависимой структуры международных отношений внутриэтнические разногласия неизбежно расширяют географию конфликта, вовлекая в него другие государства.

Предпосылки этносепаратизма

Этносепаратизм на Кавказе, как и во всем постсоветском пространстве, - явление новое и практически малоизученное. Между тем сепаратистские тенденции наблюдаются ныне не только в афро-азиатских обществах, сохраняющих в своих социальных структурах традиции незападного типа (с некоторыми оговорками к таким обществам можно отнести и кавказские республики). Вот ведь ни Канада, ни "старая" Европа (Бельгия, Великобритания, Испания, Франция) так и не сумели справиться со своими этническими проблемами и связанными с ними сепаратистскими движениями. Состояние национального вопроса, межэтнических, межрасовых отношений в США и Израиле, заставляет усомниться в том, насколько успешно оправдала себя теория "плавильного котла", призванного "перемолоть" в единую "нацию" многочисленные этносы, продолжающие стекаться в эти страны со всех концов мира. Что касается Восточной и Центральной Европы, то и здесь некоторые государства бывшего социалистического лагеря (Югославия, Советский Союз) пережили настоящие этнические войны, другие (Чехословакия) - мирный "развод" по этническому принципу, а третьи (Албания, Болгария, Венгрия, Румыния,) продолжают испытывать давление межэтнических разногласий и сепаратистских тенденций.

Феномен этносепаратизма на Кавказе, хотя и имеет определенное сходство с аналогичными движениями за национальное самоопределение в других частях мира, порожден все же специфическими причинами. Некоторые из них заложены предшествующей историей - сложными взаимоотношениями народов кавказского региона друг с другом, с российско-имперским, а затем - с советским "центром". Другие возникли относительно недавно - уже в постсоветский период.

Кавказ многие сравнивают с Балканами /З.Бжезинский, например, объединяет новые независимые государства Закавказья и Центральной Азии общим понятием "Евразийские Балканы"6/ . И действительно, отличающая оба этих региона этническая и языковая пестрота создает прекрасную питательную среду для нестабильности. В пределах Кавказа, который называют "горой языков и народов", на сравнительно небольшой территории проживают около 60 языковых групп и семей. На территории одного только Дагестана, по некоторым подсчетам, сосредоточено около 30 народов (по переписи населения 1926 г. - 81). На Кавказе, как и на Балканах, вплотную соприкасаются две мировые религии - ислам и христианство - и отношения между ними здесь - отнюдь не безоблачные. Однако подобная религиозная и этническая мозаика вряд ли могла бы создать основу современных сепаратистских движений на Кавказе, не будь других, более влиятельных факторов и противоречий.

Большая их часть порождена политикой союзного центра в период существования СССР: его национальной политикой, проводившимися советской властью произвольными территориальными изменениями, практикой "наказания народов" с их насильственной депортацией, и многим другим, что создало проблему "разделенных народов", вызвало к жизни территориальные, этно-национальные и этнические разногласия, а также этно-национальные движения, нацеленные на создание "своей" автономии или "своего" государственного "очага".

Территориально-административное деление Кавказа - своего рода мина замедленного действия, которая неминуемо должна была рано или поздно взорваться. На Кавказе, как и во всем Советском Союзе, границы в основном проводились условно, с учетом хозяйственных связей, экономических и политических задач. Многие границы вообще никогда не демаркировались, поскольку в этом и не было особой необходимости, другие перекраивались десятки раз и особенно активно в 20, 30, 50-е годы ХХ в. На Северном Кавказе были созданы многосубъектные административные образования для неродственных этносов, в то время как этнически близкие народы (осетины, чеченцы, лезгины, например) оказались разделены. Целые народы либо утратили автономию, либо вообще не получили ее. В недрах некоторых республик были созданы анклавы (Нагорно-Карабахская и Нахичеванская автономные области), в которых произошла концентрация представителей другого этноса, что создавало дополнительные национальные и территориальные проблемы. Все эти этнополитические и территориальные сложности и противоречия, давно начав развиваться, способны и в будущем стать причиной малых и больших конфликтов.

Нестабильность на Кавказе связана также с социальными проблемами, малоземельем, демографическим ростом, высоким удельным весом неработающей молодежи, незанятостью, отсутствием работы и пр. Дестабилизирует политическую ситуацию и борьба кланов, финансовых, экономических и просто криминальных групп за сферы влияние, контроль над собственностью.

Конфликты на Кавказе являются и неким ответом на вызовы, возникающие в связи с изменившейся геополитической обстановкой на территории бывшего СССР и в мире в целом. Ведь кавказский регион находится сейчас в сфере интересов нескольких полюсов мира: России, Западной Европы, США, а также влиятельных региональных государств Востока - Ирана и Турции. Следовательно, борьба за политический и экономический контроль над Кавказом определяет один из моментов международной ситуации.

Большое значение имеет и экономический фактор - нефть и пути ее доставки в Россию, СНГ, государства БСВ и Западную Европу, и потому движущие силы кавказских конфликтов лежат в сфере экономических интересов транснациональных компаний и великих держав, стремящихся заполучить природные ресурсы и стратегические коммуникации Кавказа. Этносепаратизм на Кавказе является локальным проявлением глобальной битвы за новый передел мирового рынка.

Рассмотрим на примере армяно-азербайджанского, грузино-абхазского и чеченского конфликтов, как реализуются на Кавказе действия национально-этнических меньшинств в пользу создания собственной независимой государственности.

Армяно-азербайджанский конфликт из-за Нагорного Карабаха

Основными вехами в движении Нагорного Карабаха к отделению от Азербайджана явились: обращение 20 февраля 1988 г. Областного Совета Народных депутатов Нагорно-Карабахской автономной области (НКАО), находившейся в составе Азербайджана, к Верховным Советам СССР, Армении и Азербайджана с просьбой санкционировать выход НКАО из Азербайджана и воссоединить ее с Арменией; Постановление Верховного Совета Армении и Национального Совета Нагорного Карабаха "О воссоединении Армянской АССР и Нагорного Карабаха" от 1 декабря 1989 г.; провозглашение государственной независимости Азербайджана в конце августа 1991 г. и объявление Областным Советом НКАО 2 сентября решения об образовании Нагорно-Карабахской Республики (НКР); проведение в Нагорном Карабахе 10 декабря 1991 г. референдума о государственном статусе; введение в НКР института президентства в 1994 г. и первые президентские выборы в этой республике 24 ноября 1996 г.

Вооруженное противостояние с Азербайджаном завершилось для НКР установлением контроля практически над всей территорией автономии за исключением части Мардакертского района и превращением в так называемый "пояс безопасности" Шуши, Лачина, Кельбаджара. Подписанное 12 мая 1994 г. соглашение о прекращении огня в целом соблюдается, однако противоречия между конфликтующими сторонами - относительно статуса Нагорного Карабаха, захваченных азербайджанских территорий, беженцев и пр. - остаются неразрешенными.

Поскольку речь идет о боевых действиях между Арменией и Азербайджаном - двумя независимыми государствами, признанными международным сообществом, - то карабахский конфликт может быть отнесен к категории межгосударственных. Но это одновременно и государствообразующий конфликт ввиду того, что карабахские армяне выступают за изменение административного и политического статуса НКАО. Существует, однако, немало препятствий для более четкого определения конфликта с международно-правовой точки зрения.

Например, зона конфликта так и не обозначена. Карабахцы считают ею весь Азербайджан, поскольку там расположены аэродромы, железнодорожные узлы и полигоны, с которых осуществляются боевые действия против повстанцев. Азербайджан включает в зону конфликта НКАО, прилегающую к ней районы, а также границу Армении.

Нет единства в вопросе о том, кто является воюющими сторонами. Степанакерт стремится убедить мировую общественность в том, что НКР и "народ Карабаха" ведут национально-освободительную борьбу против азербайджанского правительства и потому они должны быть признаны воюющей стороной. Это означает, что руководство НКР претендует на прямое участие в переговорах по урегулированию конфликта, чему противится Азербайджан. Баку не признает НКР, а тем более не считает карабахцев самостоятельной величиной в конфликте, обвиняя руководство анклава в сепаратизме, а Армению в потворстве этим настроениям и разжигании их. Азербайджан стремится отвести самопровозглашенной НКР роль "заинтересованной стороны" с тем, чтобы ее статус на переговорах был понижен. Азербайджан продолжает исходить из того, что нет карабахского конфликта, а есть армяно-азербайджанская война.

Армения, поддерживая право НКР на самоопределение, все же официально не признает этой республики, но солидаризируется с ней в определении конфликта и состава воюющих сторон, утверждая, что война идет не между Арменией и Азербайджаном, а между Азербайджаном и НКР. По мнению армянской стороны, карабахский конфликт нельзя решить, оставляя НКР в составе Азербайджана, даже если Баку обещает предоставить гарантии безопасности армянскому населению автономии.

Спорным является вопрос и о формуле переговорного процесса. Армения предлагает "землю за мир", а НКР прибавляет к этому еще и "политический статус". Речь идет о готовности карабахских армян вернуть Азербайджану оккупированные территории и, возможно даже, не настаивать на "чистой" независимости в обмен на установление федеративных отношений. Ссылки карабахцев и армян на прецеденты, и в частности, на ближневосточное урегулирование, в основу которого как раз и положен принцип "мир в обмен на земли", не особенно убеждают азербайджанские власти. Баку предваряет обсуждение вопроса о статусе Нагорного Карабаха рядом предварительных - и пока неприемлемых для другой стороны - условий: возвращение оккупированных земель, разоружение армии НКР, отмена законодательных актов, касающихся изменения статуса автономии. Отвергается и сама идея федеративного устройства Азербайджана. Президент Гейдар Алиев предлагает к обсуждению лишь вопрос о "широкой автономии в рамках азербайджанского унитарного государства", поскольку "федерализм - бомба замедленного действия под государственность Азербайджанской Республики"7.

Не сходятся конфликтующие стороны и в вопросе о посредниках и миротворцах. Армения и НКР согласны на российское посредничество, в то время как Баку не скрывает своего подозрительного отношения к военному присутствию России в зоне конфликта, отдавая предпочтение миротворцам ООН, НАТО либо турецким военнослужащим, на что никогда не согласится Армения.

Следовательно, по большинству проблем, связанных с урегулированием карабахского конфликта, стороны занимают диаметрально противоположные позиции и пока не видно признаков того, чтобы они как-то сблизились. Подобная неуступчивость, впрочем, не является чем-то из ряда вон выходящим. Во всех конфликтах, связанных с сепаратистскими тенденциями, оказывается чрезвычайно сложно, а порой и просто невозможно найти точки соприкосновения, побудить конфликтующие стороны пойти на компромиссы.

С международно-правовой точки зрения Азербайджан, казалось бы, имеет больше преимуществ: он отстаивает территориальную целостность своего государства, не допускает, чтобы она становилась предметом переговоров, и его позиция (во многом усиленная каспийскими нефтяными месторождениями) в целом поддерживается мировым сообществом.

Но есть и другие немаловажные обстоятельства, определяющие подходы Азербайджана к карабахской проблеме. Ведь если азербайджанские власти согласятся на изменение статуса Нагорного Карабаха и пойдут навстречу требованиям карабахских армян, это создаст прецедент для других национальных меньшинств страны - лезгин, курдов, талышей - и подтолкнет их к действиям, ставящим под угрозу целостность Азербайджана. Кроме того, уступки "карабахским сепаратистам" - даже самые незначительные, ставят власти Азербайджана под огонь критики оппозиции, как слева, так и справа. В то же время экономический и военный потенциал Азербайджана не дает основания рассчитывать в ближайшие годы на победоносный реванш в случае возобновления военных действий на карабахском фронте. Отсюда - пропагандистские демарши, поиски союзников - в России, в Турции, на Западе, а в остатке - сохранение опасной, чреватой новым кровопролитием ситуации "ни мира, ни войны".

Позиция армянской стороны обусловлена почти моноэтническим характером республики и относительной политической стабильностью, достигнутой пусть даже и не вполне демократическими методами на основе этнической, культурной, религиозной однородности. Лозунг присоединения Карабаха имеет широкую массовую поддержку в силу популярности идеи собирания армян в единое государство.

В самой НКР, которая превратилась в военизированное государственное образование и стала самостоятельным военно-политическим фактором, местная власть не собирается отказываться от достигнутого статуса. Именно поэтому политическое решение карабахского конфликта возможно только при условии прямых переговоров Баку-Степанакерт.

На позицию конфликтующих сторон заметное воздействие оказывает не только внутриполитическая ситуация в каждой из них, но и подверженная постоянным изменениям расстановка сил в самом Закавказье и в примыкающих к нему государствах. В основном она связана с нефтяным фактором, давно уже превратившемся в орудие политики. Ведь не секрет, что благодаря запасам нефти, Азербайджан надеется прорваться на международную арену или, по крайней мере, стать региональным лидером. В Баку предполагают, что с помощью новых нефтепроводов, открывающих республике выход к Средиземноморью и выгодным мировым рынкам, будет покончено с нынешней неопределенностью в решении карабахской проблемы, поскольку влиятельные силы на Западе заинтересованы в политической стабильности как в зоне армяно-азербайджанского конфликта, так и в самих республиках.

Нефть, однако, может стать и фактором, инициирующим конфликт: и в Армении, и в Азербайджане всегда найдутся силы, заинтересованные в дестабилизации, а Россия способна попытаться воспользоваться нестабильностью в зоне конфликта в своих интересах, в том числе и для утверждения своего монопольного права распоряжаться транзитом каспийской нефти.

После того как потерпели неудачу посреднические миссии Турции, Ирана, а также России и Казахстана, созданная ОБСЕ Минская группа взяла на себя инициативу и вплотную занялась урегулированием карабахской проблемы. Однако усилия этой организации не увенчались особым успехом из-за соперничества между главными "игрокам" Минской группы - Россией, США и Турцией, каждый из которых имеет собственные интересы в Закавказье и не намерен жертвовать ими даже ради мира в этом регионе.

На фоне пробуксовки миротворческой миссии ОБСЕ возрастает активность США, пытающихся играть самостоятельную роль в карабахском конфликте. Стремясь уменьшить российское влияние в регионе, США трактуют посредничество России и ее нажим на конфликтующие стороны как проявление "нового империализма" и исподволь пытаются оттеснить Россию и от участия в урегулировании, и от заманчивых нефтяных проектов. Именно этим целям призваны были служить американские миротворческие планы, предложенные П.Гоблом, Дж.Марески, другими политиками.

Начиная с 1993 г., по инициативе США в программу действий НАТО включена идея разработки механизма проведения миротворческих операций в Закавказье, обсуждается возможность предоставления вооруженных сил НАТО в распоряжение ОБСЕ для выполнения миротворческих операций. Иными словами, США и их союзники по НАТО готовы реализовать в карабахском конфликте урегулирование по югославской модели, когда удалось задействовать для нажима на конфликтующие стороны вооруженные силы Североатлантического альянса.

Если в Азербайджане эти планы встретили определенное сочувствие и понимание, то Россия, а вслед за ней и Армения, где не забывают, что южный фланг НАТО контролируется Турцией, выступают против вовлечения НАТО в процесс поддержания мира в регионе, заявляя, что для этого вполне достаточно уже задействованных структур ОБСЕ. Однако помимо существующих в самой Минской группе противоречий между ее участниками, американцами предпринимаются попытки замкнуть активность России исключительно пределами Минской группы, связать ее международным контролем, не допустить независимых действий в качестве посредника, что не может не вызвать раздражения в российских политических и военных кругах. Здесь весьма болезненно реагируют на попытки вытеснить Россию на обочину карабахского урегулирования и создать прямую угрозу российским интересам в регионе. Россия демонстрирует также способность прямо или опосредованно влиять на происходящее в Закавказье, в том числе и с помощью закулисных маневров. Это означает, что карабахская ситуация отнюдь не идентична югославской, и здесь российской стороне легче будет пресекать и блокировать попытки Запада действовать автономно.

Поскольку карабахский конфликт продолжает дестабилизировать региональную обстановку, противоборствующие и заинтересованные стороны вынуждены будут рано или поздно достичь разумного компромисса, способного открыть дорогу к окончанию этой кровопролитной и затяжной войны. Этот компромисс, в частности, должен учитывать необходимость уважения принципа территориальной целостности Азербайджана, но также и то, что любые переговоры о статусе НКР должны принимать во внимание изменившийся там в ходе войны этнический баланс: спорный анклав стал в результате изгнания и бегства азербайджанского населения "этнически чистым". Политическую ситуацию здесь, как представляется, уже невозможно вернуть в довоенное состояние, но поскольку военные итоги карабахской кампании неутешительны для Азербайджана, он неизбежно в будущем будет пытаться вернуть территории, оказавшиеся завоеванными "силами самообороны" НКР.

Движение за национальное самоопределение Абхазии как основа грузино-абхазского вооруженного противостояния

Конфликт Грузии со своими автономиями - Южной Осетией, Аджарией и - самый продолжительный и кровавый - с Абхазией начался за несколько лет до провозглашения ее независимости. В отличие от конфликта с Южной Осетией, который как-то разрешается, и противоречий с Аджарией, и вовсе не принимавших формы вооруженной борьбы, конфликт с Абхазией все еще далек от завершения.

Вызванный к жизни стремлением абхазской автономии изменить свой статус, этот конфликт начавшийся (18 марта 1989 г.) относительно мирно, вошел в фазу вооруженной конфронтации, военно-политического противостояния грузин и абхазов, и в нем требования равноправия абхазской культуры и языка играли подчиненную роль.

Как и в карабахском, в грузино-абхазском конфликте произошло столкновение нескольких противоречащих друг другу международных императивов: принципа нерушимости границ и права народов на самоопределение; права национальных меньшинств на самостоятельное развитие и необходимость достижения стабильности как условия для соблюдения прав человека. Отсюда - та же, что и в карабахском конфликте, тупиковость в развитии кризиса.

Сложная и достаточно запутанная история взаимоотношений грузин и абхазов усугублена действиями националистических политиков, которые в конце 80-х - начале 90-х годов искусственно раздули этнические разногласия, способствовали эскалации кровопролития, подвели абхазов к угрозе этноцида, создали практически неразрешимую теперь проблему грузинских беженцев. Связав свою политическую судьбу с эксплуатацией национальной идеи, некоторые лидеры так и не смогли отойти от нее, поскольку это означало бы конец их политической карьере.

Звиад Гамсахурдиа, будучи президентом, заявлял, что он не знает такой нации, как абхазы. Однако, как только его свергли, он заговорил о необходимости "защитить маленький абхазский народ от геноцида, устроенного правительством Грузии". Э. Шеварнадзе, обвинив абхазских руководителей в разжигании сепаратизма и насаждении "этнодиктатуры", в целях поддержания своего рейтинга накануне парламентских выборов 1992 г. в целом не отверг и не осудил поднявшуюся тогда в Грузии шовинистическую волну. Абхазский лидер В.Ардзинба, проявивший себя в Верховном Совете СССР, где он был председателем комиссии по автономиям, сторонником унитарного государства, в начале 90-х годов, во времена "парада суверенитетов" в бывшем СССР, выдвинул идею федеративных отношений с Грузией и тем самым фактически дал санкцию на сепаратизм, на силовое решение конфликта. Он не мог не предвидеть реакцию Тбилиси, где экстремистские силы с радостью воспользовались предлогом для развязывания войны.

По всем признакам грузино-абхазский конфликт может быть отнесен к государствообразующему, где автономия выступает за изменение своего политического статуса и ведет с этой целью вооруженную борьбу с правительственными войсками. Несомненно, конфликт носит и элементы этнического противостояния, в особенности после взаимных преступлений по этническому признаку: чисток, изгнаний, ущемлений политических и гражданских прав. В грузино-абхазском конфликте прослеживаются также и идеи воссоединения народа, поскольку абхазские лидеры апеллируют не только к своим соотечественникам-абхазам, но и к диаспоре Кавказа и дальнего зарубежья, призывая ее к поддержке, как они ее называют, национально-освободительной борьбы, поощряя возвращение "рассеянного по миру этноса" на свою историческую родину. Ввиду непосредственного участия в боевых действиях добровольцев Конфедерации народов Кавказа, являющихся российскими гражданами, а также частей Российской Армии, грузино-абхазский конфликт в какой-то мере приобрел региональное измерение.

Многослойность факторов, из которых он складывается, приводит к противоречивым оценкам его характера и типа.

Официальный Тбилиси квалифицирует действия абхазских "мятежников" как сепаратизм и "агрессивный национализм", в то время как правительство Абхазии, возглавляемое В.Ардзинбой, ссылается на признанное международным сообществом право каждого народа самостоятельно определять свою судьбу.

Грузинская сторона настаивает на том, что данный конфликт является чисто внутренним (гражданской войной), и возражает против его трактовки как "грузино-абхазского", поскольку это как бы узаконивает притязания абхазской стороны на некий особый статус. В то же время абхазская сторона, а вслед за ней и ее союзники на Северном Кавказе, рассматривают конфликт исключительно в терминах этнического, политического и военного противостояния грузин и абхазов. Впрочем, аналогичной точки зрения придерживался и З.Гамсахудрдиа. Имеются и другие нюансы.

Нынешнее грузинское руководство несколько отошло от предлагавшейся Звиадом Гамсахурдиа формулы "Грузия - национальное государство грузин" либо других ее вариаций, принципиально сохранявших взгляд на Грузию как на унитарное государство, но допускавших некоторые оговорки в отношении абхазской автономии. В отличие от этого фактически этнократического взгляда на государственное устройство Грузии, официальный Тбилиси выдвигает ныне концепцию построения гражданского общества, в котором бы реализовывались права человека независимо от национальности. За этой формулировкой лежит готовность Тбилиси обсудить с абхазскими лидерами статус автономии, но при выполнении ряда предварительных условий, главным из которых является возвращение грузинских беженцев в места их проживания. Очевидно также, что курс абхазского руководства на федерализацию, а тем более на конфедерацию не пользуется поддержкой в Грузии, и этих настроений не могут не учитывать в Тбилиси. Здесь понимают, что создание предложенного абхазской стороной некоего "федеративного союза" на деле приведет к дальнейшему движению автономии в сторону независимости. Это может также придать импульс сепаратизму в других автономиях (южно-осетинской, аджарской) и в местах компактного проживания отдельных, не имеющих административных образований народностей (армян, азербайджанцев, мегрелов).

Абхазская сторона в целом не возражает против заключения с Тбилиси федеративного, конфедеративного либо союзного договора, но очевидно, что все это - лишь эвфемизмы для реализации идеи обособления от Грузии и создания независимого государства. При этом В.Ардзинба и его единомышленники в Абхазии предпочитают сохранению в составе Грузии присоединение к России (о чем, кстати, заявляли и лидеры Южной Осетии в период вооруженного противостояния с Тбилиси). Однако, возможно, что разговоры о союзе Абхазии и России - скорее тактическая нежели стратегическая цель нынешнего абхазского руководства, которое осознает, что без поддержки России ему не удастся осуществить своих планов.

Ведущие страны Запада безоговорочно поддержали линию официального Тбилиси в его нынешнем конфликте с Абхазией. С 3 сентября 1992 г., когда было заключено соглашение о прекращении огня, грузино-абхазский конфликт находится в сфере внимания ООН и Совета Безопасности. СБ ООН принял восемь резолюций, касающихся самых разных аспектов грузино-абхазского противостояния. По решению СБ в зону конфликта были посланы наблюдатели ООН, осуществляющие контроль за соблюдением соглашений о прекращении огня и о разъединении сторон8.

Запад поддерживает усилия Тбилиси по приданию российским миротворческим силам полицейских функций, а в случае отказа последних - выводу их из зоны конфликта. Вообще многие внешнеполитические шаги западных стран свидетельствуют о том, что они намерены превратить Закавказье в буферную зону, ограничивающую продвижение России на Восток с сохранением ее присутствия разве лишь в Абхазии.

14 мая 1994 г. было подписано соглашение об отправке в зону конфликта сил СНГ, которые в соответствии с Указом Президента РФ "Об участии Российской Федерации в операция по поддержанию мира в зоне грузино-абхазского конфликта" были размещены в "зоне безопасности" на 12 - километровой территории по обе стороны реки Ингури. Фактически миротворческие силы СНГ, как и в других подобных операциях, состоят в основном из российских военнослужащих. Пойдя на уступки России в военно-стратегических вопросах, грузинская сторона, на которую давит необходимость решать проблему беженцев, пытается возложить на российских миротворцев не свойственные им задачи - заставить абхазскую сторону принять беженцев из Гальского района. На практике это создает реальную угрозу возобновления боевых действий, в которые грузинская сторона пытается втянуть российских пограничников.

Между тем в Абхазии, как и в НКР, процесс суверенизации зашел уже достаточно далеко, и вряд ли найдется сейчас сила, которая может принудить "мятежную" республику вернуться в исходное состояние. Грузия, даже при поддержке России не способна одержать победу военным путем. Экономические санкции против Абхазии Россия реализует силами своих погранвойск, но эти санкции, как в Югославии или в Ираке, не могли эффективно "наказать" неугодный режим, и лишь причиняют страдания большинству мирного населения. Сохранение российского миротворческого контингента в зоне грузино-абхазского конфликта целесообразно только в случае согласия на это обеих конфликтующих сторон. В противном случае российские миротворцы превращаются в мишень для грузинских и абхазских вооруженных формирований. На них, кроме того, можно свалить просчеты и неудачи процесса урегулирования конфликта, что неоднократно и делалось. Из нынешней непростой ситуации наиболее предпочтительным выходом для России было бы достижение Республикой Абхазия того же статуса, которым пользуется Турецкая Республика Северного Кипра: она не признана международным сообществом, но фактически является независимой.

Чеченская война 1994-1996 гг.

В основе чеченского конфликта лежит совокупность многих факторов9. Но есть в нем специфика, которая отличает его от аналогичных ситуаций на Кавказе и сближает с некоторыми конфликтами в странах Востока. Это - сильное воздействие традиционных факторов, что объясняется прежде всего сохранением в чеченском обществе тейповой и вирдовой (вирд- религиозная община) структуры, регулирующей общественные процессы.

События, происходившие в Чечне с декабря 1994 по август 1996 г., с полным основанием подпадают под понятие вооруженный конфликт, несмотря на то, что в российских политических кругах длительное время не было единства в определении того, кто же является противоборствующими сторонами конфликта. Официальная Москва вообще отказывалась считать вооруженное противостояние в Чечне конфликтом, предпочитая такие эвфемизмы, как "наведение конституционного порядка", "разоружение незаконных формирований", "борьба с бандитизмом" и т.п., что сильно напоминало политическую риторику времен афганской войны, когда советская пропаганда называла участие Советской Армии во внутриафганской смуте "вводом ограниченного воинского контингента", выполнявшего "интернациональный долг".

Чеченский конфликт, вне всякого сомнения, - внутренний. Сколько бы Дудаев, а за ним и другие чеченские лидеры, ни говорили о государственном обособлении Чечни как о свершившемся факте, сколько бы они ни добивались международного признания самопровозглашенной республики, Чечня даже формально остается в составе России. Этот конфликт несет на себе все признаки государствообразующего, поскольку силы чеченского сопротивления вооруженным путем пытались добиться обособления от России или по крайней мере обрести новый статус в рамках федерации. Содержит он в себе и элементы ирредентизма, так как призывы присоединить к Чечне сопредельные территории, на которых проживают чеченцы (в Ингушетии и Дагестане), звучали на всем протяжении конфликта.

Хотя российская сторона опровергает наличие в этом конфликте национально-этнических разногласий и делает упор на то, что это был типично "советский" конфликт, поскольку с обеих сторон воевали рядовые и офицеры бывшей Советской Армии, многие из которых имели совместный опыт участия в афганской войне, в "горячих точках" СНГ и даже в Югославии, эта война имела характерные черты этнического и религиозного противостояния. Об этом говорят чисто внешние признаки - принадлежность конфликтующих сторон к различным конфессиям и то, что свои политические и идейные разногласия противоборствующие стороны облекали очень часто в национальные и религиозные формулировки.

Несмотря на активное использование чеченскими лидерами мусульманской риторики, активных действий в поддержку чеченцев не предприняло ни одно мусульманское государство. И если даже на неправительственном уровне солидарность выражалась, большинство стран Третьего мира с пониманием отнеслось к стремлению России сохранить свою территориальную целостность. На официальном уровне они выразили лишь озабоченность продолжающимся кровопролитием и "беспорядочным использованием силы", что свидетельствует о том, что сохранение и развитие межгосударственных отношений с Россией оказываются для них важнее идеи мусульманской солидарности. Кроме того, многие мусульманские страны сами сталкиваются у себя с проявлением сепаратизма и так же, как и Россия, не особенно щепетильны в выборе средств для борьбы с ним.

Что касается Запада, то он отреагировал на события в Чечне крайне сдержанно: осуждались лишь методы, использовавшиеся российской армией, многочисленные жертвы среди мирного населения, а также та легкость, с какой правительство прибегает к военной силе. Но западные политики готовы были закрывать глаза на нарушения прав человека в Чечне, лишь бы российское правительство удерживало там ситуацию под контролем.

И все же последствия чеченской войны представляют огромную опасность прежде всего для судеб самой России. Ведь эту конфликтную зону не удается минимизировать или эффективно локализовать: сократить наращивание в регионе Северного Кавказа крупных контингентов войск, предотвратить неконтролируемое распространение оружия и наркотиков, массовую миграцию населения и, как следствие этого, - социальную, политическую, национально-этническую нестабильность.

Чеченская война породила еще одну страшную угрозу - терроризм. По опыту других стран известно, что терроризм даже в благополучных странах не поддается быстрому лечению. Он способствует, кроме того, укреплению в обществе культа силы, насилия, пренебрежения основными правами человека, и прежде всего правом на жизнь. Чеченский кризис не стал исключением, превратившись в самый серьезный вызов нарождающейся демократической системе и гражданскому обществу в России. Он выявил крайне слабое воздействие на политику государства собственно российского и международного права, во многом подорвал престиж власти как защитницы правопорядка, гаранта безопасности граждан. Прервал он и процесс реформирования армии, которая вновь - по афганской и таджикской модели - оказалась втянута во внутричеченское клановое противоборство.

Другая сторона этой проблемы - целостность России, которая поставлена перед серьезным испытанием. Военное вторжение, обращение к силе, иррациональная жестокость, проявленная войсками, сделали в Чечне то, чего не мог бы сделать ни Дудаев, ни какой-либо другой чеченский лидер - сопротивление чеченцев стало выглядеть как национально-освободительное движение, а религия в ранее не особенно набожном чеченском обществе быстро радикализировалась, способствуя наведению контактов чеченских неофитов с экстремистскими течениями мусульманского мира.

Идея независимости пустила в Чечне глубокие корни, а религия и национализм стали дополнительным аргументом в пользу непримиримой позиции части политиков. Усиленно культивируется на всем Северном Кавказе и идея о несовместимости российского и кавказского мироустройств. Что касается внешних аспектов "чеченского синдрома" - использования военной силы при решении национальных и территориальных проблем, - то раньше всего они могут проявиться в государствах Закавказья: политика России в Чечне в определенном смысле развязала руки местным политическим режимам, далеким от демократии и склонным решать возникающие проблемы с помощью авторитарных, силовых методов.

Эволюция идеи самоопределения в международно-правовом аспекте

Конфликты, порождаемые этносепаратизмом, принадлежат к числу наиболее трудноразрешимых, и вышеперечисленные конфликты на Кавказе не являются исключением. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что противоборствующие стороны в этих конфликтах в целях подкрепления своих позиций часто апеллируют к нормам международного права: принципу нерушимости границ, праву народов на самоопределение, праву национальных меньшинств на самостоятельное развитие, на необходимость достижения стабильности как условия для соблюдения прав человека и пр. Между тем соотношение этих международных императивов друг с другом, выявление того, какие документы, декларации и протоколы - низшего ранга или регионального значения, а какие - общемировые, - проблемы, все еще далекие от окончательного разрешения, несмотря на то, что они давно и широко обсуждаются учеными и политиками во всем мире. Что касается международной теории и мировой практики, то здесь необходимо принимать во внимание и исторический контекст - эпоху, которая диктовала принятие тех или иных решений и правовых норм; и международный фон; и существующий мировой опыт.

Сформулированная еще в эпоху Просвещения и Французской революции идея о существовании естественного права народов определять свою судьбу получила концептуальное развитие после Первой мировой войны: президент США Вудро Вильсон в своем выступлении на Парижской мирной конференции употребил термин "право наций на самоопределение", но это понятие не получило какого-либо правового контекста и в дальнейшем использовалось в разных значениях. В.И.Ленин, например, усматривал в нем фактор, стимулирующий пролетарскую революцию10. Исходя из политической целесообразности, он одобрил одностороннее отделение Норвегии от Швеции в 1905 г., выход из состава России после 1917 г. Украины, Польши и Финляндии (потом, правда, Советская Россия вновь завоевала Украину, попыталась - безуспешно - в 1921 г. присоединить Польшу и затеяла в 1939 г. войну с Финляндией, намереваясь изменить государственный статус последней). Сталинская конституция содержала Статью 206, которая допускала выход союзной республики из состава СССР, но, разумеется, никто и не пытался никогда реализовать это право на практике. Кстати, положение о праве народов на самоопределение в "избранных ими национально-государственных формах" было повторено в Декларации о суверенитете России 1990 г., но благоразумно исключено из принятой 12 декабря 1993 г. Конституции Российской Федерации. Устав Лиги Наций включил в себя принцип самоопределения народов, указав на то, что определенные этнические группы могли создавать свои государства. Но одновременно он закрепил их неравенство, что послужило обоснованием колониальной системы. Применение этого принципа в Европе привело к ее балканизации и дестабилизации "старого" континента. ООН была сформирована на основе иного принципа - неизменности границ, образовавшихся после Второй мировой войны, что означало на практике ущемление прав национальных меньшинств - народов, проживающих на территории не своей государственности. Этот принцип, однако, отвечал условиям "холодной войны" и биполярному делению мира: каждая из сверхдержав получала возможность поддерживать в своем "лагере" порядок. Атомное оружие и доктрина взаимного сдерживания замораживали территориальный статус-кво.

Отказ от колониализма и стремление мирового сообщества покончить с несправедливостями колониальной системы вызвал к жизни принятые Генеральной Ассамблеей ООН документы, развивавшие идею самоопределения: Декларацию о предоставлении независимости колониальным странам и народам (1960), Декларацию гражданских и политических прав (1966), Декларацию международных, экономических, социальных и культурных прав (1966). Декларация о предоставлении независимости колониальным странам и народам провозглашает, что "все народы имеют право на самоопределение", и одновременно оговаривает необходимость неукоснительного соблюдения "национального единства и территориальной целостности государств" как соответствующих "целям и принципам Устава ООН"11. Очевидно, что создатели документа искали гарантий от того, чтобы международное сообщество не поддерживало сецессионистских и ирредентистских тенденций. Поскольку приоритетным для ООН оставался принцип территориальной целостности существующих государств, предполагалось, что право на самоопределение могли реализовывать только колонии.

О незыблемости границ говорит и Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (Хельсинки, 30 июля-1 августа 1975 г.). Но этот документ, рожденный в эпоху биполярного противостояния, следует все же рассматривать как некий компромисс между СССР и Западом: в то время как СССР и его союзники стремились с помощью общеевропейского совещания закрепить итоги 2-й мировой войны в отношении стран Восточной Европы и не допустить объединения Германий, Запад - ценой некоторых уступок - пытался остановить сверхвооружение Варшавского договора, открыть границы СССР для потока людей и идей, размыть идеологические догмы коммунизма. Одновременно с этим международными организациями разрабатываются принципы и документы, нацеленные на защиту прав человека, прав национальных и религиозных меньшинств: Европейская конвенция защиты прав человека и фундаментальных свобод, Римский договор, Единый Европейский Акт, Декларация о принципах международного права и сотрудничества между государствами, согласно Уставу ООН, и другие. Национально-освободительные войны стали предметом международного права, которое приравняло их к международным конфликтам (Протокол 2 Женевской конвенции от 12 августа 1949 г.). Принятый в 1977 г. Дополнительный протокол N2 к Женевским конвенциям специально обозначает понятие "национальные конфликты" и запрещает антигуманные действия в отношении их участников. Подкомиссия ООН по предупреждению дискриминации и защите меньшинств вырабатывает характеристики национальных меньшинств, попадающих под международную защиту: это - национальные группы, не занимающие господствующего или доминирующего положения; граждане страны, обладающие национальными, этническими, языковыми и другими отличиями от основной части населения и проявляющие чувство солидарности в целях сохранения этих отличий12. Предусматриваются и такие меры защиты национальных меньшинств, как создание дополнительных структур самоуправления на уровне административно-территориальных единиц, а также обеспечение более широкого представительства в центральном правительстве. В СБСЕ учреждается пост Верховного Комиссара по делам национальным меньшинств.

И все же трактующие национальные проблемы, права национальных меньшинств международные императивы оставляют неясным важнейший вопрос - об условиях реализации права на самоопределение. Отсюда - субъективность политических решений, произвольность трактовок, тупиковость в развитии кризисов. Ссылка официальных лиц государства-метрополии на международные прецеденты и на документы, как будто бы оправдывающие их право наказывать "мятежные" этносы и территории, не всегда состоятельна. Так, например, президент Э.Шеварнадзе еще в начале 1998 г. высказался в пользу использования "боснийской модели" в миротворческой операции в Абхазии. При этом он ссылался на 7 главу Устава ООН, дающую, по его словам, санкцию "на принуждение к миру силой".

Между тем Устав ООН, хотя и предусматривает использование мер невоенного характера для разрешения конфликтов, запрещает не только войны, но и угрозу применения силы для решения международных споров. Устав содержит лишь два исключения: в случае вооруженного нападения на государство наделяет его правом на оборону; и позволяет для восстановления мира и безопасности применять различные меры против агрессии, но только с санкции Совета Безопасности ООН. Решения о принятии принудительных мер в случаях нарушения мира Совет Безопасности принимает в соответствии с положениями, заложенными в Главе шестой "Мирное урегулирование разногласий" и Главе седьмой "Действия по отношению к угрозе миру, нарушениям мира и актам агрессии" Устава ООН. Но они не дают ответа на вопрос о том, как действовать в условиях внутренних конфликтов, то есть в тех случаях, когда трудно выявить "чистого агрессора". Операции по поддержанию мира, осуществляемые в форме международного военного вмешательства в гражданские войны или конфликты, связанные с борьбой национального меньшинства за изменение своего статуса (в Боснии, в Косово), создают прецеденты. Кроме того, применение военной силы ведет к установлению диктата крупных развитых государств и их военных организаций (НАТО, например) над более слабыми странами, что нарушает равенство статуса членов международного сообщества.

Падение берлинской стены (9 ноября 1989 г.) знаменует конец биполярного мира и соответственно принципов, на которых он строился. Переосмысливая концепции международной безопасности, теоретики международного права приходят к выводу о необходимости пересмотра прежней системы ценностей, на которой базировался мировой порядок, признавая в том числе и крах вестфальской международной системы, основанной на всемогуществе суверенных государств13. В Парижской Хартии для новой Европы (21 ноября 1990 г.) провозглашаются такие жизненно важные для новой системы безопасности ценности, как демократия, верховенство закона, права человека, рыночная экономика; декларируются "равные права народов и их право на самоопределение в соответствии с Уставом ООН и нормами международного права, включая те, которые относятся к территориальной целостности государств"14. В Пакте о стабильности в Европе (май 1994 г.) наряду с принципами и обязательствами, зафиксированными в ранее принятых документах ООН, СБСЕ, Совета Европы: нерушимость границ, территориальная целостность, уважение существующих границ и т.п., декларируется уважение прав национальных меньшинств.

Европейские страны фактически начали разрешать кризисные ситуации только в рамках НАТО либо ОБСЕ. На состоявшейся в конце 1998 г. в Эдинбурге (Великобритания) 44-й сессии Североатлантической ассамблеи, являющейся парламентской структурой НАТО, была обсуждена и одобрена новая стратегическая концепция блока, суть которой сводится к наделению НАТО полномочиями по проведению военных операций без резолюций ООН и ОБСЕ, в том числе и за пределами действия НАТО. Эдинбургские идеи означают де-факто нарушение Североатлантического пакта - подписанного в Вашингтоне 4 апреля 1949 г. договора о создании НАТО, который ограничивает применение вооруженных сил участниками этой военной группировки только сферой действия самого договора. Эдинбургские соглашения дают также толчок к ревизии Устава ООН, и без того подвергающегося критике и нападкам.

ООН, ОБСЕ, Совет Европы, да и НАТО все чаще игнорируют претензии государств на иммунитет от вмешательства в их внутренние дела (в том числе и в тех случаях, когда речь идет о нарушении прав национальных меньшинств), проводят расследования случаев нарушения прав человека. "Поскольку до тех пор, пока международное сообщество состоит из суверенных государств, которые стремятся сохранить свою независимость и не хотят признавать наднациональную власть, международные институты волей-неволей будут действовать волюнтаристским образом, не всегда соблюдая нормы и правила, а санкции применять лишь эпизодически от случая к случаю"15. Что касается права наций на самоопределение, то в рамках современной международной системы оно сводится фактически к культурной автономии.

Мировой опыт решения проблем этносепаратизма

Несмотря на то, что произвольность в трактовках международного права наблюдается на практике сплошь и рядом, накоплен уже обширный мировой опыт решения проблем сепаратизма. Многие его аспекты уникальны, они применимы только к определенному случаю. Существуют, однако, моменты, которые могли бы оказаться весьма полезными при урегулировании конфликтных ситуаций на Кавказе и быть использованы в существующей практике их урегулирования.

В ряду многих международных прецедентов: проведение Канадой в 1995 г. референдума об определении статуса франкоязычной провинции Квебек и проведение с 16 февраля 1998 г. в Верховном суде страны слушаний юридического аспекта возможного отделения от Канады Квебека, поскольку Конституция Канады не предусматривает отделения провинций; зафиксированный в Конституции Пуэрто-Рико статус "свободно присоединившегося" государства; находящийся в особых договорных отношениях с Индией Бутан; остающиеся под суверенитетом Франции в статусе "заморского департамента", но в то же время обладающие значительной автономией Полинезия, Мартиника, Гваделупа, Реюньон; французская территория Новая Каледония, включенная решением ООН в число "несамоуправляемых территорий" с определением окончательного статуса путем референдума; Корсика, большинство населения которой не требует особого статуса, но симпатизирует национально-освободительным движениям, выступающим за отделение от Франции; Северная Ирландия, статус которой определен соглашением 1985 г. между правительством Великобритании и Ирландской Республикой и может быть изменен только с согласия большинства ее населения; филиппинская модель урегулирования конфликта, вызванного сепаратистским движением мусульман (моро) южных провинций страны: заключив 2 сентября 1996 г. мирный договор с правительством, повстанцы-моро отказались от лозунга независимости и получили в обмен широкую автономию.

Итоги филиппинского урегулирования представляют особый интерес. Хотя они сами по себе уникальны, также как и несопоставимы по многим параметрам борьба моро за самоопределение и явления сепаратизма на Кавказе, модель заключенного на Филиппинах мирного договора, его слабые и сильные стороны вполне могут быть учтены в переговорных процессах и при выработке мирных соглашений между враждующими сторонами в этносепаратистских конфликтах на Кавказе, тем более, что существует не так уж много примеров мирного исхода подобных конфликтов.

Главный урок, который можно извлечь из филиппинской модели, состоит в следующем: испробовав военно-силовые методы подавления сепаратизма, основной упор здесь сделан - особенно на завершающей стадии, когда конфликтующие стороны выдохлись, - на политико-дипломатические и экономические формы, широкое задействование переговорного процесса при деятельном участии региональных посредников ("третьей стороны") - стран АСЕАН. Большое значение для исхода переговоров имела и избранная Манилой тактика - ставка на умеренные силы в повстанческом движении. В результате, сохранив "лицо" и пойдя на незначительные уступки повстанцам, центр сумел постепенно достичь главного - убедить умеренных лидеров оппозиции в необходимости заключить мирное соглашение, мобилизовать в его поддержку основную массу населения мятежных провинций, сохранить территориальную целостность государства, предоставив возможность национальному и религиозному меньшинству развивать свою культурную автономию.

По сравнению с филиппинской моделью урегулирования конфликта вариант решения проблемы сепаратизма в Чечне, например, где федеральный центр пытался задействовать метод "принуждения к миру силой", можно считать неудачным: он не достиг ни военных, ни политических целей, поскольку Москва вынуждена была вывести из Чечни федеральные войска, отказалась от военного присутствия на этой части российской территории, которую она все еще считает своей. Хасавюртовские соглашения, благодаря которым война в Чечне была остановлена, хотя и были развиты дальнейшими переговорами, делают отношения России и Республики Ичкерия весьма неопределенными. Россия не реализовала главной задачи - она не покончила с сепаратизмом в Чечне и на Северном Кавказе. В то же время руководство самопровозглашенной Республики Ичкерия добилось своей цели: "отложенный статус", предусмотренный Хасавюртовскими соглашениями, фактически легализует процесс выхода республики из состава России. Но подобная ситуация вряд ли скажется благотворным образом на укреплении российской государственности в северокавказских автономиях.

Что касается других международных случаев урегулирования этнических конфликтов, то и они, несомненно, заслуживают внимания. Так, на Кавказе все пристальнее всматриваются в события на Балканах, где Запад и НАТО отрабатывает новые военные стратегии с элементами миротворчества и миростроительства.

Поскольку миротворческие силы под мандатом ООН не могут быстро и эффективно гасить этнические пожары и войны, натовскими стратегами все активнее популяризируются отдельные моменты дейтоновской модели миротворчества - действия по обмену территориями, что фактически легализует этнические чистки; создание моноэтнических зон; бессрочное пребывание союзнических войск в качестве "гаранта" безопасности и пр. Однако эта модель, которая была успешно обкатана в бывшей Югославии, едва ли может стать "универсальным" средством решения большинства спорных вопросов, связанных с сепаратизмом, - и не только на Кавказе, но и в мире в целом. В самой бывшей Югославии будущее мирного процесса еще не столь очевидно, поскольку этническая и религиозная рознь продолжают оставаться здесь одним из главных факторов общественной жизни - пример Косова только подтверждает это. Дейтоновская модель к тому же неизбежно потребует пересмотра ряда международных норм, зафиксированных в Уставе ООН, Заключительном Акте СБСЕ, других документах, предусматривающих незыблемость границ и защиту территориальной целостности.

Новым моментом в решении проблемы этносепаратизма на Кавказе становится неявное, но все же относительно действенное влияние на внутриэтнические отношения в регионе международных корпораций, экономических компаний, банковских объединений. Причем, речь идет не только о крупных российских компаниях (Лукойле, Газпроме и других), но и о таком международном монополистическом объединении, как, например, Международный консорциум по переработке Каспийской нефти, который сыграл заметную роль в развитии и завершении конфликта в Чечне и оказал воздействие на ход карабахского конфликта. Это не означает, что международные экономические объединения выполняют исключительно позитивную функцию. Да, они действительно заинтересованы в урегулировании конфликтов, ибо предсказуемость и стабильность являются важнейшими гарантиями экономического успеха. Но в то же время российский и международный капитал, внося в политические события соперничающие экономические интересы, нередко усугубляет конфликтную ситуацию, затрудняет поиски мира. Так происходило в Чечне, где спорадические вспышки кровопролития продолжались до тех пор, пока нефтяные компании не пришли к консенсусу. Далек от завершения и карабахский конфликт, где нефтяные консорциумы никак не поделят сфер влияния и интересов.

Очевидно, что хотя многие международные прецеденты могут быть использованы как сценарии для реализации права на самоопределение "мятежных" этносов, в каждом конкретном случае на Кавказе необходимо учитывать специфику конфликтной ситуации, расстановку сил в регионе, прочие политические, геополитические, экономические и военные факторы. И конечно же, автоматическое приложение любого из этих сценариев к конфликтным ситуациям на Кавказе малопродуктивно.

Заключение

Из всего сказанного можно сделать следующие выводы:

Этнический национализм обладает огромной властью и непредсказуемостью, а его источники многообразны. К тому же мировое сообщество так и не нашло альтернативы "миру наций", что открывает широкие возможности для дробления уже существующих государств на более мелкие, "этнически чистые" образования.

В будущем на Кавказе наиболее вероятными станут не межгосударственные конфликты - хотя возможность их возникновения тоже нельзя исключить, - а внутренние конфликты, связанные с противостояниями государства и этнических меньшинств, разворачивающих автономистские, сепаратистские либо ирредентистские движения с целью создания "своего", национального (желательно этнически чистого) государства.

Юридический статус-кво не является иммунитетом против силовых решений проблем, вызванных стремлением народов реализовать право на самоопределение в форме создания независимого государства. Но и попытки официальных властей "наказать" собственных сепаратистов в "мятежных" республиках, а тем более заставить их капитулировать с помощью вооруженного насилия оказываются малоэффективными. И в карабахском, и в абхазском, и в чеченском конфликтах уже трудно вернуться к довоенному статусу после вспышек насилия, этнических чисток, многочисленных жертв и пролитой крови, порождающих взаимную эскалацию ненависти. Чтобы избежать нового насилия, предотвратить вспышки этнических междоусобиц, возможно, целесообразней было бы в этих условиях закрепить результаты этнических чисток, дать возможность компактно проживающим этносам развивать свою государственность, но разумеется, без ущерба другим.

Международные институты часто критикуют за их неспособность дать адекватный ответ на новые вызовы и угрозы. Хотя зачастую они, возможно, и не проявляют достаточной активности, критические оценки их деятельности проистекают все же больше от завышенных ожиданий. ООН и другие международные организации могут быть эффективными лишь в тех случаях, если государства-члены помогают им в этом, а участники конфликта проявляют политическую волю к сотрудничеству в поисках решений.

Новые независимые государства Кавказа не определились еще окончательно со своими политическими приоритетами. Структура власти государств, прошедших через этнические конфликты, становится все более ориентированной на определенного лидера, ставшего победителем в борьбе групп, кланов, интересов. Потребуется время для того, чтобы общества в постсоветских республиках Кавказа "самоорганизовались" изнутри, а в государствах, охваченных конфликтами, противоборствующие стороны, наконец-то, решили, что для них важнее - достижение мира или утверждение собственных институтов и интересов.



1. Snyder L. Encyclopedia of Nationalism.-N.Y.,1990. - p.94.
2. Wallerstein I. The Two Modes of Ethnic Consciousness: Soviet Central Asia in Transition.//The Nationality Question in Soviet Central Asia.-L.,1973. - p.168-169.
3. Horowitz D. Ethnic Groups in Conflict.-Berkeley,1985.
4. Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период.-Л.,1990. - c.51.
5. Гусейнов Г.Ч., Драгунский Д.В. Национальный вопрос: попытка ответа.//Вопросы философии.-М.,1989,N6. - c.57.
6. Бжезинский З. Великая шахматная доска. - М.,1998. -с.151.
7. Зеркало.1.06.1996. 11.
8. United Nations Peace-Keeping.-N.Y.,1994,June.-P.128-135.
9. См.: Малышева Д. Региональный и международный аспекты чеченского конфликта //Региональные конфликты в Азии и Северной Африке. - М., 1997. - с.267-282.
10. Ленин В.И. О праве наций на самоопределение //Полное собрание сочинений, 5-е изд., Т.25. - с.289-294; Итоги дискуссии о самоопределении //Там же. - Т.30. - с.42.
11. General Assembly Resolution 1514, 15 UN. GAOR Supp.16, UN Document A/4684, 1960, pp.66-67.
12. Блищенко И., Абашидзе А.. Права национальных меньшинств в свете мирового опыта //Общественные науки и современность.- М., 1992, N4.- с.125.
13. Ежегодник СИПРИ 1996. Международная безопасность и разоружение. - М., 1997. - с.22.
14. SIPRI Yearbook 1991. - Stokholm.,1991. - р.604.
15. Ежегодник СИПРИ 1998. - М., 1999. - с.84.

SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL