И С МЕСТ ОНИ НЕ СОЙДУТ?

Размышления о природе и характере различий между Востоком и Западом

(Продолжение. Начало см. в № 3(4) 1999 г.)

Юрий ПОДПОРЕНКО


Подпоренко Юрий Владимирович, окончил театроведческий факультет Ташкентского театрально-художественного института. Работал директором русского Театра юного зрителя, сотрудником Узгостелерадио, заместителем главного редактора журнала “Звезда Востока”. В последние годы был одним из организаторов газет “Деловой партнер  Узбекистана”, “Биржевая и оптовая торговля”. Автор десятков газетных и журнальных статей по вопросам культуры и экономики.


Совокупное пространство христианства - это огромный мир, включающий в себя устойчивые и многообразные формы повтора, устойчивого воспроизводства обрядовости, характера взаимоотношений между членами церкви, но это и воспроизводимые уже десятки поколений проявления напряженного диалога (как знака развития) между ведущими направлениями христианства: католицизмом, православием и протестантскими конфессиями.

Согласно современным научным представлениям, утвердившимся в физике и математике, существуют и взаимодействуют между собой два мира - мир устойчивый, “обратимый”, в котором будущее и прошлое предсказуемы, а законы неизменны, и мир развивающийся, необратимый, в котором “правят бал” случайность и неравновесность.

* * *

На “сереньких”, посредственных потомках гениев природа не “отдыхает”, как принято считать, а, думаю, совсем наоборот - берет свое, восстанавливает давший сбой механизм устойчивого воспроизводства, репродукции человека. Для обычного человека - относительно полноценной копии своих предков - аномальность гения и манит, дразнит, сулит открытие иных горизонтов, и страшит, пугает невозможностью возврата к состоянию “я - такой как все”. Гениальность - как и безумие - проявление бифуркации, разложения системы, форма рефлексии для “природы” и для человека, возможность взгляда на самое себя со стороны, - лишь имея в наличии отклонения, можно их исследовать и учитывать, очерчивать границы нормы и воспроизводить в этих границах.

Юродивые, карлики, шуты были включены в систему христианских ценностей как окно в неведомое, канал связи, и как персонифицированная форма рефлексии, нелестного и нельстивого взгляда на себя самое для сильных мира сего. Оппозиция, отталкивание от устойчивых бытующих взглядов - фарисеев, законников - есть важнейшее качество новозаветных текстов. Выражая напряженность, конфликтность мнений, Евангелия, тем самым, настаивают на изменении, движении, развитии. “...Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: “перейди отсюда туда”, и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас;” - вера есть энергия управления. Сначала - собой, а затем - и всем прочим. Но еще и взаимодействие сил действия и противодействия. В этом и многих других евангелических эпизодах заложено огромное провоцирующее начало. Иисус Христос как бы все время подначивает: ну же, пробуйте. Сильно-сильно поверьте - в себя, в свои силы, в скрытые резервы - и - сможете. Читатель Библии, Нового Завета смотрит в книгу и смотрится в нее как в зеркало, узнает о деяниях Христа и - внутренним зрением, подсознанием - примеряет все это на себя.

Прямой - глаза в глаза - взгляд Спасителя с позднейших икон родом из этой зеркальности. Икона - это надежнейшее, зарекомендовавшее себя в веках средство катализации процесса мышления, эффективный метод обучения человека саморефлексии.

* * *

Желаемое в христианстве желается столь сильно, что просто не может не быть действительным. Откровенная искусственность античного “Бога из машины” сознанием отвергается, но сам принцип возможности невозможного, беспрецедентного сохраняется и берется на последующее вооружение всей европейской культурой. История металлургии и, в целом, химии - самое яркое и последовательное претворение в жизнь этого принципа. Верь в себя, берись, пробуй, рискуй, делай то, что до тебя никто и никогда не делал, и... у тебя (может быть и не у тебя, а у твоего праправнука) получится то, чего никогда прежде нигде (в обозримом пространстве) не было. Скрипки Страдивари и Бином Ньютона, башня Эйфеля и пластмасса. Но... Скрипки делали и до Страдивари, а Ньютон изобрел не всю математику, а надстроил в ней то, что, не отвергая прежние, работающие закономерности, выявляло новые.

* * *

Христианство своим возникновением однозначно закрепило “права” изменяющихся элементов. В идее Троицы, думаю, символ “отца и сына” выражает идею повтора, копирования, материального воспроизводства, репродукции человека, трансляции жизни, а символ “святого духа” - идею изменчивости, трансформации, чуда, информационного толчка, который отныне возникает не только “сверху”, по инициативе Всевышнего, но и “снизу”, с участием человека.

* * *

С возникновением христианства две тысячи лет назад человек укрепляется в стремлении воспринимать и рисовать “картину мира” как “открытую систему” - уникальное, чудесное, единожды происшедшее не отвергается и не втискивается в канон, а подвергается сохранению и осмыслению в будущем.

* * *

Языческие боги конкретны, предметны, вещны, автономны.

Монотеизм иудеев разорвал (или, напротив, соединил) разомкнутость, автономность двух параллельных миров: богов и людей. Бог иудеев вошел в специальные отношения с родом людей, но остался непроявленным, неоформленным в конкретный образ, абстрактным. Иначе говоря, мир измышленный и мир реальный начали терять замкнутость на самое себя и пришли во взаимодействие. Точнее, обнаружились их взаимосвязь и взаимозависимость.

В иудаизме искусственность, сотворенность человека и всего сущего уже выступила как данность. Отношения Бога и человека в “Ветхом Завете” это, как правило, отношения владельца и вещи, господина и раба. На протяжении древних книг и веков несколько изменяются лишь масштабы Бога и человека и, так сказать, длина веревки. С фигурой Иисуса Христа человек смелеет и увеличивает свои амбиции до уравнивания и породнения с Богом.

В христианстве происходит своеобразный возврат к конкретности. Абстрактный и неведомый Бог посредством богочеловека Христа реализует идею преображения и превращения реального вещного существующего мира в мир делаемый по законам мира измышленного.

* * *

С освоением института отпущения грехов, разрешения состояний напряжения у системы человеческого общества резко возрастают возможности управления человеком (и самим собой, и другими), гибкой самонастройки.

При всем разнообразии конкретных форм “греха” он основан на инстинктах, на стихии, на том в человеке, что долго еще оставалось и остается вне субъективного регулирования и управления. Утончение интеллектуальной, душевной сферы, возрастание “умственной чувствительности” наталкивалось на “осуждение греха” как на “короткое замыкание”, равносильное выводу из строя системы человека. Отпущение греха, прощение позволило относительно быстро возвращать человека в устойчивое состояние комплексного интеллектуально-душевного гомеостаза, приручая его эмоциональную сферу. Так “большая система” - христианство - начала оказывать регуляторное воздействие на “маленькую систему” - человека.

К возможному “бессмертию души” христианство находит “регулирующее устройство” в форме института отпущения грехов, а ключи от него в двух руках: самого человека и его духовника. Такая система двойной “бухгалтерии” позволила резко повысить выживаемость, сохраняемость людей с тонкой, хрупкой, а значит и более чувствительной организацией, - астеников, психастеников, “пограничников” и т.д. “Настройка” человека, возможность освобождения его внутренней сферы от “короткозамыкающих” мыслей о смерти, делегирования этих мыслей Иисусу Христу и церкви в целом, - все это позволило и обусловило возросший интеллектуальный КПД европейского человека. Все открытия нового времени европейских мыслителей - суть побеги на древе иудео-антично-христианской формы мироустройства. При пристальном вглядывании эта схема, полностью или частично, обнаруживается в самых, на первый взгляд, неожиданных местах - в философии, физике, например.

* * *

Христианство насквозь чувственно-материально. В его основе - логика обыденной жизни, скрещенная с невероятным. Везде в текстах Нового Завета преобладает опора на органы чувств человека, его физические потребности. Накормить пятью хлебами многотысячную ораву (эхо позднеантичного “хлеба и зрелищ”). Пройти по морю аки по суху (то же самое, но с акцентом на зрелищности). Просунуть палец в отверстие от гвоздя в теле Иисуса. Увидеть пустой гроб-склеп. В этом контексте современная западноевропейская цивилизация - плоть от плоти и дух от духа христианская, полноправное и полноценное дитя своего родителя, вполне логичный итог развития.

* * *

Если в рамках античности рассматривать Древнюю Грецию и Рим как взаимодействующие между собой структуры, то можно констатировать следующие закономерности и приоритеты.

Древнегреческая цивилизация впервые в обозримой человеческой истории складывалась таким образом, что в ней возникли антропоморфные религия, искусства (лирическая поэзия, театр, скульптура) и спорт, которые, имитируя процессы неустойчивости и последующего развития в природе, катализировали аналогичные процессы в общественной жизни, в которой возникли беспрецедентно гуманистические для того времени взаимоотношения мягкого соперничества и выбора между людьми, известные как демократия. В совокупности эти факторы обусловили приоритет идеи значимости отдельного человека, личности. Структура древнегреческого общества оказалась чрезвычайно сложной, но рыхлой, поскольку в ней преобладали центростремительные тенденции. Попытка общественно-государственной консолидации вокруг личности Александра Македонского оказалась сколь мощной, столь и краткой, знаменующей собой распад всей системы.

В целом функционально Древняя Греция взяла на себя и исполнила роль исторически уникальной саморазвивающейся системы, все основные элементы которой были впоследствии положены в основу западноевропейской цивилизации новейшего времени.

Рим, развиваясь рядом и следом за древними греками, перенимая содержание и формы религии, искусств и общественного устройства, в силу этого испытывал гораздо меньшую потребность в генерировании новых идей, что позволило в большей степени сосредоточиться на эксплуатации найденного.

Более того. Если в греческой античности на всем протяжении ее истории преобладали “западные” горизонтальные партнерски-конкурирующие взаимоотношения как между людьми, так и их сообществами - полисами, гасившие стремление к консолидации, то в Риме, довольно быстро выдвинувшемся в качестве доминирующего над другими полиса, постепенно приобретают все большее значение вертикальные “восточные” иерархические взаимоотношения, усиливавшие отношения неравенства между людьми. “Все дороги ведут в Рим” - эта формула родилась как констатация пространственного оформления иерархической централизованной структуры.

В целом же Древняя Греция и Древний Рим могут рассматриваться как суперструктура, включавшая в себя греческий блок с преобладающими функциями развития и римский блок с доминирующими тенденциями сохранения, стягивания.

Возникшая вслед за эпохой античности суперструктура Запад - Восток в основных чертах воспроизводит ту же дифференциацию на системы с преобладанием неустойчивых, динамических, бифуркационных, развивающих и устойчивых, статических, аттрактивных, самосохраняющих тенденций.

III.

Ислам возник на 6-7 веков позже христианства и учитывал его. И не только учитывал, но и впускал частично в себя, приспосабливал то, что приспосабливалось. И с гениальной прозорливостью отверг то, что не подходило. И этим отвергнутым оказалась сама - внутренняя, невидимая - суть христианства: невероятно высокий, запредельный уровень притязаний человека, его амбиция на породненность с Богом, нацеленность на творение, создание мира. Ислам признал в Иисусе Христе пророка, поставив его в этом качестве в один ряд с библейскими ветхозаветными праотцами, но твердо и решительно отверг его родственные отношения с Создателем. Почему?

* * *

Из трех ведущих мировых религий - буддизма, христианства, ислама, имеющих в основании харизматическую личность, только в христианстве на этот счет нет безусловного и неоспоримого спокойствия. Ни Будда, ни Мухаммад не вмешивались столь активно в мироустройство, а если и втягивались в беспрецедентное, то не по своей воле. При этом факт существования в истории человечества реальных людей по имени Будда и Мухаммад никем не оспаривается. Христос же, активный именно в творении беспрецедентного, того, чего не может быть по законам этого мира, в конце концов, сам исчезает, возносится, не оставляя на Земле тела как самого неоспоримого знака своего бытия. Недоказанность существования Христа выступает в роли постоянного раздражителя, источника неустойчивости, инициирующего дополнительное усилие личности, своей верой достраивающей информационную целостность. В фигуре и истории Христа - аллегорически выражена идея саморазвития, возникновения неравновесной структуры. Но именно эту идею и отверг возникший спустя несколько столетий ислам.

Не только в исламе, но и в других восточных системах устройства общества приоритет сохранили собирательные центростремительные тенденции, выносящие колебательность, неустойчивость, конфликтность за рамки сообщества, кооперации (этнос, семья, производственный коллектив и т.д.). Поэтому в их основе сохранился древнейший принцип строения биологического организма с его жесткими, однозначными и, таким образом, экономными связями между органами, но и резкой отграниченностью от среды.

* * *

В мусульманстве изначально учтена опора христианства на колебательность, изменчивость психики человека, на использование компенсаторных, замещающих механизмов коррекции с помощью саморегуляции (взаимоотношение человека с Богом напрямую, с помощью иконы особенно - глаза в глаза), исповеди, покаяния. И в мусульманстве колебательность, неустойчивость, напряженность максимально изъяты из обращения. Здесь для потенциально колебательных, неустойчивых состояний людей избирается альтернативный вариант - передоверия, делегирования принятия решений, перекладывания его на Бога, Аллаха. Подтверждением тому служат особенности строения мусульманского искусства. Хотя в Коране и не говорится о буквальном запрете на изображение человека и в средние века получила распространение сюжетная книжная миниатюра, предпочтение и массовое распространение получила орнаменталистика на основе растительных мотивов и геометрических элементов. Изображать же Пророка Мухаммада и других высших иерархов ислама запрещено, что может быть расценено как составная часть общего отказа от антропоморфности в искусстве.

В строе восточной поэзии над процессом, как правило, преобладает результат - поэт часто рекомендует, советует, предостерегает, то есть учит жить, обобщая наблюдения, людской опыт, но сам не подставляется, не раскрывает сокровенности, винтим своей души. В музыке не существует аналога ладовой внутренней биполярности (мажор-минор, главная и побочная темы) европейской сонатной формы, но зато в системе макомата отмечается огромное разнообразие мелодических и ритмических рисунков. Интервалы между звуками не равномерны, а значит и звукоряд темперирован не равномерно и, таким образом, не унифицирован, а более сложен, уникален. И на Востоке, и на Западе отношение к уникальному, редкому в искусстве - это отношение к высокоценному. Но... западное сознание нацелено на новое, неизведанное, неизвестное - художник, творец нечто такое стремится создать, а зритель, слушатель, читатель - узнать, воспринять. На протяжении нового и новейшего времени в европейском искусстве взаимодействуют две тенденции: как точнее отразить, выразить “естественный” реальный мир и как заметнее, оригинальнее исказить мир, выразить доселе невыраженное или невыразимое, ворваться в мир искусства со своим субъективным “я”. Согласно устойчивым философско-эстетическим концепциям искусство на Западе - бесполезно, внеутилитарно, даже противостоит утилитарности, функциональности, прагматизму. Иное - на Востоке. Поэзия и - шире - литература назидательны, дидактичны, то есть функциональны, полезны. Здесь преобладают не отражение (а значит и сходство) и соперничество, а отличие (реальность, окружающая среда уныла, враждебна или нейтральна, равнодушна к человеку, а искусство активно, установочно) и сотрудничество. Здесь музыкой лечат (Ибн Сино), литературой учат жизни, орнаментальность арабской вязи высокоценна и священна, прикосновение к артисту-канатоходцу беременной женщины весьма полезно для ее будущего ребенка и так далее. Поэтому здесь все искусство не только не бесполезно, а сверхценно, встроено в систему жизни как функционально необходимое, полезное.

* * *

Род драмы на мусульманском Востоке так и не развился. Для этого не было соответствующих религиозно-установочных предпосылок. Точнее, установки ислама исключали основанную на напряженности драму из обихода духовной жизни. Драма - это, так или иначе, поддержание и вскрытие противоречий, выявление позиций сторон, взаимодействующих в конфликте, обнажение тайны. А это в принципе не согласуется с идеей сокрытия тайны, - идеей, пронизывающей буквально все стороны бытия на мусульманском Востоке. Наиболее очевидное и непротиворечивое объяснение этого приоритета идеи таинственности, отъединенности - в жестких условиях среды обитания в период зарождения ислама, не позволяющих человеку расслабиться, довериться обстоятельствам до тех пор, пока он не создаст вокруг себя (и таким образом отъединится от среды) хотя бы минимальный круг комфорта. Долгая ссора, конфликт-соперничество “a la” турнир за самку древнегреческих козлов в условиях пустыни чрезмерно затратны, избыточны, экологически не выгодны. Поэтому конфликт здесь разнесен “по краям”: или он мгновенно краткосрочен, кровав, беспощаден, однозначен по разрешению и итогу, или конфликт избегается, вытесняется из сфер жизни и искусства.

* * *

Человек ищущий на Западе проникается вопросом “Как это устроено?” И... ломает, режет, разбирает, анализирует, конфликтует, строит концепции и потом меняет их, создает фундаментальную науку, лишь часть которой подписывает прикладные исследования. Человек ищущий на Востоке проникается вопросом “Как это приспособить?” И... приспосабливает все, что можно приспособить с пользой для себя, наблюдает, примечает, ищет и находит такие способы взаимодействия с природой и человеком, которые направлены на поддержание и сохранение того, что уже создано до него - Богом, выдающимися людьми прошлых эпох.

* * *

Ислам, рождаясь, словно угадал, прозрел по отдельным признакам, колебательную, подвижную, проникающую, увлекающуюся, миросозидающую сущность христианства. И, елико возможно, если не изъял, то решительно ограничил в своем устройстве эти и близкие им тенденции. Меняющаяся (привычно и комфортно для европейца!) жизнь здесь, на исламском Востоке, дотошно и максимально широко алгоритмирована - для каждой возможной ситуации предусмотрено типовое решение. Мусульманин - и шире человек Востока - не “изобретает велосипед”, а стандартизирует ситуацию, пользуется цепочками готовых решений, проверенных на практике поколениями предков. Если Запад - изобретатель компьютера, то Восток - его умелый и сноровистый пользователь.

* * *

Принципы кодирования, компактизации информации плоть от плоти - восточные. Арабские цифры уже только кодируют, шифруют число, тогда как Римские - это еще только слепок, буквальное отражение количества (палочек). Арабское письмо часто опускает подразумеваемое. Открытый Аль-Хорезми принцип алгоритма опускает доказательства, логические последовательности математических действий и оставляет только “правило”, то есть лишенную видимой логики (логика свернута, сжата!) операционную систему. Именно этим же принципом сжатия проникнут и Коран. Здесь человека не убеждают, не агитируют поверить в чудеса, творимые Богом, а заодно и в собственные еще не познанные потенциальные возможности, а требуют полного доверия Богу, доверия, исключающего колебания и сомнения, доверия, концентрирующего энергию решительности и цельности. Не важно каким образом устроен человек как неведомый конденсатор неведомой энергии. Важно, что создан способ делать и поддерживать, сохранять человека таким конденсатором, аккумулятором. И это не только фигуральное выражение. В быту, в житейских проявлениях восточному человеку предписано уклоняться от контактов, чреватых неуправляемым взаимодействием как соперничества, так и сотрудничества. Типичнейший пример - регламентация мимики, особенно движений глазами. Повсеместно на Востоке не приняты прямые взгляды “глаза в глаза”, этому же - сокрытию от чужого, случайного взгляда - служили паранджа (чачван), фата невесты, ичкари (женская половина дома, недоступная для посторонних мужчин) и т.д.

* * *

С помощью и благодаря исламу человек научивается выживать в экстремальных условиях, вырывать у природы и себя, и пространство для себя, окружает себя алгоритмическими поведенческими стереотипами. В условиях многодневного перехода по безводной пустыне под палящим солнцем (таковы место и время возникновения ислама) нарушение всего лишь одного из длинной цепочки правил грозило гибелью. Создание оазиса и поддержание его также невозможны без неукоснительного соблюдения правил. Среда обитания на родине ислама способствовала регламентации человеческой жизни высоким уровнем однообразия, устойчивой повторяемостью и суровостью природных циклов. Общественное устройство на Востоке, как правило, копирует организменный принцип функциональной экономичности. Правитель - голова, отец народа. От него исходят и почести, и кары.

* * *

Многоженство в исламе, разрешающем иметь до четырех жен, это успешная попытка создания рукотворной, искусственной избыточности потомства. На Западе многовековой рост народонаселения - это слагаемое ряда факторов: стартовая естественная комфортность среды обитания, христианская ценность любой зачатой человеческой жизни, результат научно-технических усилий по сокращению детской смертности и продлению продолжительности жизни. На протяжении веков ареал европейцев расширялся за счет искусственной комфортизации первоначально естественно комфортной среды обитания. В культуре ислама факторы человека и среды изначально противоположны. Естественная среда не комфортна. Но чрезвычайно усилен и противопоставлен среде человеческий фактор. Человек алгоритмированный, организованный, эффективно управляющий собой по унифицированным правилам получает преимущества в том, что стабильно, устойчиво создает и поддерживает вокруг себя оазис, воспроизводит свою жизнь и приращивает достаток. Дополнительные жены и таким образом увеличенное потомство - это не что иное, как рукотворная, искусственная избыточность, узаконенное, то есть включенное в систему правил, увеличение семейного организма. Для европейцев это понять и принять очень трудно. Европейская моногамная семья отражает многоликую бифуркационность, парность-конфликтность - отношения мужа и жены включают и уровень соперничества (равноправие), и уровень сотрудничества (различные функции полов и социальные функции). Восточно-мусульманская полигамная семья - это своеобразная “человеководческая ферма”, селекционная площадка, социально-биологический полигон, где человек, сильный своей самоуправляемостью, приспособленностью, адаптированностью к различным условиям среды, спонтанно экспериментирует в области отбора и выведения себе подобных.

* * *

Если сопоставить системы врачевания, то на Западе приоритетной стала нацеленность на части системы “человеческое тело” - отдельные органы, возможность решительного воздействия на них извне - химиотерапевтически, хирургически, вплоть до трансплантации. На Востоке “человеческое тело” - это цельный работающий организм (механизм) имеющий систему коррекции, которая позволяет восстанавливать равновесие, используя потенции саморегуляции. Западная медицина стремится вглубь и вмешивается в деятельность организма решительно, грубо, пренебрегая мелочами, побочными эффектами ради главного. При этом способ действий сопрягается с принципом действий, - практика строится на основе непротиворечивой, подтверждаемой экспериментально теории. Восточная медицина основана в большей мере на житейской мудрости: для того чтобы пользоваться чем-либо, совсем не обязательно знать принцип действия. А это позволяет управлять, нажимая на “кнопки”, сложными и непознанными процессами. Западная медицина пронизана идеей напряжения. Она ждет, а иногда и провоцирует кризис (кульминацию) в развитии болезни. Она режет, отсекает часть ради сохранения остающегося основного. Она борется с болезнью как с врагом, захватившим территорию тела заболевшего человека. Восточная медицина как бы противоконфликтна. Она исходит из того, что болезнь - это прежде всего забота организма, которому надо помочь, привести его в более активное, мобилизующее, отражающее состояние исторжения болезни из себя, отъединения от болезни.

Западная медицина более основывается на всевозможных замерах физических параметров человеческого тела, львиную долю которых передоверяет бесстрастной технике. И ввиду этого тяготеет к научно-производственной сфере. Восточная медицина все сведения о состоянии здоровья человека получает по особым информационным каналам, восприятию и дешифровке которых врачеватель учится, перенимая навыки у мастера, на протяжении десятилетий и далеко не каждый достигает цели. Поэтому медицина на Востоке - это искусство.

* * *

На Западе, в эллинско-христианской цивилизации получил развитие, как мы уже отмечали, турнирный, конкурентный принцип взаимоотношений, основу которого составляет избыточность, в природе более присущую мужскому началу. В восточно-мусульманской парадигме в результате целенаправленной выработки и реализации иных поведенческих стереотипов, норм права и особенно морали, которая здесь жесткостью более тяготеет к праву, было достигнуто гораздо более экономное использование мужского начала. Внутри рода, клана, племени решительный перевес над соперничеством мужчин получил принцип иерархической соподчиненности. При возрастании объемов сообщества, вплоть до государства, сохраняется принцип иерархической структуры, когда правитель - ”голова” - стягивает на себя все рычаги управления.

* * *

Мышление западного человека рефлексивное, посфактумное, вдогонку конфликту. Оно направлено против течения времени внутри организованных систем, оно анализирует, разбирает, разрушает, действует по аналогии, копирует конфликт с его вскрывающим, обнажающим действием, и по аналогии восстанавливает мысленно то, что было до события, до конфликта, забегает в прошлое, стремится ошибки прошлого исправить в будущем. Мышление восточное - программное, позитивное. Оно направлено вдоль течения времени, необходимого для приращивания, синтеза, строительства организма или иной организованной системы.

* * *

Ислам, аллегорически, - это самая ранняя форма постмодернизма, концептуализма, где концепт вбирает в себя важнейшие содержательные моменты сохранения и предшествующего развития бытия, жизни, но работает с ними как с блоками, вводя суровые запреты на разборку некоторых из них, совершенствуя свои навыки в пользовании ими.

* * *

Западный человек открыт вовне. Он сложился как экспансионер, вступающий в схватку со все более дальними соседями по планете, побеждающий их и затем сотрудничающий с ними. Принцип “из мрака к свету, через борьбу к победе” мифологизирован как тотальный и универсальный. Он пронизывает все сферы бытия европейского человека. Западный человек побеждал всех, кто вступал с ним в схватку. И тем самым инициировал “нестандартность отклика” ислама, победившего сей универсальный принцип конфликтности тем, что, ислам, признав его, отгородился, отъединился от него, обтек его.

* * *

Для сознания западного человека комфортна новизна - физические и интеллектуальные путешествия, открытие мира, в искусстве: загадки детективов и приключений, извивы и непредсказуемость сюжета. “Охотники мы все до новизны” справедливо заметил Пушкин, правда, по несколько иному случаю. Изменение существующего для западного человека желанно, оно позволяет ему проявить себя, свою позицию, испытать себя в экстремальной, пограничной ситуации. Сознание восточного человека страшится, избегает перемен, которые грозят ему утратой достигнутого. В искусстве восточный человек стремится вновь испытать то, что однажды уже доставило ему удовольствие, он тяготеет к сохранению, повтору, который его вовсе не раздражает, а, напротив, успокаивает и подтверждает его самодостаточность. В восточной традиции время перемен - это плохое время, жить в такое время можно пожелать только врагу.

* * *

Западная демократия - это более или менее регулярное подглядывание совокупного человека, общества, за собой в зеркало и профилактическая коррекция. На Востоке же преобладает опора на естество, на природу, которая сама решает: кому жить, крепнуть и развиваться, а кому - нет. А если ты уже пребываешь в числе живых и здоровых, то бессмысленно и непрактично застревать мыслью на меже между жизнью и смертью, главное теперь - управление жизнью - прежде всего своей, а удастся - так и чужой. Восточно-мусульманское мышление - искусственно-утилитарное, при этом ограниченное сферами человеческой досягаемости и человеческой полезности. Человек здесь приоритетен как телесно-духовная неделимая целостность.

* * *

Ислам сделал максимум для того, чтобы переход от жизни к смерти был предельно коротким, чтобы человеческое сознание не застревало, не зацикливалось на этой границе между бытием и небытием. Гибель в бою для правоверного солдата - гарантия загробной жизни и попадания в рай. Сама жизнь оказалась затканной густым кружевом всевозможных установлений и регламентов шариата настолько, что ситуаций выбора, неустойчивости, сомнений, - практически не осталось. Выбор свой в пользу ислама делали далекие предки нынешних мусульман. Последующие поколения, пребывая в лоне этой религии, испытывали ее огромное воздействие, которое освобождало их от ситуаций непонятного, требующего нестандартных решений, поддерживало и целенаправляло их на выстраивание своей жизни по известным моделям и образцам. Чрезвычайно знаменательно, что образцами для подражания для поколений мусульман стали жизни и судьбы основателя религии и пророков, - жизни обычных людей, обычных в том, что рождены они были отцом и матерью, жили, движимые естественными человеческими стремлениями и добивались своих целей, в том числе и потому, что цели ставили вполне реальные. Реализмом и трезвостью ислам как бы, то есть относительно, противостоит христианству, его иррациональной породненности с Богом, с метафизикой. Поклоняясь черному камню Каабы, каждый мусульманин поклоняется тайне неделимого целого, не разбивает его, не стремится проникнуть вовнутрь, дабы не нарушить и не разрушить целостность, но подпитывается энергией, которая исходит от нее.

* * *

Европейское творчество как синтез беспрецедентного основано, замешано на анализе, разложении, разделении. Европейский театр - и театр вообще - невозможен без конфликта противостоящих друг другу сил. В результате длительного взаимодействия этих сил проявляется или модель мироустройства (Эдип-царь, Гамлет), или характер, тип, или оригинальная последовательность событий. В химии и основанном на ней производстве огонь - конфликт, разогрев одних веществ - основа (из глубины веков идущий опыт) для получения других веществ, соединений с новыми свойствами. В древней христианской живописи житие - это разложение жизни святого на основные эпизоды, раскадровка. Живописная техника импрессионизма, пуантилизма основана на разложении сложных, смешанных тонов на простые, положенных рядом друг с другом с целью их взаимодействия. В модернистском искусстве разложение образа, его деформация художником выступает как способ выявления сущности, проникновения вовнутрь. История европейского искусства это и довольно регулярная и последовательная смена “правил игры” - канонов создания произведений, модных течений, способов отражения действительности. Восток в сравнении с этими проявлениями Запада заметно медленнее, каноничнее и консервативнее.

* * *

Восток не очень-то стремится проникнуть в “зону творения”, познать как, зачем, почему создана на Земле та или иная тварь, что в этой твари (живой, созданной помимо человека, или рукотворном изделии) есть форма, а что содержание. Познанная, объясненная форма предмета, отмотивированное его содержание обозначают разрушение неделимого, исчезновение могущества и притягательности тайны. Обязательно тайны целого. Именно поэтому Восток больше сохраняет мироздание, чем развивает его. А если развивает, то делает это, используя не суррогатные человеческие средства, а испытанные средства природы. Человек Востока чутко слушает природу в себе, ту природу, что стягивает все необходимое в организм. Совсем не случайно ведущим символом на мусульманском Востоке стало не тратящее себя, изливающее созидательный и испепеляющий свет Солнце, а таинственная и экономно затемненная до Полумесяца Луна. В поэзии Восток бережно сохраняет (и использует!) однажды найденные и доведенные до совершенства формы, охватывающие все - от мелких канонов стихосложения до столь крупной формы, что она вбирает в себя все творчество поэта, стремившегося создать, например, “пятерицу” - “джентльменский набор” произведений, отличающий его как подлинного мастера. На Востоке искусство более “искусственно”, чем на Западе. Здесь творчество поэта ценится не за то, что у него “вышло”, “случилось” как бы невзначай (Пушкин проговорился: “Ай да, Пушкин, ай да сукин сын!”, а в другой раз - вот что, мол, Татьяна выкинула - замуж вышла), а за то, что он умеет делать, каков он мастер гарантированно упаковывать стихию чувств и мыслей в прокрустово ложе канонов, традиций, норм, правил.

* * *

Восточная музыка сложнее западной в области звукоряда и ритмики. Западная, Европейская музыка вот уже несколько веков довольствуется равномерно темперированным звукорядом, согласованным с законами акустики, - частотными характеристиками полутонов, резонансом тоник. Западный человек все это хорошо, удобно слышит и довольствуется этим. Даже бунт в ХХ веке Шёнберга затронул лишь тональную иерархию звуков, но не покусился на “хорошо темперированный” звукоряд. Европейский канон музыкального материала, “сырья” из двенадцати звуков (семи нот) прост, но и универсален и тотален. Все богатство и разнообразие европейской музыки, все музыкальные инструменты - все одинаково шифруется и дешифруется, настраивается и сохраняет строй. А строй основан на физике. Восточная музыка основана не столько на физике, сколько на человеке. Она - тоньше физики-акустики, она обращается к (пока?) не дешифрованной сфере человеческой души. В изустном - из уст в уста - способе (без посредников в виде универсальной нотописи или настроечных камертонов) сохранения и передачи музыки - более простой, но и более надежный способ копирования изначально сложного, специфически человеческого, того, что при ином способе консервации неминуемо утратит свои уникальные свойства.

* * *

История европейской культуры процессуальна. Это процесс регулярного отталкивания от самого себя. Одновременно и использование старой, обжитой формы, и отлет от нее, рефлексивные прыжки в сторону. Сервантес обобщил, скопировал ходячий сюжет современных ему рыцарских романов и встал в романе “Дон Кихот” в позицию иронической рефлексии к этому сюжету. Сюжеты “Дон Жуана”, “Ромео и Джульетты”, “Фауста” и других творений в истории европейской культуры многократно копируются и используются, таким образом, как “типовое решение”, тест для выявления современных отклонений, особенностей воспроизводящегося во времени конфликта. Эти и другие классические сюжеты оказываются востребованными тогда, когда новые тенденции уже почувствованы, но еще недостаточно осмыслены художниками-современниками. В исполнительском музыкальном искусстве, в живописи, в современном концептуализме участие прежних форм в создании новых наиболее очевидно. Новое возникает на плечах старого, прессуя, сжимая его до концепта. Реактивность отталкивания от “вчера” к “завтра” пронизывает все сферы европейской культуры, интенсифицируя самые разные процессы, скорость протекания которых оказывается доступной человеку.

* * *

В восточной мусульманской культуре история - как бы и не процесс, настолько высок авторитет соответствия идеалу, который - в прошлом. Информация о каком-либо событии, ее достоверность поверяются в хадисах ссылками на конкретных людей - носителей информации, имена которых из поколения в поколение складывались в длинные цепочки, подтверждающие верность изустно передаваемых сведений. Доверие к человеку - превыше всего, его доброе имя - порукой достоверности излагаемого факта. Гуманизм европейского искусства в человекоподобии, когда люди “смотрятся” в театр, в живопись, в скульптуру. Гуманизм азиатского мусульманского искусства в человекоохране, в человекосбережении, в исключении каких-либо форм осмысленного копирования человека человеком - недопущения суррогатной деятельности человека в сфере, принадлежащей исключительно Всемогущему. Мусульманское искусство не “про”,а “для” человека. Рефлексия здесь (если можно употребить это сугубо европейское понятие для обозначения интеллектуальной реакции человека на событие) служит контролю, как своего рода ОТК, и отвечает за соответствие копии оригиналу, то есть канону в поэзии, музыкальном, изобразительном искусствах. Однажды достигнутое и признанное как наиболее совершенное, полезно влияющее на человека, его самочувствие, подлежит сохранению и воспроизводству в дальнейшем. Человек на мусульманском Востоке тоже копирует природу, подражает ей, но здесь он избег натуралистичности и не стремится к формоподобию. Отбирается и сохраняется лишь то, что, взаимодействуя с человеком, способствует поддержанию его внутреннего баланса, равновесия, гомеостаза. Здесь торжествует принцип дополнительности.

* * *

В христианстве человек живет будущим, которое надо заслужить, а иногда (в православии) и выстрадать. То есть пройти через кризис, кульминацию, пик напряжения, внутреннюю борьбу, организовать работу души, преодоление соблазнов. Все это - знаки и приметы движения, стремления к изменению и самого человека, и способов работы над собой, которые тоже могут стареть, штамповаться, терять свежесть и эффективность.

* * *

Мусульманин живет более настоящим, поскольку будущее ему гарантировано. Его задача - не бороться с самим собой, а неукоснительно соблюдать правила, которыми заткано практически все пространство возможных жизненных ситуаций, к каждой из которых, в свою очередь, подобрана отмычка соответствующего и проверенного временем поведения (поведения, а не деятельности).

* * *

Ислам обращен к мужчинам решительным образом более чем к женщинам. Ислам - религия мужчин. В этом, думаю, наиболее явственно проявилось энергосберегающее, экологическое начало ислама. Последовательность, решительность, категоричность, определенность, действенность, ответственность, все это прививается, придается мужчине, воспитывается в нем, то есть создается искусственно, так как изначально, биологически в мужчине, более чем в женщине, представлено колебательное, рыскающее, неустойчиво-поисковое начало. Именно это начало и заковывается в гранит берегов из частых и обязательных молитв, строгого соблюдения постов, других временных и постоянных ограничений.

* * *

Пространственно ислам организован по центростремительному принципу - все мусульмане во время молитвы обращены к центру круга, к Мекке, к священному камню Каабы, что выражает отъединенную, замкнутую на самое себя, организменную структуру мусульманства.

* * *

Небесная ориентация присуща и христианству, и мусульманству. Но - такая любопытная деталь. Христианские храмы, их купола, более стрелоподобны, они как бы протыкают небо, олицетворяя движение, изменение. Купола же мусульманских мечетей более шаровидны, они как бы только прикасаются к небу своей круглой тайной. Правда, минареты ассоциируются с мужским началом, фаллосом, который, по образному замечанию Симоны де Бовуар, не что иное как “мост в будущее”.

* * *

В православии молятся, обратившись к видимому, а не подразумеваемому храму. Поклонная гора - это самая высокая гора на самых дальних подступах дороги к храму, с которой уже виден купол колокольни. Вот и по сути: центростремительность в православии - локальна, в исламе - всеобща, тотальна.

* * *

Христианин, осеняя себя крестным знамением, наносит на свое тело пространственную координатную точку, останавливает себя в потоке времени. Без точки отсчета, остановки, зафиксированного начала невозможно идентифицировать движение, изменение как таковое. Крестясь, христианин останавливается на мгновение, метит себя как микроцентр мироздания, осуществляет коррекцию себя, рефлектирует относительно себя, свершившего нечто.

* * *

Мусульманин, завершая молитву, подставляет ладони под силу земного притяжения, ловит ими энергию гравитации, сохранения и омывает этой энергией вечности лицо. Он стремится быть неизменным в потоке вечного повторения.

* * *

Цензура - явление совершенно организменное, то есть, по сути, восточное. Западный подход делает акцент на самой информации, на движении к ее достоверности, уточнении ее, способности вызывать интерес. Он опирается на принцип конкурентности, сопоставимости информации, когда человек имеет возможность свободы выбора для формирования своего мнения, точки зрения, своего подхода. Обилие информационных каналов - это тоже проявление избыточности, которая и в этой сфере комфортна для европейского сознания. Возможность сопоставления различных сведений об одном и том же событии, человеке, явлении обусловливает движение к достижению максимальной точности, достоверности информации. В результате событие, человек, явление приобретает как бы стереоскопическую, панорамную обрисовку. Западный подход к информации более экстравертен, центробежен, направлен вовне, от центра, от организма, он тяготеет к отъединению воспринимающего информацию человека от самого события, инициирует объективную позицию. Западный подход к информации ассоциируется более с теми органами чувств человека, которые обращены вовне и продублированы (избыточность!) - я имею в виду зрение и слух, когда пространственная разнесенность, расстояние между глазами и ушами способствуют более точному представлению о видимом или слышимом объекте. То есть речь идет о том, что человек получает информацию о мире, о других людях, существующих безотносительно его самого, индифферентных. Иное дело - Восток.

Здесь акценты в чем-то противоположны. Здесь при оценке информации превалируют не уровни ее достоверности, а степень ее полезности для воспринимающего человека, характер воздействия. При этом информация, обеспечивающая спокойствие, приоритетна по сравнению с информацией, вызывающей возбуждение. Утилитарность получает приоритет над объективностью. “Хорошие новости” решительно преобладают над просто новостями и вытесняют их. То есть и в сфере духа, бытования психики, интеллекта проявляется “оазисное” отношение к среде, которая не принимается как данность (природная данность во многих регионах Азии столь сурова, что не пригодна для комфортного житья), а формируется человеком для человека же. Для Востока более характерна и многоуровневость каналов информации, разнообразие заслонок, иерархичность в доступе к информационным потокам. Чем выше положение человека, чем интенсивнее его включение в общественно-государственную структуру взаимозависимостей, тем выше его уровень подключенности к каналам достоверной информации. Высокий уровень доступа к информации уравновешивается функциональной иерархической закабаленностью. Или - наоборот. Интравертная, обращенная вовнутрь человека направленность (искусственная дозируемость) информации на Востоке среди органов чувств ассоциируется более со вкусом (то, что попало на язык, уже воздействует на организм, вступает в реакцию, - поэтому и ставится задача предварительного цензурного отъединения, недопущения контакта между информацией и ее потенциальным потребителем).

Поэтому Запад не должен обольщаться “демократизацией” общественной жизни на современном Востоке. Принятые законы и даже конституции, гарантирующие свободу слова и недопустимость цензуры - это, как правило, всего лишь декорация, парадная гостевая комната, в которой регулярно прибираются, стирают пыль с вечно новой мебели, но не живут.

* * *

Если сопоставить мораль и право на Востоке и Западе, то тоже можно обнаружить любопытные особенности, также подтверждающие приоритет либо изменчивости, либо постоянства.

На Западе преобладает тенденция эволюции от жестко-правовых способов взаимодействия общества и человека к мягко-моральным.

На протяжении всей европейской истории возрастает роль, удельный вес морали и повышаются гибкость и вариативность воздействий общества на человека. При этом мораль общества, основанного на автономности, суверенности индивида, предоставляет человеку право и одновременно обязывает самого принимать решения, осуществлять выбор по огромнейшему спектру позиций.

Так, системы правосудия в некоторых западных странах все шире практикуют отпуска заключенным и различные нетрадиционные формы наказания. Все это продиктовано стремлением обращаться к личности человека, различать его бренное тело и дух, стимулировать способность человека самому управлять своими действиями.

И напротив, в странах Востока отчетлива тенденция сохранения крутых мер в правосудии именно в телесной сфере - лишение жизни, клеймение тела, отсечение руки и т.д. Тем самым подтверждается декларируемый здесь принцип цельности, неделимости человека. А мораль на Востоке своей жесткостью более тяготеет к праву.

* * *

Размышляя о Востоке и Западе в контексте современных концептуальных представлений о сущем, различающих мир существующий и мир возникающий, которые взаимодействуют между собой, можно также развести соответствующие приоритеты. Восток в большей мере олицетворяет собой мир существующий, в физико-математических категориях мир обратимый, в котором прошлое и будущее предсказуемы и, с заменой знака, обратимы, а категорией времени можно пренебречь.

Восток в прошлом ищет и находит проявления совершенства, состоявшегося идеала. Он в равной степени обожествляет и Александра Македонского, и Тамерлана как людей, “достигших высшей власти”. И в будущем, как правило “великом”, Восток жаждет совершенства, симметричного пикам человеческих достижений в прошлом.

Запад более тяготеет к миру возникающему, творящемуся. Западный человек задолго до того, как он осмыслил это обстоятельство, включился в качестве природного элемента как соучастник в процесс творения, в процесс усложнения самоорганизующихся структур.

Поэтому и в прошлом Запад отыскивает предпосылки современности, реальные знаки и проявления причинно-следственного процесса, подтверждающие эволюцию мира от простого к сложному. Македонский и Тамерлан для Запада в равной мере тираны, на тот или иной период приостановившие ход спонтанного напряженного развития.

Сильный человек по-европейски - это устройство, быстро находящее оптимальные и уникальные решения в постоянно меняющемся мире. Сильный человек по-азиатски - это устройство, удерживающее в неизменном подчинении другие элементы системы как части неизменного мира.

* * *

Учет интуитивно предполагаемых, но далеко не всегда осознаваемых корневых, фундаментальных различий, лежащих в основе мифологем Запад и Восток, а также маркируемых ими явлений, мог бы обусловить гораздо большую ожидаемость партнерских реакций при контактах и взаимодействиях представителей западного и восточного типов культур.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL