И С МЕСТ ОНИ НЕ СОЙДУТ?

Размышления о природе и характере различий между Востоком и Западом

Юрий ПОДПОРЕНКО

Проблема “Восток-Запад” волнует меня давно. Долгое время она “толкала” неясными ощущениями. Был период, когда, часто наезжая из Ташкента в Москву, я поймал себя на наблюдении и предположении, что различия в стилях поведения и мышления людей несут на себе не только региональные особенности, но за ними просвечивает и разное основание. Вообще, надо сказать, что вся полувековая послевоенная история Ташкента - это история города, совместившего в режиме сосуществования самые разные национально-культурные группы, которые не смешивались. Так что возможностей для наблюдений было предостаточно. Главная же особенность, пожалуй, заключалась в том, что люди здесь жили, не вполне полагаясь на единое и родное этносоциальное окружение, но постоянно соприкасаясь с представителями других групп. Это обусловливало возникновение и поддержание особого состояния самоконтроля, своеобразной рефлексии. Здесь возникали зоны умолчаний, эвфемизмов.

В целом же в Ташкенте царила атмосфера западно-восточного перекрестка, где каждый свое особенное хранил при себе, а в общение выходил с обоюдно значимым. Только спустя годы я понял, что живу на границе между огромными и не очень осязаемыми материками, которые зовутся Восток и Запад.

Присущее в целом русской культуре ощущение собственной западно-восточной маргинальности в Средней Азии, в Ташкенте, воспринималось еще острее. Местные русские, не без оснований причисляя себя к европейской культуре, вместе с тем, в той или иной мере воспринимали, впитывали формы поведения и способы мышления, присущие жителям Востока, и если не впитывали, то по крайней мере, имели возможность их наблюдать и как-то сопоставлять с западными.

При этом постепенно возникало предположение, что фиксируемые различия носят не локальный характер, обрисовывая особенности того или иного этноса, а скрывают за собой некие фундаментальные различия. Причем следы и проявления этих различий как раз и фиксируются в сферах религии и искусства, сферах, наиболее чутко и устойчиво во времени отражающих те или иные параметры человеческих проявлений и предпочтений.

Постепенно росла интуитивная уверенность в том, что каждому из географически-мифологических материков, известных как Восток и Запад, присуща своя, отличная от другого логика внутренней организации, согласно которой именно в таких, а не иных пропорциях, сочетаются определенные типы поведения и деятельности людей, устойчиво, из поколения в поколение, воспроизводимые во времени.

О том, что это за типы - речь впереди. Пока же, хочу пояснить, что поиски подтверждения или опровержения собственных размышлений, постепенно складывающихся в позицию, ни к чему внятному не привели. Ближе всего, постановочно созвучнее, представилась позиция Льва Гумилева. Именно в том, что он отъединил себя от этнографии, настаивая на этнологии, то есть на исследовании того или иного этноса не как некоей суммы специфических особенностей, складывающей тот или иной народ, но как системы, как складывающейся во времени структуры, имеющей, как выясняется, определенные закономерности, типовые элементы и последовательности. Гумилев задался вопросами: как, при каких условиях народ возникает, развивается и исчезает? как меняется отношение людей к своему народу на разных этапах его существования? То есть он исследовал механизм этноса как особого биосоциального явления.

Но Гумилев, исследуя этносы, выводя законы этногенеза народов Земли, не различал их на восточные и западные.

Различение Востока и Запада наиболее рельефно выражено в сфере искусства. Шекспир, Марло, Вольтер, Гете, Пушкин, Блок, Есенин, Киплинг, Брехт, Ахматова и многие другие проявляли глубокий интерес к Востоку, тем самым опосредованно свидетельствуя: есть не только различия, но и проблема. Пожалуй, наиболее прямолинейно и категорично выразился Киплинг, сформулировав свое знаменитое: “Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут”. И тем самым проблематизировал ситуацию, воспроизводящуюся вот уже не одно столетие, на протяжении которых упорно сохраняются не только сами эти мифологемы - Восток и Запад, - но и самые различные проявления людей, ими маркируемые.

Постепенно сложился круг вопросов, поставленных перед самим собой. Почему возникли и устойчиво поддерживаются понятия Восток и Запад? Почему подавляющее большинство открытий в области мироздания и практически все изобретения в области миростроительства сделаны людьми, придерживающимися западного строя жизни? Почему в новое и новейшее время так называемые западные страны успешно навязывают всему миру тип государственного устройства и характер взаимоотношений между людьми, именуемый демократией? Почему к современной эпохе западные и восточные страны подошли столь контрастно различными - одни динамично меняющимися, лавинообразно перестраивающими и свои представления о мире, и сам мир, другие - высоко ценящими и сохраняющими однажды найденное, достигнутое и оцененное по достоинству? А на порядок времен раньше. Почему именно европейцы (испанцы, голландцы, англичане), а, скажем, не окруженные водой японцы, стали путешественниками и завоевателями? А главное - как это происходило, какие факторы оказывали решающее воздействие на формирование тех или иных специфических особенностей жителей Запада и Востока?

I.

Если обратиться к последнему из поставленных вопросов, то интуиция подсказывает: необходимо двигаться в направлении религии. Именно она на протяжении тысячелетий человеческой истории обусловливала способы соорганизации людей. И сейчас любому человеку, задумывающемуся об организации мира людей, все более очевидной становится бесперспективность атеистической мировоззренческой позиции. Стремление к пониманию механизмов взаимодействия людей между собой в контексте религий, как различных исторически складывавшихся структур, неумолимо влечет за собой необходимость в выработке принципиально иной, чем оппозиционный религии атеизм, мировоззренческой позиции. Она может быть условно обозначена как посттеизм и должна основываться на признании за религией исторически необходимой и эволюционно обусловленной формы организации человеческого сознания, содержать в себе в качестве базового предметоохранный подход к религии.

* * *

Мысли о мироздании, мироустройстве присущи, думаю, любому современному человеку, особенно тем людям, которые не принадлежат к лону той или иной устойчивой конфессии, содержащей в своих догматах расписанную в деталях картину мира. Если же человек религиозен, то разнятся степени его любознательности или, напротив, доверчивости. Если он достаточно образован, то, в силу этого, так или иначе в курсе современных научно-технических достижений и тех знаний о мире, достоверность которых подтверждается практикой биологии, химии и множества других научно-технических дисциплин. А значит догматическая картина мира священных писаний, прописанные роль и место человека в мире в той или иной мере приходят в противоречие с современной практикой, как с тем реальным могуществом, которым обладает человек и человечество сегодня, так и с теми проблемами, белыми пятнами и туманностями в мироздании, с которыми человек сталкивается в своем неустанном движении к познанию себя и мира.

Но... “Лицом к лицу лица не увидать” справедливо и мудро подметил недооцененный еще Сергей Есенин. Много точных, достоверных знаний о деталях, знаний в узких сферах сами по себе не складываются в цельную, доступную образному охвату или понятийному осмыслению картину мира. Необходимы еще дополнительные усилия, чтобы из мозаики фрагментов сложить такой образ мира, который бы не противоречил ни старым, вечным библейским представлениям, ни практике и результатам многовекового человеческого познания.

* * *

Для человека религиозного признание того обстоятельства, что он сотворен Богом, порождает немало преимуществ. Первое и самое главное - он, предположительно, не рассуждает: возможно ли сотворение в принципе (и как волевой акт, и как технологическая операция), а принимает его как данность, что освобождает его сознание от вопросов, на которые нет внятных ответов, от неразрешимых проблем. В реальности это означает, что верующий человек фактом своей веры гораздо более успешно встроен в многообразие проявлений существующей жизни. Его личность занимает в системе мироздания место в соответствии с картиной мира, сформированной той конфессией, к которой он принадлежит. И если такой человек задумывается о концептуальных мировоззренческих вопросах, то у него гораздо больше шансов на успех, чем у атеиста, поскольку он в своих мыслях “стартует” не из неведомого пространства, не из безопорной пустоты, а со вполне определенной конфессиональной “площадки”, обжитой поколениями его предков и привычной для него самого.

Вот в этой комфортности, своеобразной и относительной замкнутости религиозного пространства заложено еще одно преимущество верующего перед неверующим. Речь идет о подключенности человека к некоей системе, которая расценивается им как защищающая его. Принадлежность к конфессии целенаправляет человека, освобождает его от решения размытых тупиковых проблем, а значит - экономит его усилия. Такого рода универсальную общность Даниил Андреев в “Розе Мира” обозначал как Эгрегор. За человеческую историю возникло множество цельностей, объединений, принадлежность к которым человек расценивает как благо: семья, род, деревня, местность, регион, нация, религия, государство, трудовой коллектив и т.д. Косвенным подтверждением того, что человек склонен расценивать свою принадлежность к целому, к той или иной человеческой общине, как проявление комфортности, может служить этимология слова “счастье”, в котором из глубины веков проглядывает такой смысл: быть удовлетворенным, довольным своей судьбой это означает остаться “с частью”. То есть, видимо, древний русский человек испытывал наибольшее удовлетворение, если князь, боярин одаривал его частью своих владений.

* * *

Множество, да что там, подавляющее большинство открытий, совершая которые человек прозревал законы мироустройства, сделано верующими людьми во имя Бога. Ньютон и Гегель, Павлов и Мечников, даже один из создателей современной генетики Тимофеев-Рессовский были глубоко верующими людьми. В этом, пожалуй, проглядывает закономерность: новые побеги знаний вырастают из сферы богатого духовного “гумуса”, религия оказывается той устойчивой платформой, опираясь на которую, человек совершает открытие.

Строго говоря, само явление атеизма, безбожия вторично, производно от теизма, веры в Бога, религии. И нет такой картины мира, в которой не фигурировал - позитивно ли, негативно ли - Бог, в которой непротиворечиво Мир объяснялся бы без его начала, без толчка, без инициации, без первого дня творения, без первичной идеи, без Большого Взрыва. Сама идея оформления, проявления мира есть идея Бога.

Без Бога, без идеи Бога человеку трудно. Видимо невозможно, поскольку в отсутствие Бога он тут же творит себе кумира.

* * *

И все-таки - Бог создал человека или человек Бога? И если создатель всего сущего и в том числе человека - есть Бог, то разве не допустим интерес к образу его действий, к методу? Интерес, аналогичный тому любопытству, с которым мы в детстве спрашиваем отца или мать: а как ты это делаешь?

А если Бога создал и продолжает творить его образы человек, то разве не резонны такие вопросы.

Почему, зачем человек маскируется Богом?

Кто или что выступает в роли Бога - отдельные талантливые, гениальные личности, коллективы или совокупное сознание тех или иных групп людей?

Если уж человек всей историей нового и новейшего времени многажды доказал свою причастность к актам творения, то разве не целесообразно исследовать механизм, при котором в процессе осуществления декларируемого человеком замысла в одних случаях достаточно высока степень соответствия достигнутого задуманному, а в других - возникают искажения, деформации, когда человек планирует, проектирует и создает одно, а получается другое?

* * *

Как устроен мир? Как устроена жизнь?

Мы не знаем исчерпывающих ответов на эти вопросы. Но области достаточно надежного знания современного человечества о мироустройстве столь обширны и значительны, что искушение достраивать фрагменты до цельной картины мира, думаю, испытывают многие люди. И при этом испытывают противоречивые чувства.

С одной стороны, человек продолжает осознавать себя как миропользователь, то есть существо, обитающее в мире, устроенном для него кем-то, например, Создателем. Не противореча самочувствию миропользователя, человек осознает себя и как мирооткрыватель, то есть существо, для которого законы окружающего мира становятся все более понятными.

Именно поэтому, испытывая острую потребность применять полученные знания на практике, он, с другой стороны, все более и более ощущает и проявляет и осознает себя как миростроитель, миросозидатель, застраивая пространство вокруг себя и создавая новые миры внутри себя.

А это уже означает смену позиции. Вопрос “Как устроен мир?”, подразумевающий, что мир кто-то устроил до и для тебя, а ты только об этом вопрошаешь, уступает место вопросу “Как строить мир?”.

В сфере собственно человеческого мира - хотим мы этого или нет - идет процесс трансформации “человековедения”, как свода разнообразных знаний о человеке созданном, человеке тварном, в “человеководство”, - сферу, объединяющую различные проявления более или менее осмысленного достраивания и доделывания в человеке и в связанном с ним, созидаемом им мире того, что не достроено или не достраивается Богом-природой.

Как это происходит? В какой степени надежны знания о мире, которыми пользуется и которым доверяет человек? Действительно ли действуют именно те закономерности и последовательности, которыми привык пользоваться человек? Почему, начиная то или иное дело, человек далеко не всегда получает результат, на который рассчитывал, и довольствуется безутешной констатацией “хотели как лучше, а получилось как всегда”?

* * *

И все-таки развитие человеководства набирает силу и процесс этот, судя по всему, не остановим.

Так, вмешательство человека, его воли и технологически состоятельных знаний и действий в сферу биологической репродукции животных и в том числе человека за последние 20-30 лет претерпело столь значительные изменения, что сама эта сфера перестала быть во многих национальных культурах обителью таинства, случайностей и обрела свойства технологии. А технологически освоенная сфера порождает резкое возрастание холодно-рассудочного отношения к ней не только со стороны специалистов, людей, владеющих всем комплексом средств для решения поставленных задач, но и со стороны “пользователей”, в данном случае людей, так или иначе причастных к вопросам деторождения.

Приведу пример. Недавно, в 1997 году, газета “Труд” опубликовала материал о том, как одна беременная женщина, живущая в Москве, приняла решение продать своего будущего сына, но под видом потенциального покупателя с ней в отношения купли-продажи вступил журналист, который заодно и сдал женщину милиции. В чем характерные особенности данного случая? Женщина скорее всего действовала под значительным воздействием атмосферы практицизма и технологичности, пронизавшей нынче все сферы российской жизни, в том числе и столь деликатную. Но журналист действовал профессионально и еще более цинично, играя на том, что право, писаные законы значительно отстают от процесса окультуривания то или иного явления.

И если объем человеководческих подходов в сфере человека биологического возрастает лавинообразно (вот-вот начнутся опыты по клонированию человеческого организма), то вполне актуально подступаться и к проблемам человеководства в отношении человека культурного, человека, создаваемого всей практикой цивилизационного опыта.

Проявлений человеководства в социокультурной сфере и сейчас уже предостаточно. Такое явление как реклама полностью подпадает под определение человеководческой дисциплины, поскольку ставит своей целью искусственное формирование у человека потребительских запросов, которые занимают огромное место в структуре личности.

Еще несколько десятков лет назад такое явление как популярность целиком оставалось в руках провидения. Теперь же артиста, политического деятеля, кинофильм или книгу “раскручивают” группы специально обученных и подобранных людей.

* * *

Сферы искусства и религии объединены тем, что в основе и той и другой лежит фундаментальная идея “делания”, изготовления, как особого рода полупроектной созидательной деятельности. Ее результатом в одном случае становятся различные зачастую очевидно ненужные предметы, объединяемые как “произведения искусства”, в другом - человек, встроенный в системы взаимодействия с себе подобными и со средой специфическими комплексами действий, рациональная целесообразность которых также пока не осмыслена и не доказана.

И в искусстве, и в религии это деятельность носит полуосознанный характер. Многие действия и в искусстве, и в религии совершаются по вполне прагматичным поводам, но механизм достижения результата осмыслен явно не достаточно для того, чтобы рассматривать эту деятельность как полностью проектную и приносящую именно те результаты, к достижению которых человек стремится.

Но... Сфера искусства в силу своей внешней “ничейности” достаточно прозрачна, то есть художественные произведения доступны анализу не только для “изготовителей”, то есть писателей, художников и т.д., а, при желании, и для “потребителей”, но и для “искусствоведов”, которые рассматривают произведения искусства с различных ракурсов, в том числе выявляют общие, повторяющиеся элементы строения, методы творческих действий и т. д., то есть вносят в отношение к искусству значительную порцию технологичности. В результате достижений искусствоведения и даже его функционального разрастания (например, явление продюсерства представляет собой особую форму сращивания в одной сфере деятельности как минимум профессий собственно творца, искусствоведа и бизнесмена и состояния потребителя искусства), зона “поэзиса”, как феномена, не поддающегося осмыслению и последующей технологизации неуклонно сжимается, делая все более доступной для понимания “творческую кухню” художников прежних времен и трансформируя авангардные виды искусства. Этот своеобразный переток уникального начала в проектно-плановое отчасти осмыслен и реализован в сфере художественного творчества фактом существования и взаимодействия двух ветвей искусства: элитарного и массового. Говоря схематично, искусствоведение своими исследованиями выявляет наиболее эффективные по воздействию элементы элитарного искусства и способствует их трансформации в типовые элементы массового искусства.

Такой познавательно-дешифрующий подход искусствознания за века своего развития наработал значительный арсенал средств, которые вполне могут быть использованы и в приложении к религии, как специфической форме искусства.

Исследование искусствоведческими методами основных мировых религий позволит приблизиться к пониманию не до конца осмысленных, но исторически оправдавших себя форм и методов “человекоделания”, и, возможно, уменьшить число ошибок и жертв пока еще во многом стихийно, в режиме “поэзиса” проводимых социально-политических экспериментов на людях.

Проблема эта сложна и многоаспектна.

Есть опыт исследования религиозных текстов (Библии, например) как произведений литературы. Но и здесь, думаю, больше речь идет лишь о “втягивании” религиозных текстов в лоно словесности, но не о различных методах анализа, разработанных в сфере литературоведения, не только в сфере содержания, но и формы.

Перспективным же представляется искусствоведческое исследование не только собственно религиозных текстов, а в целом устройства той или иной религии как особой специфической формы искусства.

* * *

На сегодняшний день только мировые религии могут быть признаны как примеры успешного осуществления человеководческой деятельности в обозримой истории человечества. В фигуре “пастыря” проглядывает его прообраз - пастух, обнаруживая методологическое сходство религии как древнего человеководства с возможно еще более древним животноводством.

Две попытки активной человеководческой деятельности, предпринятые в ХХ веке, - фашизм и коммунизм - оказались исторически чрезвычайно краткими и обреченными на неудачу именно в силу того, что организаторы этих жестоких экспериментов, испытывая острейший дефицит средств эффективного воздействия на человека в плане его собственно человеческого формирования, самым яростным образом отвергли религии.

А между тем, столь вожделенная для Маркса и его последователей идея изменения мира взамен объяснения его философами прежних времен на протяжении тысячелетий, так сказать “в рабочем порядке”, осуществлялась комплексом мировых религий.

И в том, что духовный мир человека и облик планеты Земля за последние тысячелетия столь значительно изменился, главная заслуга принадлежит именно религиям.

* * *

Одно из самых современных научных направлений, исследующих принципы устройства мира, - синергетика изучает механизмы саморегуляции, т.е. самопроизвольного возникновения, относительно устойчивого существования и саморазрушения упорядоченных структур.

Математики и физики первыми теоретически и экспериментально доказали, что рядом с миром, только существующим, созданным и заданным раз и навсегда, взаимопроникая, вырастая из него, живет мир возникающий, самотворящийся, самостроящийся.

И коль скоро выявлены законы и вероятности, по которым возникают и развиваются структуры, состоящие из относительно простых элементов, то почему бы этим же законам и вероятностям не проявляться в сложных системах, таких как человеческое общество в целом и разные форма его организации?

Хотя идея Бога замечательно как хороша, и с Богом - в душе, в мировоззрении - человеку жить намного удобнее, но доказательств существования Бога, не созданного людьми, пока не добыто.

И потому актуальным представляется исследование с применением методов и категорий синергетики таких самоорганизующихся структур как религиозные объединения людей и сфера художественно-творческой деятельности. Исследование религий и искусства с помощью научно-понятийного аппарата синергетики может позволить приблизиться к большему пониманию фундаментальных основ мироустройства, обусловит если не полную конвергенцию между научным знанием и религиозно-художественной практикой, то, по меньшей мере, сближение позиций.

II.

Самые давние из мыслимых прообразов и предтечей того круга явлений и обозначающих их понятий, который несколько веков тому назад стал обозначаться как Запад, обнаруживаются в эпохе античности, в культуре Древней Греции.

В доантичной истории напряжения как проявления саморазвития системы человеческого сообщества были жесткими и крупномасштабными - в кровавых схватках сталкивались роды, племена, государства, как относительно автономные замкнутые системы, внутри которых доминировали вертикальные иерархические связи соподчиненности. Идеи горизонтальных взаимодействий, несущих в себе потенцию изменения, совершенствования, развития системы в целом и ее частей не вполне осознавались людьми и носили случайный и вторичный характер. На первом плане была идея сохранения - рода, племени, территории, династии правителей, характера правления и т. д. То есть идеи стягивания, деспотии, цельности были преобладающе значимыми.

Дробно-островная и горная географическая структура древней Греции, населенной родственными племенами, и видимо еще какие-то факторы обусловили возникновение более мелких социальных структур - полисов, вражда между которыми носила все менее кровавый и все более соперничающий характер.

Кстати, и Троянская война в “Илиаде” Гомера уже важна более не результатом, а процессом столкновения и воспроизводит, между прочим, как источник конфликта аналог горизонтального внутрисистемного взаимодействия - бифуркационной неустойчивости в природе - схватку самцов за обладание самкой, в данном случае - соперничество Париса и Менелая за обладание прекрасной Еленой.

Таким образом, в античной истории борьба, столкновение между людьми постепенно уменьшаются в масштабах, и снижается их острота. Конфликт все более теряет черты столкновения между цельностями, закрытыми системами, а приобретает черты внутривидового взаимодействия, относительно мирного и, главное, чрезвычайно продуктивного информационно, способствующего усложнению внутреннего строения самой системы.

Характерна эволюция масштаба и характера конфликта от “Илиады” к Одиссее”. Если в первом эпосе столкновение происходит на социальном уровне между большими группами людей, то во втором - масштаб предельно сжимается до минимальной социальной единицы: человека, сталкивающегося с обстоятельствами жизни. И здесь обнаруживается аналог с природой - метафорически точно выражено изначально присущее людям функциональное распределение ролей между представителями мужского и женского пола: Одиссей ищет-рыщет, мотается по свету как символ изменения, а Пенелопа упорно ждет своего мужа, выражая тем самым самую суть идеи сохранения.

Процессуально именно “Одиссея”, выражая собой внимание к человеческой личности, подготовила переход к эпохе лирики в античной истории, обусловила резкое возрастание интереса человека к самому себе, самоценность чувств, переживаний.

Эпоха лирики в античной истории явила собой вербализацию и одухотворение человеческих взаимоотношений по линии мужчина-женщина, то есть вмешательство в сферу, где роль природно-биологических, дочеловеческих факторов была исключительно велика. Но - и это существенно важно - это именно тот уровень взаимоотношений между людьми, в котором идея слияния, сочетания абсолютна, так как посредством нее реализуется фундаментальная цель сохранения в потоке времени человеческого сообщества, а идея конфликта, соперничества относительна, так как обслуживает только лишь отбор наиболее продуктивных и перспективных сочетаний между индивидами. В эпоху лирики человек еще более перестает бояться межличностного конфликта и все более маркирует его как благо.

Рождение театра как бы завершает цикл поистине фундаментальной перестройки сознания - ситуации боя, схватки, напряженного противостояния ранее практически исключавшие возможность оперативной рефлексии, самонаблюдения, отныне начинают воспроизводиться в формах жизни почти в натуральную величину, индуцируя в зрителях совершенно новое состояние, обозначенное Аристотелем как катарсис, очищение.

Что, предположительно, в общих чертах происходит со зрителем во время его восприятия театрального действия? В процессе развертывания драмы сознание зрителя, во-первых, совершает, аналого-идентифицирующий поиск (этап бифуркационной неопределенности) и останавливается на том персонаже, который наиболее соответствует собственным представлениям человека о самом себе. Здесь возникает феномен резонанса личности, своего рода форсажа, когда резко возрастает самооценка, возникает невиданный прилив сил и наступает краткий период “мгновенной гениальности”, дающей человеку уверенность в том, что все ему по плечу, а все невзгоды преодолимы. Судьба же театрального персонажа, с которым отождествил себя зритель - это линия аттрактивного движения, вдоль которой движется зрительское внимание, намечая путь и цель “делать жизнь с кого”.

Таким, в основном, представляется механизм настроечно-целенаправляющего воздействия театра на человека, воздействия, стимулирующего активное деятельностное начало в человеке.

Кстати, именно сюжет драмы, включающий в себя экспозицию, завязку, развитие действия, кульминацию и развязку, финал, наиболее выпукло воспроизводит структуру необратимых процессов, происходящих в создающемся, творящемся мире.

* * *

Таким образом, механизм возникновения и развития античного искусства в самом общем виде может быть отслежен и представлен в следующей последовательности.

Эпоха эпоса - отражение потока жизни, всего мира, внешнего по отношению к отражающему устройству - человеку, фиксирующему происшедшие события посредством pитмизиpованной речи.

Эпоха лирики - отражение “отражающего устройства”, проявившего (и заметившего это) самоценность в процессе отражения внешнего мира и, более того, в процессе отражения самого себя - изустных повторов эпоса, когда человек как средство повтора (отражения), его форма, вдруг оказался ценнее содержания и сам стал содержанием.

Эпоха драмы - отражение жизни в форме имитации процесса жизни с выделением ключевых моментов (возникновение - расцвет - распад) и принципа взаимодействия (столкновение, конфликт).

Пpедставленные последовательно в древнегреческом искусстве: “мир” - “я” - “я и мир в столкновении” являют собой процесс выбора и сам выбор приоритетной и комфортной эстетической позиции для всех последующих поколений европейцев.

* * *

Внутривидовой, внутрисистемный конфликт, как источник и условие управляемого напряжения и развития, продуктивный конфликт становится основой западноевропейской культуры на несколько тысячелетий.

Слово, сохраняемое в веках, очень часто хранит свой истинный первоначальный смысл. Так, можно предположить, что во множестве наблюдаемые схватки козлов, населявших древнюю Элладу, индуцировали и название (тpагос - козел, трагедия - козлиная песнь), и самое суть драмы, как особого вида информационной атаки, мозгового штурма.

Древние греки интуитивно скопировали фактом создания театра чрезвычайно важный момент в процессе саморегуляции системы - момент бифуркационного разлома, раскрытия.

Рассуждая в контексте доминирования антенной, улавливающе-поисковой функции мужских особей, можно предположить, что схватка самцов перед совокуплением с самкой есть акт “информационной атаки”, когда в процессе турнира каждый из его участников выкладывает свои информационные “козыри”. Образно говоря, это есть дискуссия между нормой и ее отклонением, между “хозяином” и “художником”. “Хозяин” предъявляет уже известную и испытанную информацию и тем самым представляет прошлое, а “художник” выдает воспринятую им информацию о грядущих переменах с тем, чтобы эти перемены были учтены в потомстве. Самка, оплодотворяемая после турнира, получает более объемную проектную информацию как от “художника”, так и от “хозяина”, видимо, учитываемую при воспроизводстве потомства.

Если сам феномен жизни рассматривать как взаимодействие сил рассеяния и концентрации, то турнир самцов есть акт, не только компенсирующий рассеивание базовой нормативной информации, но и проявление увеличения объема информации о взаимодействии жизни со средой.

* * *

В любом случае акт соперничества был воспроизведен в драме как явление значимое и подлежащее копированию и совершенствованию.

В значительной мере именно ход античной истории и последовательность возникновения родов искусств предопределили и весь ход дальнейшей европейской, западной истории.

В чем тут дело?

Феномен театра в сфере искусственной деятельности человека, словно прививка вакцины, обусловил собой не только определенное привыкание к ситуациям напряжения, но и полуосознанное стремление к искусственному созданию таких ситуаций с целью моделирования событий ближайшего будущего. Сюжет любой драмы упрощенно представляет собой последовательно стадию открытости, неустойчивости системы, бифуркации, предшествующей моменту принятия решения, затем - момент принятия решения, после которого следует стадия неумолимого движения по аттрактору.

В до- и внечеловеческой природе стадии бифуркации и аттрактора чередовались произвольно и каждая из них определялся степенью взаимосогласованности системы и среды ее обитания. В доантичные времена, когда для очагов человечества идея самосохранения была сверхценна, каждый произвольный акт бифуркации воспринимался как чудо и определял ту или иную линию развития системы, которая затем подлежала закреплению, неукоснительному повторению в комплексах производственных и ритуально-обрядовых действий. Как и в окружающей природе повторяющееся аттрактивное движение было более приоритетным, так как обусловливало достижение ожидаемых результатов. Ситуации повтора, привычности, неукоснительного соблюдения технологических цепочек в различных процессах человеческой деятельности обусловливали состояние психологической комфортности, обеспечивали самочувствие управляемости собственной жизнью. И напротив, нестандартные ситуации неурожая, стихийных бедствий порождали чувства страха неуверенности. Существовал своего рода порочный круг - периоды относительно комфортного состояния человек не использовал в полной мере для подготовки к возможным катаклизмам, которые оставались для него преимущественно неожиданными.

Во времена же античности на юге Европы в сознании древнего человека фактами возникновения и стадиальной трансформации искусства подтверждается процесс постепенной бифуркации, когда человеческие действия как бы раскладываются на функционально полезные, те, что обслуживают его реальную жизнь, и функционально относительно бесполезные, имитирующие реальную жизнь и творящие вторую реальность.

Развитие искусства достигает стадии театра, как способа отражения той формы действительности, которая наиболее полно воспроизводит природный феномен разбалансированности системы, хаоса, феномен, как подтверждают современные исследования в области синергетики, чрезвычайно важный для расширения поля вариантов последующего существования системы, или, иначе говоря, ее расширения, развития.

Включив в пространство своей жизни виды искусства, все более имитирующие реальную жизнь в моменты ее неустойчивости, разлома, напряжения (театр, скульптура), античный человек обусловил тем самым искусственную интенсификацию процесса жизни путем увеличения числа бифуркаций и вариантов их разрешений на единицу времени.

Одним из существеннейших результатов возникновения и развития искусства, основанного на напряжении, конфликте подобий, стала сформировавшаяся и воспроизводящаяся в поколениях европейцев их потребность в новизне.

Фактом создания и развития антропоподобных искусств, имитирующих ситуации бифуркации, неопределенности, античный, а затем и в целом европейский человек подтвердил свои интуитивные притязания на искусственное управление стихийными природными процессами как в собственно природном мире, так и в постоянно создаваемом, усовершенствуемом человеческом мире путем регулярного и достаточно интенсивного перетряхивания, хаотизации этого мира, приводя его тем самым к новым и новым структурным перестройкам, создавая все новые и новые варианты решения нелинейных уравнений.

* * *

Главное условие возникновения и продолжительности схватки, спора, турнира, такого рода конфликта, - это сходство, большая или меньшая одинаковость участников, сторон конфликта, соразмерность противоборствующих сил, каждая из которых предъявляет собой вариант развития событий, решения задачи.

* * *

Три единства классической драмы (места, времени и действия) суть грани той общности, одинаковости, которая сводит участников конфликта во времени, пространстве и направленности их целей друг против друга.

Это - в европейском театре и в литературе.

В эволюции европейской классической музыки также произошел процесс настраивания на бифуркацию. Из нескольких музыкальных ладов эпохи эллинизма (ионийский, дорийский и др.) сохранились (до XX века) и вступили во взаимодействие всего лишь два: мажор (большой, радостный) и минор (малый, грустный), образующие в музыкальном восприятии европейца парную, то есть внутренне относительно конфликтную и тем самым напряженную, динамичную систему. Одновpеменное звучание звуков породило также бифуркационное разложение аккордов на консонансные (консонанс - слияния, благозвучие) и диссонансные (диссонанс - разлад, неблагозвучие). Опpеделенная последовательность напряжений и их разрешений и составляет основу процессуального гармонического строения многоголосной европейской музыки. На организованном, управляемом и дозируемом конфликте основаны и другие виды европейского искусства. Например, живопись. В иконе и, позднее, в портрете непосредственные участники организованного конфликта - это зритель и человек, изображенный на холсте, которые смотрят друг другу в глаза. Также, долгое время в качестве сюжетов живописных полотен или скульптурных групп избирались батальные сцены как самые напряженные, кульминационные моменты какого-либо события.

* * *

Ситуация неопределенности, провоцирующей напряжение, в сочетании с аттрактивной, предопределенной направленностью составляет событийную основу и европейской религии - христианства. Вся история проповедничества Христа, а затем его предательства и казни на кресте соткана из причудливого переплетения как минимум двух информационных пластов - ряда предсказанных, ожидаемых событий и событий, не только не ожидаемых, но и как бы невозможных, не подтверждаемых практикой всего прежнего (как впрочем, и нынешнего) человеческого существования. Проявления заданности, движения к ожидаемой цели многочисленными нитями “стягивают” между собой тексты Ветхого и Нового Заветов. Это и предсказания древних пророков о приходе Христа, и соответствующие свидетельства волхвов, и фигура Иоанна-Крестителя. В этом контексте знание Христа о предстоящем предательстве Иуды, о своем грядущем распятии и его бездействие в связи с этим являются художественно-образным выражением идеи о том, что аттрактор последовательности материальной человеческой жизни неотвратим и не стоит тратить усилия на оттягивание того, что предотвратить невозможно.

Вместе с тем, бездействие Христа в отношении своего материального спасения воздействует интригующе, усиливает сохраняющийся конфликт, продлевает ситуацию крайнего напряжения, а значит и вызывает все больший интерес, приковывает внимание, тренирует сознание человека.

Центральный момент в сюжетной канве событий, связанных непосредственно с фигурой Иисуса Христа, это конечно, его воскресение. К нему, к этому событию, стянуты и применены все средства максимального образного и мотивационно-логического воздействия. Все сосредоточено на том, чтобы переакцентировать внимание человека с собственно материальных аспектов жизни на духовные. По сути именно с сюжета о Христе берет начало то, что в современной драматургии известно как “внутренний конфликт”, как внутренняя душевная раздвоенность человека. Конкретная судьба Христа как бы разводит, разделяет жизнь его тела, последовательность возникновения, существования и окончания которого неизменна и не подлежит коррекции, и жизнь его духа, который есть в данном случае особый и в высшей степени оригинальный образ действий человека, алгоритм его поступков.

При многоаспектном восприятии человеком истории о Христе у него возникает значительно более сложный, чем у зрителя античной драмы, комплекс взаимодействий.

С одной стороны, человек испытывает к Христу сочувствие, отождествляет себя с ним и вводит себя в состояние очищающего возбуждения, катарсиса. Это состояние, видимо, наиболее благоприятно для осуществления внутренней перестройки, переструктурирования системы. Именно в таком состоянии человек более восприимчив к восприятию и новых идей, представляемых Христом как в форме поступков, так и в виде излагаемых им сентенций.

Своей документальностью история о Христе как бы стирает грань между происходящей с человеком реальностью и творимым человеком вымыслом.

* * *

Что может быть обозначено в виде информационной предтечи, своего рода формообразующего толчка идеи воскресения как продления жизни?

Ко времени возникновения христианства античная драма эволюционировала от высокой трагедии до бытовой драмы, в которой главный геpой все более обычен, а значит, и более одинаков со зрителем, отождествляющим себя со сценическим персонажем в феномене катарсиса, очищения. Гибель героя бытовой драмы в силу этого намного труднее переносилась зрителем, чем гибель трагического героя. Поэтому античные зрители потребовали с помощью “бога из машины” сохранения жизни сходному с собою геpою бытовой драмы. Эти античные зрители и есть по всем приметам прародители, соавторы будущей идеи христианского бессмертия. В феномене “deus ex machina” наиболее рельефно выражена и суть популизма, когда одерживает верх тот политик, который, как и античный драматург, точнее угадает запросы сограждан на поддержание их психологической комфортности, и как геpой античной бытовой драмы приободрит сограждан тем, что он такой же, как они, аналогичный им, одинаковый с ними. Объединение зрителей позднеантичного театра на основе общего запроса комфортности обнаруживает феномен максимальной одинаковости - тождества состояний неустойчивых индивидуумов, после которого следует появление исторически нового беспрецедентного варианта устройства системы, - в данном случае христианства. Этот феномен торит дорогу и к пониманию механизма поведения толпы, в основе которого нечто, аналогичное явлению резонанса - сильного возрастания амплитуды колебаний под влиянием внешних воздействий, когда частота собственных колебаний системы совпадает с частотой колебаний внешних воздействий.

* * *

Совокупное общественное сознание сначала в феномене позднеантичного театра, а затем фактом возникновения и распространения христианства создало по существу открытую, разомкнутую систему человеческих взаимоотношений, сбалансированно сочетающую элементы устойчивости, цельности - варианты поведения и действий, проверенные опытом предшествующего существования - и элементы неустойчивости - готовность к проявлениям неожиданности, “чуда”, провоцирование средствами искусства и религии ситуаций локального хаоса.

* * *

Целостность произведений искусства компенсировала дефицит целостности реального мира. Реализованная автором и воспринятая зрителями, слушателями или читателями законченность произведения искусства утверждала людей в роли полноценных создателей, творцов. И чем совершеннее было творение искусства, тем масштабнее становился мир людей, созданный ими искусственный мир, выше и выше поднималась планка самооценки человека.

Для христианства внешним, очевидным источником цельности послужил иудаизм, а внутренним основанием устойчивости - принципы внутреннего строения искусства, наиболее отчетливо выраженные в искусстве театра, в строении драмы, основанной на конфликте и повторяющихся основных элементах композиции, архитектоники. Предрекаемый (читай: запрашиваемый сознанием, испытывающим дефицит комфортности) пророками Ветхого Завета мессия и возник в фигуре Христа в соответствии с требованиями цельности структуры сюжета - единства действия. Иудаизм, не принявший Христа, оставил сюжет своих древних книг незавершенным, с открытым финалом, и во многом вследствие этого идея мессианства не затухала в еврейском народе на протяжении тысячелетий и результировала в двадцатом веке актом возврата рассеянного по миру народа на землю обетованную, то есть разрешением, благополучным финалом писаной религиозной истории иудеев.

В христианстве создание текстов Нового Завета продолжалось также в соответствии с требованиями внутреннего строения сюжета драмы и завершилось текстом “Откровения Иоанна Богослова”, “Апокалипсиса”, которому присущи кульминационность и финальность. Это, вроде бы самостоятельное, произведение придает черты цельности и законченности всему Новому Завету, а главное, сюжетно достраивает христианскую картину мира.

Согласно современным текстологическим исследованиям “Апокалипсис”, по всей видимости, действительно написан Апостолом Иоанном “по горячим следам” событий, происшедших с Иисусом Христом, и содержит множество актуальных моментов. Но впоследствии совокупной рукой многочисленных переписчиков и стихийных редакторов Библии водила внутренняя потребность в доофоpмлении цикла библейских текстов, придании им большей цельности и законченности - собственно говоря, после “Апокалипсиса” в Библию ничего уже нельзя было включить, не нарушив композицию этого произведения. Hеявный, но внутренне крепкий мелодраматический сюжет - скелет Hового Завета - стал довольно уютным и все более обжитым “домом” для сознания десятков поколений европейцев на две тысячи лет. Связь с Ветхим Заветом кpепко-накpепко соединила его со всеми мыслимыми истоками - Земли, материи, жизни, всего сущего мира. Встpоенность в многообразие мира - важнейшее и мощнейшее “лекарство” против сурового ощущения собственных безначальности и бесконечности. Фундаментальность, основательность, дотошность текстов Ветхого Завета обусловили то, что на этом многослойном, многоцветном, плодороднейшем (то есть избыточном) массиве расцвел цветок хpистианства.

Замечательно, что именно “Апокалипсис” обусловил “отрытый”, отодвигаемый поколение за поколением финал существующего мира, поддерживая тем самым напряжение в сознании христиан, стимулируя их мышление.

* * *

Неустойчивость, бифуркационность пропитывает христианство, порождая динамизм, напряженность как событиями истории Христа, так и рассыпанными в текстах Евангелий сентенциями.

“Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас”, - что это как не программа по укрощению огня в душе, овладению навыками управления собой в неуправляемой ситуации, переводу слепого конфликта в контролируемые рамки и... сохранению, поддержанию напряжения. Идея отпущения греха, прощения, по своей сути и pеактивна, и асимметрична (в отличие от идеи мести): “Вы слышали что сказано: “Око за око, и зуб за зуб”. А я говорю вам: не противься злому”. В режиме “око за око” существует потенция исчерпания конфликта на основе возмездия, равного нанесенному ущербу, которая служит и делу избежания конфликта: не тронешь сам - не тронут тебя. В режиме “но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую” заложена потенция проблемы, неустойчивости, трансформации, превращения энергии прямого конфликта в иную форму, в частности, возможность для “врага” задуматься, тем самым превратить конфликт внешний во внутренний. А внутренний конфликт, конфликт в душе, внутренняя раздвоенность - испытанный источник питания для интеллектуальной работы. Идея конфликта-сочетания, единства и борьбы противоположностей, взаимодействия мужского и женского, темного и светлого, горячего и холодного начал в древности была глубоко осмыслена и на Востоке, где человек оставался вдумчивым наблюдателем и охранителем взаимодействий, созданных, в том числе и в самом человеке, природой. Hа Западе же, в христианстве, человек все более задается целями расширения круга взаимодействий, осуществления целенаправленного изменения - осмысленного, все увереннее повторяемого вновь и вновь, то есть культурного - характера взаимодействий по линиям: человек - природа, природа - человек. В беспрецедентной судьбе Христа, в причудливо новаторском сочетании известного, обжитого, и парадоксального, неожиданного, в возвеличивании человека до поpоднения с Богом и подчинении писаных законов и установлений принципам комфортности человеческой души и целесообразности (суббота для человека, а не человек для субботы), - во множестве черт хpистианства разлита идея самостpоительства мира людей, развития мироустройства через развитие (утончение, повышение порога эмоциональной и интеллектуальной чувствительности, восприимчивости) человека. Сквозь строки Евангелий неутомимо пульсирует: дерзай человек, подчиняй в себе стихийное, животное, дочеловеческое, давай, пробуй, ты это можешь. Иисус Хpистос как бы постоянно намекает, - вот видишь, я решился, очень захотел сделать то, чего раньше никто и никогда не делал и - получилось. Тексты Евангелий, действия Христа провоцируют на желаемое, на беспрецедентное, индуцируют рывок в незнаемое. Так, в контексте инициирующего воздействия христианских новозаветных текстов вполне эмоционально и побудительно обусловленными оказываются кавалерийские наскоки средневековых ученых на тайны устpойства материи в деле поиска философского камня. Они действовали в полном соответствии с рекомендациями Иисуса Христа из “Hагоpной проповеди”: “Пpосите, и дано будет вам; ищите и найдете; стучите и отворят вам; Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащемуся отворят”. В этом тексте выражена запрашивающая потенция неустойчивого состояния сознания, инициатива выбора, эффект движения. Вот почему, осмысливая сегодня историю европейской культуры, прилагая к ней современные принципы саморганизации материи, можно установить, что библейские христианские тексты содержали, помимо всего прочего, программные установки на развитие человека, нацеливание его на поиск нестандартных альтернативных решений. Вот почему вполне резонно усматривать в этих установках в сжатом, свернутом, потенциальном виде будущие эпохи Возpождения, гуманизма и научно-технического прогресса. Hьютон и другие открыватели мироустройства нового времени были глубоко религиозны, а значит и нацелены на поиск, рождение открытий соответствующими сентенциями новозаветных библейских текстов, патронирующих движение человеческой мысли к постижению божественной гармонии мироустройства. В христианстве человек позволил себе все более и более основательно верить в то, что, он, человек, не вполне совпадает со своими видимыми параметрами, что он больше, тоньше и многообpазнее связан с миром и с другими людьми, и что всем этим можно управлять. Культуpа хpистианства - это практика повтора на службе у идеи развития, это долготерпение веры в цель, которая и призрачна, эфемерна, и далеко за горизонтом, но... незримыми нитями манит и почти незаметно подтягивает поколение за поколением человека к себе. Возвышая себя в собственных глазах, неутомимо раздвигая горизонты своих возможностей, христиане подтверждали обоснованность своих притязаний результативными крестовыми походами, успешными захватами и подчинением других стран и культур мира, интеллектуальными прорывами. Именно в христианских текстах идея развития несет в себе потенцию взрыва, необратимого изменения, трансформации, такой границы бытия, перейдя которую нельзя возвратиться к исходным позициям, к возможности переиграть заново процесс событий. Ядеpные игры двадцатого века, понимание исчеpпаемости запасов энергии, бурное развитие генной инженерии, вплотную подошедшее к вмешательству в биологическое устройство человека, тотальная компьютеризация - признаки приближения к такой границы и даже перехода через нее.

* * *

(Продолжение следует)


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL