Куда идут исламские радикалы Центральной Азии?

Сравнительная схема для исследования политического ислама в Центральной Азии

Кит Мартин


Кит Мартин, доктор философии, соискатель ученой степени Университета Макгилла в Монреале, Канада.


Введение

С тех пор как государства Центральной Азии получили нежданную независимость в 1990 г., ученые, политики и аналитики занимаются обсуждением важности политического ислама в Центральной Азии. Эти обсуждения то разгораются, то затухают. Временами раздувается угроза того, что "фундаменталистский" ислам охватил Центральную Азию и приближается к самому порогу России, в другие же, более спокойные времена, говорят о политическом исламе в регионе как о слишком преувеличенном явлении. Однако почти во всех случаях исследование ислама носит либо описательный, либо полемический характер, и не делается никаких попыток искать сравнительные модели в более широком исламском мире. В лучшем случае делаются разрозненные ссылки на прошлое Центральной Азии1 или же на такие государства как Афганистан, Иран и Турция. Цель настоящей работы – оценить целесообразность рассмотрения более широкой совокупности случаев во всём исламском мире для того, чтобы изучать политический ислам Центральной Азии в более широких рамках сравнительной политики. Автор настоящей работы смеет утверждать, что опыт таких различных стран как Алжир, Нигерия, Индонезия и Сирия может научить нас тому, как нужно рассматривать исламский радикализм в Центральной Азии. Такой сравнительный анализ не даст ответов изучающим данную тему, но он должен дать всем нам инструменты, с помощью которых можно задавать правильные вопросы и вписывать наши ответы в более широкий контекст аналитического характера и более доступный изучающим ислам во многих других частях света.

Исходя из исторических, географических и этнических реальностей Центральной Азии, в данной работе основное внимание уделяется исламскому движению в Узбекистане, Таджикистане и на юге Кыргызстана. В то время как опыт мусульман Туркменистана, Казахстана и севера Кыргызстана не менее "достоверен", история и современная роль ислама там пока что не вызвали к жизни сильные мусульманские движения, и они вряд ли появятся в ближайшем будущем. (Можно утверждать, что возрастающая напряженность в отношениях между русскими и казахами в Казахстане может привести к появлению ислама в повестке дня казахского национализма. Некоторые признаки этого в прошлом проявлялись в заявлениях казахского националистического движения "Алаш". Поскольку это может заслуживает дальнейшего изучения в какой-либо другой работе, данная тема выходит за рамки настоящего анализа).

Политический ислам как неотъемлемая часть передового общественного ислама выполняет свою роль во многих районах, представленных современным Таджикистаном, Узбекистаном и частями Кыргызстана, на протяжении веков располагавшимися в Ферганской долине. Многое из того, что сегодня считают "радикальным" или "фундаменталистским" исламом, практиковалось в Хиве, Бухаре и Хивинских ханствах. И когда мусульмане восставали сначала против русского, а затем против советского владычества, на их руководителей оказывали глубокое влияние взгляды мусульманских деятелей из других стран, будь то Татарстан или Пакистан. В этом смысле отношения мусульман Центральной Азии с их братьями в других странах были прочными и им приходилось противостоять множеству тех же самых секуляризационных влияний даже до того как Сталин повел борьбу с верующими Центральной Азии.

В широком смысле сталинские репрессии против ислама - это приём, применявшийся на Западе с целью установления господства, но в их основе лежал (в некотором роде извращенный) марксизм и социальное мышление девятнадцатого века. В то время как в общем, пожалуй, справедливо, что советских мусульман удалось довольно эффективно изолировать как широкое сообщество от развития мусульманской мысли в других странах, таких как Египет, Индия или Пакистан, не нужно забывать, что многие представители высшего духовенства из официальных советских религиозных учреждений (например, Духовное управление мусульман Центральной Азии и Казахстана) обучались и жили в арабских городах, где встречались с мусульманскими мыслителями и их приверженцами2. В 1979 г. произошла глубокая перемена в псевдоизоляции. Во-первых, исламская революция в Иране пробудила небывалую энергию в силах политического ислама, несмотря на то, что подлинное шиитское содержание провозглашенной исламской республики не стало образцом для остальных исламских активистов. Во-вторых, советское вторжение в Афганистан заставило людей в Центральной Азии задуматься над проблемами исламской самобытности и борьбы за исламскую самобытность. В самом деле, многие выходцы из Центральной Азии, которые были с первых дней в составе советских войск в Афганистане (в течение всего периода интервенции таджики служили там в качестве переводчиков), перешли к афганским муджахедам, а в дальнейшем, как будет далее показано, занесли семена сегодняшних фундаменталистских движений в Центральную Азию.

После обретения независимости связи Центральноазиатских государств с исламским миром играли решающую роль в их усилиях найти свою индивидуальность. По данным многих других исследователей, центральноазиатские руководители, и в особенности президент Узбекистана Каримов, пытались заниматься важной, но опасной эквилибристикой – подчеркивать свою личную приверженность исламу и связь их государств с исламским миром и одновременно подавлять и подрывать любые элементы "политического" ислама, могущие оказаться вне их контроля3. В действительности же многим новым мечетям и медресе и другим заведениям всего региона нужны образованные кадры и финансовая поддержка. Источник такого внешнего образования и финансирования является одним из самых болезненных проблем региона на сегодняшний день. К этой проблеме мы еще вернёмся в конце настоящей работы.

Данный краткий исторический обзор был бы неполон без краткого рассмотрения гражданской войны в Таджикистане, остающейся мрачным напоминанием символической власти политического ислама в Центральной Азии. На сегодняшний день общепризнанно - и автор настоящей работы это утверждал4 - что главные корни конфликта в Таджикистане состояли в региональном, субэтническом соперничестве, вылившемся в открытое столкновение после развала советской системы, а таджикский кази, Акбар Тураджонзода, остаётся мощным символом этого конфликта5. Более того, все режимы в регионе, а также в России, использовали угрозу захвата власти в Таджикистане исламистами в качестве оправдания завинчивания гаек в отношении своих собственных независимых мусульманских лидеров или же, как минимум, оказания поддержки режиму Рахмонова в Душанбе в борьбе против "исламских повстанцев".

Во всём этом существует соблазн сосредоточиться только лишь на том, что происходит в регионе сейчас и упустить из виду то, как происходящее в регионе вписывается в картину большого исламского мира. Надо сказать, что ученые вот уже более десяти лет изучают появление таких движений как "Мусульманское братство" ("Ихван") в Египте и Сирии. Хотя в политологии всегда трудно давать точные определения, мы сейчас более полно осознаём ту роль, которую социально-экономические перемены и относительное экономическое обнищание населения сыграли в развитии исламской революции в Иране или же в подъёме Исламского фронта спасения. Уже сейчас, по мере того как советская система заботы о людях рушится в Центральной Азии, ясно, что государство (как институт) становится перед лицом некоторых таких же сложных проблем, которые стоят перед государствами Ближнего Востока. И при наличии сильного прироста населения, в отсутствии улучшения экономических перспектив и в условиях растущей коррупции в Узбекистане, Таджикистане и на юге Кыргызстана, сходство проблем будет лишь увеличиваться по мере ослабления российского влияния.

Поиск сравнительной основы

Данная работа обязана своим происхождением Ферганской долине и в её центре занимательный вопрос: Почему в долине, которая в историческом, культурном плане была единым целым (см. нижеследующий анализ), и где испокон веков мирно существовали разные этносы, узбекская часть становится очагом радикального политического ислама, в то время как таджикская часть становится по сути дела оплотом против Партии исламского возрождения и сил, её поддерживающих? Данный вопрос тем более занимателен, поскольку не существует исторического свидетельства тому, что жители Ходжента на севере Таджикистана в досоветские времена верили в Аллаха в меньшей степени, чем их братья в Коканде, Намангане или Андижане6. Однако, чтобы найти ответ, нам нужно обратить взор за пределы Центральной Азии и за пределы тех узких рамок, в которых большинство сегодняшних наблюдателей рассматривает контекст политического ислама в регионе.

Теоретические основы современной сравнительной политологии, изучающей взаимосвязь между экономическими, социальными, политическими и религиозными факторами, могут содержать в себе ключ к пониманию этого кажущегося парадокса. Теоретики от Макса Уэбера до Баррингтона Мура и Тиды Скокпол изучили роль государства в формировании основных государственно-общественных и внутриобщественных отношений, начиная за пределами политических событий7. В особенности там, где государство очень сильно (а это было несомненно так в Узбекистане и Таджикистане до гражданской войны, а также в их бытность советскими республиками), распоряжение властью осуществляется по принципу "победитель получает всё". Если даже люди, контролирующие центральную власть, и почувствуют, что нужно поделиться властью для того, чтобы поддерживать контроль над государством, это обычно делается несимметричным путем, когда львиная доля государственных благ (в виде должностей, дотаций, контролируемых государством иностранных инвестиций, и т.д.) достается тому району, классу или национальности, представители которых находятся у власти. И даже когда люди, потерявшие посты в центральной власти, сохраняют экономическую власть, они могут ощущать себя относительно ущемленными и утратившими способность принимать основные решения, от которых зависит их статус. Другими словами, сильное государство, в особенности когда оно способно проникать на наднациональный и местный уровень (т.е., назначать губернаторов или мэров их центра), создаёт "проигравших", считающих себя утратившими привилегии. Кроме этого, сознавая то, какую опасность представляют "проигравшие" сохранению ими центральной власти, управляющие сильным государством будут стремиться ослабить или разделить эти группы посредством выборочного назначения их членов на центральные государственные посты или передачи экономических привилегий (в зависимости от государства) определенным членам этих групп и создания патримониальной сети, таящей в себе угрозу создания расколов в среде "проигравших".

Что остаётся делать "проигравшим" перед лицом кажущегося всесильным государства? Сравнительная политика учит нас, что эти группы могут в то или иное время реагировать по крайней мере четырьмя разными способами или же иногда их сочетаниями. Во- первых, эти группы могут апеллировать к какой-либо всеобщей ценности, которую, по их словам, государство подрывает и найти союзников среди других групп общества. Примерами таких ценностей могут быть демократические ценности, ислам или национализм (аргументация при этом состоит в том, что центральная власть контролируется "внешними силами")8. Второй метод, наиболее эффективный в случаях, когда центральная власть сильна, но коррумпирована, а экономическое положение в стране (или среди определённых групп) ухудшается, состоит в том, что оппозиционная группа сплачивается вокруг темы экономического перераспределения или же обеспечения услуг. В многочисленных мусульманских странах (см. ниже), таких как Турция, Алжир и Египет, исламские группы добились большой поддержки именно через посредство услуг, которые они оказывают непосредственно своим группам населения – услуги, которые (национальное) правительство не оказывает или же услуги, настолько проникнутые коррупцией, что они или крайне неэффективны, или же недоступны тем, кто больше всех в них нуждается9.

В то время как оппозиция может оказаться разделённой и не иметь привилегий, которые может предоставить центральная власть, у противников режима часто существуют возможности способствовать образованию трещин внутри самого режима и использовать их в своих целях, поскольку внутри режима всегда есть честолюбивые элементы, стремящиеся улучшить своё собственное положение. Это в особенности относится к случаям, когда во главе государства сильная личность или же перед высшим руководством стоит некоторая довольно серьёзная проблема (как, например, мятеж или же острый экономический кризис). В таком случае "проигравшие", которые в прежние времена находились у власти, могут призвать "силы стабильности" сплотиться вокруг них ради их прежних заслуг в качестве руководителей10. И наконец, самый грубый метод, когда "проигравшие" в целях завоевания власти могут обратиться за помощью к зарубежным государствам. Эта помощь может выражаться как в прямом вмешательстве иностранного государства, так и в финансовой, военной и политической поддержке. Хотя эта стратегия часто используется, в особенности африканскими странами, она может привести к подрыву внутренней поддержки "проигравших", если их станут рассматривать как политических авантюристов. Кроме того, у иностранного государства всегда есть свои собственные цели, могущие не соответствовать программе, которую "проигравшие" станут проводить в жизнь, вернувшись к власти, что приведет к возможному продолжению беспорядков и перевороту.

Исследования, посвященные образованию и происхождению исламских политических групп на Ближнем Востоке, в целом, исходят из первых двух вышеупомянутых теорий: реакция на относительное экономическое обнищание и возникновение маргинализованного класса или маргинализованной элиты. Обе эти теории могут нам помочь лучше понять возникновение "исламского братства" в Сирии и Египте, "Исламского фронта спасения" в Алжире, партии "Рефах партеси" в Турции, и т.д. Автор данной работы утверждает, что упомянутые теории обладают значительной ценностью в смысле объяснения дальнейшего развития политического ислама в Центральной Азии и в то же время следует учитывать то, как советская власть изменила некоторые основные элементы, послужившие причиной возникновения исламских радикалов на Ближнем Востоке.

В контексте Египта и Алжира, например, постулируется, что относительный экономический упадок или же его восприятие подготовили как семена, так и благодатную почву для радикальных политических движений в этих странах. В первом случае это было использовано такими теоретиками как Саййид Кутб для подтверждения мнения о том, что, будучи якобы мусульманами, египетские правители на самом деле были джахаллия, т.е. невежественными продуктами западного владычества и посему не могли править правоверными. Следуя тому, что можно назвать исламским вариантом теории зависимости, различные учёные утверждают, что умма могут найти удовлетворение – экономическое, политическое11, и прежде всего, религиозное и социальное – в государстве, основанном на шариате.

Почва для возникновения этих течений возникла при слиянии двух процессов. Во-первых, встретив непреодолимое сопротивление государства (включая вооруженные силы и правящие группировки, а также контролируемые государством средства массовой информации), исламисты поняли, что прямая конфронтация с государством была бы бесполезной. Вместо этого они начали – через посредство местных организаций, бесплатных столовых и т.д. – оказывать остро необходимые услуги, которые государство было не в силах оказывать или же оказывало очень коррумпированными и неэффективными способами. Каждый раз при проведении демократических или псевдодемократических выборов в них принимали участие исламские партии – даже такие, которые играли преимущественно общественную роль. Несмотря ни на что, Фронт исламского спасения в Алжире смог завоевать всенародную известность, победив на местных выборах и создав лучшие, чем прежде, правительства для населения данных городов12.

Второй процесс, являющийся общим для этих стран, но наиболее выраженный в Алжире, состоит в относительно сильном экономическом упадке, сопряженном с высокой рождаемостью, приведшей к высокой безработице среди молодёжи. Рождаемость и безработица во многих случаях все ещё остаются на уровне более 50%13. Однако эти цифры не отражают полной картины. Благоприятная почва была создана там только благодаря экономическим лишениям. Как и в Узбекистане, в Алжире и Турции, например, сильные светские государства создали за последние десятилетия сильную систему всеобщего образования. Эта система создала довольно высокий уровень обучения, а также вселила большие надежды в молодое поколение. Поэтому ошибочно представлять "рядовых" участников этих радикальных исламских движений как "невежественных крестьян", не соображающих, что они на самом деле поддерживают. В действительности, эти молодые мужчины (и, в меньшей степени, женщины) стремятся не только создать другой политико-религиозный порядок в государстве, но также и иной экономический порядок. В то время как взгляды сторонников в этом вопросе часто нечётки и несоизмеримы, все утверждают, что исламский экономический порядок без коррупции и личной алчности был бы более справедливым (хотя он основан на отношениях частной собственности)14.

Однако данный социально-экономический анализ не всегда даёт прямое объяснение причин возникновения и укрепления исламских политических групп, стремящихся ниспровергнуть установленный порядок. Реймонд Хиннебуш провел широкое исследование положения дел в Сирии, где вызов, брошенный режиму Асада "Исламским братством", был поддержан и до известной степени финансирован зажиточной суннитской буржуазией15. В данном случае попытки Асада предоставить экономические привилегии своим сторонникам, а также его стремление регулировать экономику Сирии и политика изоляционизма привели его к прямому столкновению с суннитскими средним и высшим классами, которые контролировали экономику. Эти суннитские группы, которые при нормальных условиях едва ли стали бы поддерживать фундаменталистские исламские группировки, решили, что "Мусульманское братство" является удобным знаменем для сплочения вокруг него противников Асада, многие из которых и без того считали секту "Алави", к которой принадлежат Асад и большинство его близких сторонников, еретической. Существует поразительное физическое свидетельство этому. В 1983 г., когда сирийские вооруженные силы бомбили город Хама, для того чтобы уничтожить "Мусульманское братство" (и во время бомбежек, очевидно, погибли тысячи людей), уничтоженный район не был трущобным пригородом, а центром торговой части г. Хама16. Ни одно из данных предположений не следует толковать так, чтобы ставить под сомнение тот факт, что организаторы и сторонники этих радикальных групп верят в свою цель, состоящую в установлении некого государства, основанного на шариате. На самом деле, такие верующие существуют в каждом исламском обществе.

Эти гипотезы, однако, дают нам возможные объяснения насчет того, когда и как эти верующие могут стать политической силой и каковы вероятные источники их поддержки. Кроме того, они дают нам сильные инструменты для использования в сравнительных исследованиях движений, направленных против режимов не только преимущественно в мусульманских странах, но и во всем спектре развивающихся государств. Наконец, эти теории позволяют нам полнее понять взаимосвязь между политическими, социологическими, экономическими и религиозными факторами. По этим причинам было бы своевременным и важным применить данные теории в отношении Центральной Азии и посмотреть, каковы будут результаты.

Реальности Центральной Азии

Развитие событий в Узбекистане, Таджикистане и южном Кыргызстане после получения независимости четко продемонстрировало, что политический ислам стал важной силой. В то же время, продолжаются жаркие дискуссии по многим коренным вопросам. Насколько могущественны исламские радикалы в данном регионе? Каковы внутренние и внешние источники, из которых они черпают свою поддержку? Поскольку ясно, что в Центральной Азии нет монолитного исламского движения, то каковы расхождения между существующими группами? И, наконец, каковы цели, которые эти группы надеются достичь? В Центральной Азии (и за её пределами, в особенности в России) ответы, которые дают на эти вопросы, в значительной мере подсказаны политическими целями тех, кто их даёт. Другими словами, посторонним наблюдателям может показаться, что политический ислам считают самой мощной силой те, кто наиболее настойчиво выступает за светское государство, президент Каримов, например17. В противоположность этому, в то время как некоторые исламские деятели явно склонны представлять свои движения как максимально привлекательные и сильные, многие другие – в особенности в Таджикистане – гораздо более осторожны. Кази Таджикистана Али Акбар Тураджонзода, например, часто повторял до гражданской войны, во время и после неё, что, если даже исламисты и хотели установить в Таджикистане строгое духовное правление, страна не была бы готова принять такое в течение по крайней мере пятидесяти лет18. Один из самых элементарных примеров проблемы дачи определения политическому исламу - это вопрос "ваххабитов". Хотя в Саудовской Аравии и существует "истинный" ваххабитский порядок (хотя даже и там существуют две ветви: ветвь, включающая в себя дом Сауда и более фундаменталистская ветвь, которая была причастна к вооружённому нападению в Мекке в ноябре 1979 г.)19, но это мало отразилось на употреблении данного термина в Центральной Азии. В официальных средствах массовой информации, а также и в просторечии "ваххаби" обозначает весь фундаменталистский ислам – или же ещё в более широком смысле – всё, что можно истолковать как политический ислам. Даже в русской прессе данный термин используется в том же значении. И всё же, несмотря на то, что они подвергаются репрессивным мерам, существуют последователи этой радикальной ветви ислама, верящие, что лишь непосредственные догматы Пророка представляют собой истинный ислам. Как документально зафиксировали Мердад Хагаеги и другие, эта группа часто находится в противоречиях с многими из тех, кого подобным же образом характеризовали как "ваххабитов", поскольку они давно сторонились политики и искали спасения, лично следуя "истинным путем". Из вышеупомянутого исследования Хагаеги, а также из источников в южном Кыргызстане становится ясно, что некоторые из этих ваххабитов бежали из узбекской части Ферганской долины и осели в городах Ош и Джалал-Абад, где создали свои собственные мечети и медресе (см. ниже)20. Другие, по-видимому, отправились в Афганистан, где некоторые из них воевали на стороне таджикской исламской оппозиции, но их число представляется небольшим. Интересно, что существуют некоторые косвенные доказательства того, что саудовские (и в меньшей степени пакистанские) проекты строительства и восстановления мечетей и медресе, а также подготовки духовенства, которые узбекское правительство не запрещает, хотя и зорко присматривает за ними, служат одним из самых эффективных каналов распространения ваххабитской философии саудовского толка, так как исполнители этих проектов нелегально распространяют записи проповедей духовенства на узбекском языке21.

В свете сравнительной основы, вкратце обрисованной выше, необходимо также рассматривать и другие события в этих странах, которые могут на первый взгляд показаться не имеющими никакого отношения к формированию и укреплению политического ислама в регионе. В особенности, нужно выяснить, каким образом советская и постсоветская власть в Узбекистане и Таджикистане повлияли на ранее существовавшие в этих странах расхождения регионального, этнического или экономического характера? Как процессы постсоветского национально-государственного строительства и экономические перемены повлияли на эти различия? И, наконец, как разные группы внутри этих государств реагировали на свой изменённый или же изменяющийся статус? Безусловно, ограниченность места не позволяет подробно остановиться на всех этих вопросах, каждый из которых заслуживает отдельного анализа. Важно, однако, нащупать некоторые предварительные ответы на эти вопросы и в особенности, какое отношение они могут иметь отношение к формированию и поддержке радикальных исламских групп. Кроме того, в данном контексте – как и в случае любого анализа, посвященного Центральной Азии – особо важное значение, как для ученых из СНГ, так и для западных исследователей имеет выход за рамки советского периода, поскольку их исследования зачастую страдают от нехватки точных, объективных данных и от политической ангажированности самих исследователей. В то время как эти проблемы продолжают беспокоить изучающих Центральную Азию, сейчас имеется истинная возможность для более крупного и углублённого анализа современных и исторических проблем.

Религиозные расколы в Таджикистане давно изучены и документально подтверждены, кроме того, существует фактическое единодушие насчёт их изначальной роли в развязывании и ходе гражданской войны22. Очевидным результатом советского правления стали крупные изменения в Таджикской ССР – включающие формирование "национальной идентичности". Но советская власть также использовала в своих интересах существовавшие расколы и превратности, появившиеся из-за проведенной ею же демаркации границ. В течение всего советского периода таджикская политика (а следовательно, и все другие стороны жизни) была подчинена группам из северной Ходжентской области (Ферганская долина). Целью этого симбиоза между московскими наместниками в Таджикистане и ходжентцами, руководившими республикой, было, как и повсюду, подавление любых форм политического ислама (в особенности в период вторжения в Афганистан) и пропаганда атеизма. В результате этих привилегированных отношений на протяжении десятилетий Северный Таджикистан получал львиную долю инвестиций, и к началу девяностых годов уровень жизни там был несравненно выше, чем в южных районах страны. Интересно, что во время данного исследования оказалось, что экономическое развитие и уровень жизни в Северном Таджикистане были значительно выше, чем в прилегающих частях Ферганской долины, принадлежащих Узбекистну и Кызгызстану23.

Когда советское правление прекратило свое существование, закончилась и роль Москвы в качестве палочки-выручалочки Ходжентской элиты. Начиная с периода горбачёвской политики гласности южные группировки стали все громче и воинственней заявлять о себе и открыто порицать ходжентское превосходство в Таджикистане. Всё это было обращено в нарочито "идеологическую" битву за будущее страны, что представило в ложном свете истинные причины конфликта. С одной стороны, сторонники установленного порядка (представители Ходжента и южной Кулябской области, которые увидели в союзе с Ходжентом шанс улучшить свое положение) гордо носили клеймо коммунистов. С другой стороны, "демократическо-исламская" оппозиция в основном представляла районы юга, стремившиеся исправить то, что они воспринимали как относительное лишение их привилегий24. В то время как явно существовали некоторые программные, идеологические разногласия между группировками, вылившиеся в кровавую гражданскую войну, кровавая бойня во время войны, а также готовность в ходе сегодняшнего мирного процесса вдруг отложить в сторону идеологические разногласия25 показывают, что идеология играла очень гибкую роль, по крайней мере, что касается руководителей движений26. К сожалению, определённые западные (и российские) аналитики ещё больше запутывают проблему, ошибочно видя в конфликте "клановую войну". Таким образом они сводят данный конфликт, который во многих отношениях абсолютно нов, к межплеменному столкновению, основанному на кровной мести27.

Хотя региональные разногласия в Узбекистане, как утверждают, так же сильны, как и в Таджикистане, они почему-то являются предметом гораздо менее внимательного изучения. Этому есть по крайней мере четыре причины. Первая состоит в том, что во время советского правления власть переходила от одного руководителя к другому и все они были выходцами из различных регионов (в то время как в Таджикистане у власти стояла одна единственная группа)28. Вторая заключается в том, что во время правления президента Каримова средства массовой информации и доступ к данным были под строгим контролем, что вызывало затаённое негодование в регионах. Третья причина в том, что Каримов укрепил свою политическую поддержку в Ташкенте и Самарканде, ему также удалось создать внутренний раскол в среде региональных элит путем продвижения членов менее значительных группировок, которые стали обязанными ему. И, наконец, из-за событий в Намангане, Таджикистане и Афганистане (и из-за собственных попыток Каримова направить ход публичного обсуждения по данному вопросу), проблема политического ислама настолько преобладала в повестке дня, что уделялось мало внимания возможным региональным корням конфликта, или же возможности того, что возникновение политического ислама в Ферганской долине внутренне связано с тем фактом, что признанные региональные элиты долины не допускались к власти.

Поскольку трудно найти достоверные свидетельства, автор данной работы установил посредством бесед с эмигрантами в Москве и других местах, что, возможно, существуют связи между представителями докаримовской элиты в Ферганской долине (в особенности в Намангане) и исламскими группировками, бывшими короткое время у власти в Намангане в 1992 г. и продолжающими, несмотря на суровую репрессию, сохранять существенное влияние в регионе. Хотя президент Каримов придавал большое значение предполагаемым связям "ваххабитов" Ферганской долины с исламскими группировками в Таджикистане и различными исламскими силами в Афганистане (где, как сообщают, проходили обучение многочисленные наманганцы), это не может полностью объяснить того влияния, которое эти группировки оказывали до того как началась гражданская война в Таджикистане. Кроме того, и, пожалуй, наперекор интуиции, сам Каримов подтолкнул умеренных мирских оппозиционеров к уходу против их воли в лагерь исламских группировок: так или иначе, узбекская власть, в особенности после покушения на президента Каримова, упорно обвиняла даже умеренных членов оппозиции в участии в том, что может быть названо "широкий ваххабитский заговор", и дело доходило до того, что власть выступила с обвинением Мухаммада Солиха, единственного кандидата от оппозиции, которому было позволено участвовать в президентских выборах, что тот нанимал будущих убийц и отправлял их на обучение в Чечню, Афганистан и т.д.29. Поскольку в республике нет условий для ведения на законном основании умеренной, светской оппозиционной деятельности, эти группировки стоят перед выбором: или оказаться на обочине, или организационно объединиться под исламским зонтиком, что очень напоминает ситуацию в Таджикистане. Там во время и после окончания гражданской войны оппозиция окрепла организационно и над ней возобладала Партия исламского возрождения.

Результатом вполне может стать то, что региональные элиты в узбекской части Ферганской долины, а также и другие светские оппозиционные группировки, отброшенные на обочину режимом Каримова, станут всё больше сотрудничать с исламскими группировками (в чём Каримов и другие уже их обвиняют) для того, чтобы добиваться своей цели захвата власти. Подобно тому как это было в Сирии, может случиться, что режим продержится в течение долгого времени, но конфликт обойдется дорого как с политической, так и с экономической точки зрения. Хотя автору настоящей работы кажется весьма невероятным, что исламские группировки играли какую-либо существенную роль в покушении на президента Каримова30, любое подтверждение этим обвинениям могло бы продемонстрировать эффективность новой коалиции между радикальными исламскими группировками, светскими лидерами оппозиции и, что, наверное, важнее всего, людьми из близкого окружения президента Каримова, без помощи которых покушение никогда не могло быть осуществлено. Опять-таки, если брать Сирию как предтечу, не следует удивляться, если это станет лишь первым из подобных многочисленных покушений на жизнь лидера.

Хотя главной темой данной работы являются Таджикистан и Узбекистан, стоит также поговорить и о положении в Южном Кыргызстане, поскольку события там могут иметь опасное влияние на остальную часть Ферганской долины. Радикальные мусульмане здесь имеют большую свободу действий, чем где-либо в Центральной Азии, включая, по иронии судьбы, и Таджикистан. Несмотря на сегодняшние усилия Кыргызских властей принять действенные меры против потенциально дестабилизирующих исламских сил – в особенности тех, которые могут дать Узбекистану предлог для ответных действий против Кыргызстана – побывавшие в регионе рассказывают, что несколько мечетей и медресе в Оше и Джалал-Абаде, которыми руководит духовенство, бежавшее из Намангана в начале 90-х годов, процветают31. Нежелание властей закрывать эти заведения может объясняться тем, что их почти исключительно посещают этнические узбеки, и кыргызское правительство избегает любого положения, которое может разжигать межэтническую напряженность в Южном Кыргызстане. В особенности после покушения на Каримова кыргызские власти могут оказаться в безвыходном положении, пытаясь, с одной стороны, умиротворить своё собственное узбекское меньшинство и, с другой, избежать гнева правительства Узбекистана из-за отсутствия решимости приструнить радикальных узбекских исламистов внутри Кыргызстана. В этом свете неудивительно, что кыргызские власти, как и другие члены СНГ, передали Узбекистану ряд задержанных лиц, которых узбеки обвиняют в причастности к "террористической акции"32.

Заключение

В данной ситуации центральноазиатские мусульмане ничем не отличаются от мусульман где-либо еще в мире. Каждая мусульманская община или группа имеет отличительные и уникальные характеристики, выделяющие её среди других мусульманских групп. Можно, например, говорить в определённом смысле о "марокканском исламе" или "малайзийском исламе", но это не означает, что Марокко и Малайзия не являются взаимодействующими частями исламского мира. Подобным же образом, различия между мусульманскими общинами не означают, что эти общины находятся за пределами "реального" исламского мира или даже изолированы от него"33.

Вышеприведённый анализ твердо указывает на то, что Узбекистан и Таджикистан, по мере того как они становятся всё более "нормальными" государствами с внушительным мусульманским большинством (и все больше расстаются с багажом советского периода), будут продолжать борьбу с исламскими радикалами, посвятившими себя установлению исламского государства. По мере ухудщения экономических условий, и в особенности по мере роста безработицы среди молодёжи, вероятно, что радикальные лидеры будут находить благодатную почву в той и другой республике и в Южном Кыргызстане. Более того, продолжение или обострение субэтнических и межрегиональных схваток за власть при том, что центральные власти в Узбекистане и Кыргызстане не допускают (или кажется, что не допускают) к власти региональные элиты из Ферганской долины, может иметь результатом "браки по расчету" между местными светскими и духовными лидерами. Несколько решающих испытаний мирного процесса в Таджикистане скоро покажут, насколько светское руководство готово поделиться властью и пойти на поражение на выборах от исламистских и иных группировок. Что, вероятно, еще более важно, решимость президента Рахмонова ограничить привилегии своим сторонникам из Куляба подвергнется испытанию, а результаты этого испытания могут вполне подсказать исламским силам дальнейшие планы действий. И наконец, что особенно важно, внешние силы - в особенности Россия и различные афганские группировки - станут играть важную роль в оказании влияния на риторику и потенциал исламистов.

Как свидетельствует вышеприведённая цитата, центральноазиатские мусульмане при всей своей уникальности не отличаются от мусульман других стран. Конечно же, советское наследие наложило особый отпечаток на развитие ислама в Центральной Азии. Но реакция на колониальное правление, деление на официальное и неофициальное духовенство или же "параллельный" ислам и борьба за сохранение исламской самобытности в эпоху сильного западного и светского влияния на все стороны жизни – это всё то общее, что разделяет мусульман, начиная с Индонезии, Марокко и кончая Нигерией. Уникальность Центральной Азии может заключаться в наследии её недвусмысленно атеистического советского прошлого, хотя строгая светская политика, которую отстаивали такие непохожие друг не друга руководители как Ататюрк в Турции и Насер в социалистическом Египте, говорит о том, что это вопрос степени уникальности. Кроме того, первоначальная светскость Центральной Азии была привнесёна "извне", т.е., из Москвы, в то время как вышеупомянутые руководители (которые, конечно же, восприняли западные идеи) несомненно были продуктом – и даже героями – своих собственных народов.

При проведении сравнительного исследования исламских движений, важно помнить, что не существует внутренней когерентности, присущей данным движениям: нет такого явления как единое "радикальное исламское движение". Самой, пожалуй, яркой иллюстрацией этого служит Афганистан, где даже муджахедов, которые с риском для жизни защищали исламский Афганистан от советского вторжения, ныне обвиняют еще более "чистые" члены движения "Талибан". В то же время пример Афганистана, где происходил конфликт между северными этническими таджиками и узбеками, с одной стороны, и южными пуштунами, сторонниками талибов, с другой стороны, должен также служить ясной иллюстрацией взаимодействия религиозных и регионально-этнических факторов, которые тоже столь важны в формировании поддержки исламских движений в Таджикистане, Узбекистане и южном Кыргызстане. Поэтому мы должны очень тщательно проводить различие, в особенности в контексте Центральной Азии, между различными движениями и их соответствующими мотивациями, целями и базами поддержки. Задача эта ещё больше усложняется тем, что официальная риторика – в особенности в Узбекистане – сваливает в одну кучу все исламские группировки, навешивает на всех ярлык "ваххабиты", невзирая на истинное содержание задач этих группировок. Иными словами, наша цель как политологов должна состоять в тщательном изучении этих группировок такими как они есть и без политических предрассудков. Если же не поступать таким образом, то это может привести к неверным выводам, грубым недооценкам или переоценкам силы этих движений и их влияния на местном и национальном уровне и исказить их действительные цели.

Каково же в конце концов будущее центральноазиатских радикальных исламских группировок? Очевидно, существуют многочисленные внешние и внутренние факторы, формирующие ту или иную ситуацию в то или иное время (как, например, покушение на президента Каримова), сведения, которые мы получаем с Ближнего Востока, могут служить нам важными ориентирами. Во-первых, растущие экономические проблемы в сочетании с такими проблемами, как высокая безработица среди молодёжи и высокая рождаемость, ухудшающееся медицинское обслуживание, рост преступности и коррупции создают благодатную почву для исламских группировок, стремящихся изменить социальный и политический порядок. Было бы большим упрощением, однако, предположить, что само по себе существование проблем означает, что эти движения восстанут или же бросят вызов светским властям. Многое здесь зависит от других многочисленных факторов, которые в настоящее время постоянно меняются во всём регионе. Эти факторы включают в себя: реакцию режима на исламские движения и на другие формы противодействия (см. ниже); внутренняя сплочённость исламских группировок, способность местных исламских группировок создавать мечети, медресе, столовые и т. д.; способность исламских группировок влиять на другие оппозиционные группы; и, в вэберовском смысле, способность движения выдвинуть харизматического лидера, который может создать первоначальное ядро основателей, а впоследствии и более широкий круг сторонников. Интересно отметить, что иностранная поддержка редко играет основательную роль в организации или поддержании деятельности этих группировок, хотя очернение внешними средствами массовой информации этих группировок на самом деле служит укреплению их сплоченности и целеустремленности.

Второе, что, по мнению автора данной работы, может повлиять на будущее исламских группировок Центральной Азии, это их взаимодействие с другими группировками, маргинализованными режимом, и ответ режима на появление целого ряда оппозиционных группировок, будь то исламские, светские, региональные или этнические. Вместе с первой проблемой (т.е., общая и местная социально-экономическая ситуация) данная комбинация наводит на мысль о несколько удивительном пути, по которому пойдёт радикальный ислам в Таджикистане и Узбекистане.

Во-первых, если в Таджикистане продолжится процесс, ведущий к большей открытости строя через открытые выборы34, это может привести к относительной маргинализации более радикальных исламских элементов в оппозиции, которые были на коне во время гражданской войны – когда режим Душанбе пытался лишить легитимности всю оппозицию. Эта тенденция станет ещё более выраженной, если экономическое положение начнёт улучшаться и в особенности в районах Южного Таджикистана, подвергшихся наибольшему опустошению во время гражданской войны (и которые еще до нее были уже бедными). И, наконец, в зависимости от степени, до которой режим желает расширить свою базу за пределами Куляба, если (как произошло недавно) режим и силы исламской оппозиции смогут найти общих врагов, таких как полковник Худобердыев и бывший премьер-министр Абдуллоджанов на севере Таджикистана, то и это может привести к размягчению оппозиции или даже расколу в оппозиции между "идеологами" и "прагматистами". Поэтому в целом, если не произойдёт крутого поворота в мирном процессе, таджикские исламисты могут превратиться в более умеренную силу, призванную способствовать светскому Таджикистану в среднесрочной перспективе и стремящуюся поделиться реальными благами со своими сторонниками на юге. В то время как это оказало бы благотворное влияние на общую стабильность и развитие, следует помнить, что такое развитие событий может привести к расколу в исламском движении и способствовать продолжению насилия по мере того как отколовшиеся группировки будут пытаться протолкнуть свои планы или же, как силы, поддерживающие Куляб, пытаться воспользоваться тем, что они считают слабыми местами внутри исламского движения.

Что касается Узбекистана, жёсткие попытки режима Каримова достичь полной стабильности, вероятно, вызовут сильную радикальную реакцию. На самом деле, фанатичные наманганские группировки, такие как "Адолат", уже продемонстрировали в начале 90-х годов, что они более радикальны, чем Партия исламского возрождения (ПИВ). Однако тот факт, что президент Каримов немедленно запретил формирование узбекской ПИВ, помешало оформиться какой-либо умеренной исламской оппозиции. По сути дела, в особенности после попытки покушения (см. выше), стремление выставить злодеями любую оппозицию, несмотря на её светскую ориентацию, только лишь за то, что она исламская, вполне может заставить перейти всю оппозицию в стан радикалов. Более того, непохоже, что в Узбекистане скоро наступит экономический прогресс, ясно видно, что процветание, обещанное режимом – пустые слова, в особенности в Ферганской долине, где коррупция, наркобизнес и незаконное применение силы приняли угрожающие размеры. Неясно, однако, смогут ли воспользоваться этими проблемами исламские группировки, которые не входят в официальную систему мечетей и медресе, или же в какой степени группировки, включённые в официальную систему мечетей и медресе, разделяют цели своих независимых радикальных братьев. Это станет важным вопросом дальнейшего исследования. Наконец, в зависимости от способности исламских лидеров избегать ареста и быть в контакте с другими настроенными против Каримова организациями на местном, региональном и национальном уровне, они смогут дать оппозиции чёткий сигнал и стать могущественной силой, несмотря на свою немногочисленность. Вероятность этого существенно возрастет, если им удастся вступить в коалицию со служащими в важнейших силовых министерствах. При этом силовые министерства могут стоять на непоколебимых светских позициях, но в министерствах могут быть кадры, которые, будучи светскими, сознают, что существует общее дело, перевешивающее поставленные на карту идеологические факторы. Узбекистан же, несмотря на (или же отчасти именно из-за) подавление всей оппозиции, может пережить дальнейшее укрепление политического ислама в своих границах. Вероятно, что этот процесс не будет заметен для внешнего мира из-за политики репрессий, проводимой режимом, но он вполне может привести иногда к впечатляющим и глубоко дестабилизирующим проявлениям насилия, направленным или непосредственно против режима – Каримова и его приближённых – или же против местных и региональных представителей этого режима, таких как хакимы, полицейские и чиновники Министерства внутренних дел.

Многое остается ненаписанным на зыбучих песках политического, экономического и духовного развития Центральной Азии. В данной работе, однако, проводится мысль, что многие ориентиры, которые могут понадобиться нам для отыскания аналитического и сравнительного пути сквозь эти пески, можно найти в опыте других мусульманских стран, в особенности ближневосточных. Эти другие страны, многие из которых были предметом глубоких исследований, посвященных развитию политического ислама в их границах, показывают, что радикальный ислам станет силой, с которой придётся считаться в Центральной Азии в течение жизни многих поколений. Сила, программы и источники поддержки этих движений будут, однако, определяться множеством факторов, одним из самых важных из них будет собственная реакция режима на эти группы и на другие силы оппозиции. С кем только не поведёшься в политике, говорит старая избитая фраза. Будучи исследователями центральноазиатской политики, мы лучше вооружим себя, если постараемся разобраться в этих "странных событиях", если мы станем привлекать большее число сравнительных методов и всё время четко отмечать и анализировать уникальные вещи в развитии политического ислама в Центральной Азии, и таким образом вносить свой вклад в сравнительное исследование исламских движений.


1. Например, басмаческое движение, часто рассматриваемое в качестве предтечи современного радикального ислама в регионе.
2. Муфтий Садик, например, получил образование в различных исламских университетах Ближнего Востока, где он, похоже, продолжил ранее пройденный традиционный курс обучения.  См. доклад Keith Martin. "Islamic Political Movements in Tajikistan and Uzbekistan," представленный на 5-й Конференции по Центральной Азии в г. Мадисоне, штат Висконсин, апрель 1993 с. 12-13.
3. Каримов совершенно открыто пытался подражать покойному турецкому президенту Тургуту Озалу, стремившемуся добиться того же равновесия. См., например, Martha Brill Olcott. "Central Asia's Catapult to Independence". Foreign Affairs, Vol. 71, No. 3, Summer 1992, p. 125.
4. См., например, Keith Martin, цитируемая работа.
5. На самом деле, несмотря на то что почти все согласны в вопросе об истоках гражданской войны, почти все продолжают говорить, что конфликт происходил между "прокоммунистическими" и "продемократическими исламскими" группировками, что только чревато увековечением мифа, существующего вокруг конфликта.
6. По собственным наблюдениям автора статьи в Ходженте, многие в этом районе испытывают сильное чувство гордости за набожность своих предков и сопротивление советскому секуляризму, в том числе путем участия в басмаческом движении. Интересно, что многие из этих людей сторонники сильного, консервативного ислама, но недвусмысленно выражают мнение, что религиозные проблемы должны быть четко отделены от политики.
7. См., например, Theda Skocpol "Bringing the State Back In,"  под редакцией P. Evans -- Bringing the State Back In (Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1985) или классическую работу Barrington Moor –Social Origins of Dictatorship and Democracy (Boston: Beacon Press. 1993).
8. Если это, например, ислам, то многие уже давно призывают – обычно для достижения конкретных целей – к объединению умма даже за пределами национальных границ. См. Sayyd Qutb, Milestones, Indianapolis, American Trust, 1990.
9. Общий анализ этого вопроса содержится в Metlin Heper and Raphael Israeli, eds. Islam and Politics in the Modern Middle East. London: Croom Helms, 1994. Хороший анализ положения дел в этом вопросе содержится в работе Sara Ben Nefissa-Paris. "Le mouvement associatif egyptien et l'Islam," Maghreb/Machrouk, No. 135, January-March 1992, pp. 19-36.
10. Два возможных примера из множества – это последние дни режима Мобуту в Заире и попытки дочери Сукарно, помимо других, стать преемником индонезийского президента Сухарто.
11. Sayyid Qutb, вышеуказанная работа.
12. См. Abderrahim Lamchichi, Islam et contestation au Maghreb. Paris: Editions L 'Harmattan, 1989.
13. Там же. Поскольку правительство регулярно занижает эти данные, трудно узнать точную цифру, но большинство аналитиков сходятся на том, что она превышает 50 % среди молодёжи.
14. См. первопроходческую работу о египетских исламистских активистах – Saad Eddin Ibrahim: "Arab Society: Social Science Perspectives" (Cairo: American University of Cairo Press, 1985), pp. 494-507.
15. Raymond Hinnebusch. "State and Civil Society in Syria". Middle East Journal, Vol. 47, No. 2, Spring 1993, pp. 243-257.
16. Когда в 1986 г. автор данной работы побывал на месте, высокие стены все ещё  отгораживали площадь размером примерно в 10 кварталов посреди Хамы.
17. См. отличную статью об употреблении слова "ваххаби" и реальности ваххабизма  в работе Mehrdad Haghayeghi Islam and Politics in Central Asia. New York: St. Martin Press, 1995.
18. В разгар гражданской войны цитировали слова кази: "Понадобится по крайней мере 50 лет, чтобы таджикский народ стал готовым к принятию исламского правления в Таджикистане". Keith Martin, op. cit., p. 23.
19. Нападавшие выбрали для себя название Ихван и ими руководил сын одного из первоначальных анти-Сауди ваххабитских руководителей восстания 1928-1930 г. Cм. Mehdi Mozaffari. Authority in Islam. Armonk, N.Y.: M.E. Sharpe, 1998, pp. 96-97.
20. См. Mehrdad Haghayeghi, op. cit., pp. 92-95. А также недавно проведенное исследование для Совета по иностранным делам, в котором говорится, что эти мечети и медресе привлекают большое число этнических узбеков-верующих по обе стороны границы.
21. Интервью с Мадамином Нарзикуловым. 1996, июль.
22. См., например, Shahrbanou Tadjbakhsh. "Causes and Consequences of the Civil War," Central Asia Monitor. No. 1. 1993, pp. 10-14.
23. См. Kozim Abdurahmonov. "The Socioeconomic Situation in Khujand,." ASIA-PLUS. Bulletin №10. December 1996.
24. Во всём этом также был "таджикский национальный" интерес, который многие члены оппозиции стремились выпячивать, тонко разыгрывая при этом этническую карту, поскольку на Севере очень велик процент этнических узбеков и смешанных семей.
25. Поскольку ограниченность места не позволяет проанализировать здесь роль внешних сил, как в гражданской войне, так и в ее прекращении, необходимо отметить, что Россия, Афганистан и Иран играли центральную роль в создании явно идеологической "надстройки" конфликта.
26. Как это было на Ближнем Востоке, интересно, что для рядовых членов исламских группировок, однажды воспитанных на фундаменталистском манифесте, может оказаться гораздо труднее, чем их руководителям, находить компромиссы со светскими руководителями. В Алжире, например, результатом этого оказались  глубокие расколы внутри Фронта исламского спасения и образование множества вооружённых группировок, полагающих, что руководству Фронта не хватает настойчивости (или же средств), чтобы вырвать власть у военных.
27. См. более обстоятельный анализ местных структур на уровне махалля и влияние на них советского правления в работе Сергея Полякова Islam and tradition in Rural Central Asia (London: M.E. Sharpe, 1992), pp. 56-58.
28. Глубокий анализ местных и региональных факторов, а также взаимодействия Москвы (лица славянского происхождения посылались приглядывать за узбекскими элитами) с местными руководителями содержится в работе Donald Carlisle. "Power and Politics in Soviet Uzbekistan: From Stalin to Gorbachev," в работе Willisam Fierman, ed., Soviet Central Asia – The Failed Transformation (Boulder, Co.: Westview Press, 1991), pp. 93-130. Нужно отметить, что Рашидов щедро одаривал свой родной край, что до сих пор вызывает чувство обиды в других регионах (это чувствуется в приватных беседах).
29. См. RFE/RL. April 15. 1999, где приводятся слова Каримова с обвинением внешних сил и внутренних боевиков (включая Мухаммада Солиха).
30. По замечаниям других исследователей (см. неопубликованную рукопись за март 1999 г. Абдуманноба Пулата и Николая Буткевича "Кто стоит за взрывами в Ташкенте?"),  если принять во внимание силу аппарата безопасности и систематические преследования всего, что отдаёт политическим исламом, начавшиеся в 1992 г., то представляется весьма невероятным, что ныне обвиняемые силы взорвали ряд бомб в столь многих различных местах. "Дворцовый переворот" или некий реализованный сценарий кажется более вероятным предположением, хотя и это не имеет твердого реального основания.
31. Mehrdad Haghayeghi, op. cit., p. 95 and Council on Foreign Relations research, 1997-1998.
32. Президент Каримов подтвердил, что Кыргызстан задержал подозреваемых в связи со взрывами (RFE/RL, March 16, 1999). Помимо этого, 30 этнических узбеков, арестованных примерно в то же самое время в Казахстане в связи с событиями в Ташкенте, как сообщается, имеют кыргызские паспорта (RFE/RL, March 17, 1999).
33. John Voll. "Central Asia as a Part of the Modern Islamic World," in Beatrice Manz, ed.: Central Asia in Historical Perspective. Boulder, Co.: Westview Press. 1994, p. 63.
34. Эти выборы будут иметь решающее значение не в смысле их результата, а скорее в смысле ведения самого процесса. Особый интерес будет представлять роль кази Тураджонзода, в лице которого (умеренные) исламские группировки имеют сильную, харизматическую фигуру, которой нет среди узбекских исламских группировок.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL