РЕЛИГИОЗНАЯ ВОЙНА НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ:
ВЗГЛЯД ИЗ ГРУЗИИ

Ивлиан Хаиндрава

“Дагестанский конфликт может привести к отделению всего Северного Кавказа от России”, - с таким предсказанием выступил в американской газете “Уолл-стрит Джорнел” известный американский эксперт по истории и политике России Ричард Пайпс. Будь этот конфликт где-нибудь за тридевять земель, в Грузии сокрушенно поцокали бы языком, и, скорее всего, переключились бы на собственные многочисленные проблемы. Дело, однако, в том, что конфликт сей бушует в непосредственной близости – по ту сторону Кавказского хребта, и способен привести к многомерным геополитическим изменениям в обширном регионе. Инцидент в Земо Омало (9 августа два российских боевых самолета вторглись в воздушное пространство Грузии и сбросили кассетные пластиковые мины замедленного действия на высокогорное село – прим.авт.) продемонстрировал, что у Грузии вряд ли будет возможность сохранить за собой достаточно комфортную роль стороннего наблюдателя. Следовательно, необходимо разобраться в сути происходящего, сделать правильный прогноз и предпринять соответствующие меры.

Говорить об этнической пестроте Северного Кавказа представляется излишним. Как, впрочем, и о политической хрупкости отдельных субъектов Российской Федерации - Карачаево-Черкесии, Кабардино-Балкарии и собственно Дагестана. Взаимоотношения черкесов с карачаевцами вошли в фазу прямого противостояния; ингуши и осетины- не могут решить свой территориальный спор; по мере распространения в регионе одного из радикальных направлений ислама – вахаббизма, неизбежно будет нарастать напряженность в среде мусульман Кавказа. Неизбежно потому, что борьба за лидерство в исламском мире между суннитской Турцией, шиитским и все еще фундаменталистским Ираном, и тайно или явно поддерживающей вахаббизм Саудовской Аравией проявляется и на Северном Кавказе. Кроме этого, есть еще и чисто прагматический финансово-политический интерес, связанный с эксплуатацией природных ресурсов, имеющихся в шельфе Каспийского моря и Центральноазиатском регионе. Турция стремится реализовать проекты нефтепровода Баку-Джейхан и транскаспийского газопровода из Туркменистана и стать непосредственным поставщиком энергоносителей на европейский рынок, дабы приобрести дополнительный вес в глазах своих западных партнеров. Целью Ирана является занять место Турции в проектах транспортировки нефти и газа и таким путем ускорить процесс нормализации отношений с Западной Европой, а затем и с Соединенными Штатами. Что касается Саудовской Аравии, то ей совсем не нужен новый конкурент на нефтяном рынке; исходя из реалий, она предпочла бы иметь вместо конкурента – управляемого младшего партнера, и для достижения своих целей готова использовать религиозные факторы.

В результате формирования на Северном Кавказе сначала чеченской, а теперь еще и дагестанской зоны устойчивой нестабильности Россия фактически уже оказалась вне игры в проектах транспортировки энергоносителей. По словам советника президента Азербайджана по внешнеполитическим вопросам Вафа Гулу-заде, длительная дестабилизация на Северном Кавказе создала ситуацию, при которой о России как о возможном участнике транспортировки большой нефти даже говорить нельзя. Западные эксперты легко усматривают в этом заявлении основной подтекст: Азербайджану отныне нет надобности находить искусственные предлоги для отказа от сотрудничества с Россией в вопросе транспортировки нефти. Желания сотрудничать с этой страной у Азербайджана никогда и не было, ввиду проармянской позиции России в карабахском конфликте. Азербайджан лишь потому принимал участие в т.н. “северном маршруте”, что таковы были предложенные Западом правила игры.

На этом фоне увеличиваются шансы Турции и, соответственно, Грузии. Один конкурент фактически уже устранен. Однако Иран не собирается складывать оружие. После прихода к власти президента Хатами Иран активно и небезуспешно приступил к поиску контакта с Европой. Визит Хатами в несколько европейских государств был результативным и, ввиду того, что европейцы всегда были не столь непримиримы по отношению к фундаменталистскому режиму Ирана, как американцы, у Ирана появляются определенные перспективы. Главное, что все прекрасно понимают – транспортировка нефти и газа через Иран, будь то из Центральной Азии или из Азербайджана, во всех отношениях выгоднее, чем через Грузию и Турцию. Во всех – кроме политического. Недавние беспорядки в Иране, когда студенты выступили с требованием либеральных преобразований, а дело закончилось успешной контратакой фундаменталистов, продемонстрировали, что Иран пока не может восприниматься Западом надежным экономическим и, тем более, политическим партнером. Впрочем, категории “никогда” и “всегда” лишены реального смысла в политике. Если нестабильность сместится с Северного Кавказа на Южный, то иранский маршрут окажется чуть ли не безальтернативным. И трудно предсказать, какие тогда интересы возьмут верх – политические или финансово-экономические.

На первый взгляд может показаться, что у Саудовской Аравии меньше шансов добиться успеха в разворачивающихся политических играх в регионе, нежели у Турции и Ирана, непосредственно граничащих с Кавказом. Рычаги, имеющиеся в ее распоряжении, лежат, скорее, в сфере идеологии и финансов, но тут она, пожалуй, превосходит своих конкурентов. Распространение вахаббизма в Центральной Азии и на Северном Кавказе как раз и является тем самым идеологическим рычагом, которым Саудовская Аравия успешно пользуется. Добавьте сюда ее по сути неограниченные финансовые возможности, и станет ясно, что эта страна серьезнейшим образом участвует в политических играх вокруг нефти. Знаменательно, что вскоре после начала боевых действий в Дагестане министр иностранных дел России Игорь Иванов в довольно жесткой форме призвал исламские государства воздержаться от поддержки повстанцев на Северном Кавказе. По словам Иванова, подобные попытки будут расценены как вмешательство во внутренние дела России, со всеми вытекающими отсюда последствиями. То, что данное предостережение имеет под собой реальную почву, стало ясным, когда другой представитель российского внешнеполитического ведомства заявил, что дагестанские моджахеды получают помощь в десятки миллионов долларов именно из исламских государств. Кстати, в ноябре прошлого года российская “Парламентская газета” сообщала о том, что известный полевой командир, иорданец по происхождению – Хаттаб, проводит боевую подготовку добровольцев из Афганистана, Ирана, Таджикистана и других стран на базах, расположенных в Чечне.

Теперь о том, что касается возможности экспорта дестабилизации с Северного Кавказа на Южный. “Замороженные” конфликты в Карабахе, Абхазии и Цхинвальском регионе, наличие еще нескольких потенциально взрывоопасных очагов наводят на мысль о том, что подобная опасность пока еще существует. Кроме того, есть опасность распространения “ползучей” исламской революции. Армения в этом смысле исключается. Хотя, если учесть ее тесные взаимоотношения с Ираном, нельзя исключать того, что в рамках своих возможностей Армения может способствовать данному процессу. Особенно если она увидит в этом благоприятные для себя политические или экономические перспективы. Грузия также не подходит для транзита исламской революции, хотя и находится в гораздо более сложном положении, нежели Армения. Эта сложность заключается в том, что, во-первых, Грузия непосредственно граничит с северокавказскими республиками и, во-вторых, часть граждан Грузии составляют мусульмане, что и создает потенциальную возможность для распространения вахаббизма. В деревнях кистинцев (одно из вайнахских племен, компактно проживающее в Ахметском районе Грузии – прим.авт.) это направление ислама уже получило распространение. Продолжение конфликта на Северном Кавказе (будь то широкомасштабные боевые действия или партизанская война) усилит чувство исламской солидарности и приведет к радикализации религии. Следует учесть, что война на Северном Кавказе все явственнее приобретает религиозный характер, а в ходе войны радикализация – явление обычное.

Однако, в конечном счете, Грузия также не может выполнить роль южнокавказского плацдарма для расширения ареала исламского фундаментализма. Остается Азербайджан. Здесь сразу же необходимо подчеркнуть, что как нынешние его власти, так и подавляющее большинство политической оппозиции, никогда даже не пытались разыграть исламскую карту. Последовательный курс на строительство ориентированного на Запад светского государства указывает на широкий общественный консенсус в этом важнейшем вопросе. Но даже в Турции, являющей собой пример для Азербайджана, лишь посредством неоднократного вмешательства армии в политику удалось предотвратить приход к власти исламистов. В Азербайджане пару лет тому назад запретили и осудили исламистскую партию, обвиненную в сотрудничестве с иранскими спецслужбами. Однако маловероятно, чтобы после этого Иран (или иное государство) отказался бы от попыток расширить свое влияние в Азербайджане. По признанию официального Баку, борьба с запрещенным конституцией религиозным миссионерством идет достаточно успешно. Серьезную проблему представляют лишь ваххабиты, готовящие молодежь к защите “идеалов ислама”. Практика свидетельствует, что чем больше нерешенных проблем, тем больше недовольства светскими властями, тем более благодатна почва для распространения фундаментализма. Несмотря на значительные природные богатства, Азербайджан стоит перед лицом отнюдь не менее острых внутриполитических проблем, чем Грузия.

Следует учесть и то, что на севере Азербайджана, на границе с Дагестаном, компактно проживают дагестанцы (преимущественно – лезгины). В связи с этим, лидер ведущей оппозиционной партии Азербайджана “Мусават” - Иса Гамбар не исключил возможность усиления сепаратистских настроений среди этой группы населения.

Впрочем, было бы наивно искать суть конфликта в Дагестане лишь в конкуренции вокруг эксплуатации полезных ископаемых. Но и приравнивать эту проблему к чеченской – тоже не следует. В случае Чечни основным мотивом войны была борьба за независимость. Другое дело – насколько оказался чеченский народ внутренне готовым к независимости. Послевоенный период (пусть и весьма непродолжительный) наводит на мысль, что подобной готовности не было. Страна не может существовать независимо, если ее “экономика” основана на торговле людьми, наркотиками и оружием. Кроме того, отрезанная от внешнего мира Чечня не в состоянии долго протянуть в изоляции. Поэтому-то она предстала в качестве реаниматора идеи Конфедерации горских народов Кавказа, воевала с грузинами в Абхазии с целью обеспечения себе выхода к Черному морю, а затем стала навязываться Грузии в побратимы, чтобы через нее открыть себе доступ к внешнему миру. В отличие от Чечни, идея национальной независимости в Дагестане не могла стать превалирующей хотя бы потому, что с точки зрения этнического состава Дагестан представляет собой чуть ли не уникальный конгломерат, где собраны несколько десятков народностей, говорящих на разных языках. Но когда в условиях этнической пестроты определенные группы завоевывают себе привилегированные позиции во властных структурах, а сама власть целиком и полностью коррумпирована, когда безработных в республике чуть ли не больше, чем работающих, легче сыграть на социальной проблематике, акцентировать внимание на этническом неравенстве, внести в конфликт религиозные мотивы. То, что сегодня происходит в Дагестане, в значительной мере является конфликтом между имущими и неимущими, между тамошней официальной светской и неофициальной исламской властями. Термины “официальная” и “неофициальная” здесь применены условно, ибо с точки зрения легитимности позиции их в равной степени сомнительны. Истина заключается в том, что недовольство в отношении режима начиная с 1990 года нарастало с каждым днем и рано или поздно непременно должно было привести к взрыву. Внешние факторы лишь ускорили взрыв. Взрыв, который все четче приобретает контуры исламской революции.

Сегодня российские СМИ сообщают о том, что тысячи дагестанцев записываются в добровольцы для защиты своей страны от агрессоров-чеченцев. Так оно и есть. Многие действительно воспринимают происходящее как агрессию чеченцев и их союзников против Дагестана. Но нельзя забывать о том, что многие в Дагестане для того берут в руки оружие, чтобы свергнуть ненавистный этнократический режим. Кого из них больше – защитников Дагестана от чеченцев, или защитников Дагестана от существующего режима – судить трудно. Можно лишь прогнозировать, что перспективы России в этой войне далеко не благоприятны, и это тем явственнее проявится, чем больше времени пройдет; с другой стороны – собственно Дагестану тоже особенно не улыбается будущее. Сегодня все чаще говорят о вероятной “афганизации” или “ливанизации” Дагестана. Ко всему этому добавляются религиозное противостояние внутри республики и столкновение интересов зарубежных стран, что является предпосылкой сохранения внутренней смуты и развития продолжительного гражданского конфликта.

Все, в том числе и русские эксперты, признают, что у России не было и нет продуманной кавказской политики. “Военные действия в Дагестане могут перекинуться на другие районы Кавказа”, - считает российский политолог Эмиль Паин, объясняя это вероятностью межэтнических столкновений, постепенным отчуждением населения республики от власти, а собственно Дагестана - от Российской Федерации.

Так, каково же будущее Северного Кавказа? 10 августа дагестанский верховный религиозный совет (шура) провозгласил независимость Дагестана. Один из чеченских лидеров и командующих боевыми отрядами моджахедов Шамиль Басаев призвал чеченцев и дагестанцев к единству и пообещал им изгнать Россию из региона. Президент Ингушетии Руслан Аушев ранее легализовал многоженство в своей республике и тем самым встал на путь шариата. Карачаево-Черкесия находится на грани гражданской войны и распада. Все идет к тому, что вслед за Чечней на Северном Кавказе возникнут несколько небольших квазигосударств, реально не способных существовать самостоятельно. Чечня попытается взять на себя роль лидера, или, если угодно, объединителя, но не сможет навести порядок в регионе хотя бы потому, что не смогла этого сделать у себя. Это значит, что от Черного до Каспийского моря протянется полоса нестабильности, которая еще более отдалит Россию от Южного Кавказа. В крайне тяжелом положении окажется преимущественно христианская Осетия, которой предстоит выяснение отношений с ингушами. Ослабление позиций России в регионе вынудит осетин обратить свои взоры в сторону Грузии (подобные признаки уже проявились). Это будет означать для Грузии решение одной проблемы и возникновение других.

С другой стороны, с потерей Северного Кавказа в России могут усиливаться дезинтеграционные процессы. И без того обессилевшая Россия надорвется от дорогостоящей и бесперспективной войны в Дагестане.

В то же самое время финал инцидента в Земо Омало (Россия официально принесла извинения за нарушение воздушного пространства Грузии и бомбардировку грузинского села и пообещала компенсировать нанесенный ущерб) и намерение чеченцев освободить нескольких грузинских заложников без всяких предварительных условий (по разным данным, в заложниках у чеченцев находятся от 15 до 30 граждан Грузии продемонстрировали вполне логическую заинтересованность обеих сторон в поддержании с Грузией по меньшей мере коллегиальных отношений. Отсюда и задача-минимум для Грузии на данном этапе: 1. Не допустить проникновения на грузинскую территорию отрядов чеченцев и дагестанцев, 2. Исключить использование расположенных на грузинской территории российских военных баз в конфликте на Северном Кавказе.

Пока же официальный Тбилиси ограничивается лишь общими фразами. “Грузия желает, чтобы кровопролитие на земле Дагестана завершилось как можно быстрее, и восстановился мир в этой северокавказской республике и на всем Северном Кавказе в рамках единой России”, - заявил президент Грузии Эдуард Шеварднадзе в традиционном радиоинтервью 23 августа. "В политике по отношению в Кавказу нельзя оперировать двойными стандартами, что уже привело к разрушительным последствиям", - заявил Шеварднадзе. Кроется ли за этой уклончивой фразеологией конкретная политическая концепция Грузии в отношении Северного Кавказа?


Ивлиан Хаиндрава, председатель Республиканской партии Грузии.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL