“Русские в Центральной Азии” - больной вопрос? Насколько и для кого? (на примере ситуации в Киргизской Республике).

Наталья Космарская

Порожденная распадом Советского Союза так называемая проблема соотечественников (в самом широком смысле это вопрос о судьбах миллионов русских и русскоязычных жителей бывшего СССР, отделенных от своих исконных этнических ареалов границами новых независимых государств) с самого начала приобрела в России обостренно-эмоциональную политизированную окраску. Это вполне естественно, коль скоро речь идет о самих политиках. Группы и движения, идеология которых исходит из примата прав этноса (в данном случае русских) над правами отдельной личности, активно пытались и еще будут пытаться, учитывая приближающиеся парламентские выборы 1999 г., собрать избирателей под знамена защиты страдающих братьев по крови.

Не удивляет и то, что аналогичная тональность в обсуждении проблемы “соотечественников” и, в частности, такой важной ее составной части, как вынужденные миграции русских и русскоязычных на историческую Родину, была принята на вооружение и средствами массовой информации. Действительно, почти все они являются рупором тех или иных политических партий и движений и, если говорить о миграциях и положении русскоязычных меньшинств, то именно на эти темы политики высказываются в массовой печати весьма охотно.

О преимущественно политическом подходе прессы к миграции и положению мигрантов красноречиво свидетельствуют, например, результаты контент-анализа ряда российских центральных и региональных изданий, предпринятого английской исследовательницей Х. Пилкингтон. По ее мнению, “начиная с 1991 г. проблема вынужденной миграции и притока беженцев находила свое отражение в российской прессе как преимущественно политическая, а не социальная, экономическая, правовая или гуманитарная....из всех 325 проанализированных нами материалов 1994 г. 85% составляли статьи, в которых речь шла о том, как и почему ситуация в той или иной республике становилась стимулом к миграции”1. Я слежу за публикациями последних лет, в частности, в “Независимой газете”, уделяющей неизменно большое внимание русским в новом зарубежье, и могу констатировать, что отмеченная тенденция сохранилась. На фоне существенного спада в масштабах этнических миграций после 1995 г, – спада, наиболее заметного для Центральной Азии, главного поставщика вынужденных переселенцев в Россию, особенно неуместными выглядят нагнетаемые журналистами миграционные страсти2. Обращает на себя внимание материал о работе международной научной конференции “Современные этнополитические процессы и миграционная ситуация в Центральной Азии” (Алма-Ата, ноябрь 1997 г.), где “периодически возникавший вопрос о том, обратим ли процесс миграции из региона, тонул в мрачных комментариях”3. По мнению автора обзора, наиболее емким был следующий ответ на этот вопрос: “Миграция успела набрать такой кумулятивный эффект, что остановить ее невозможно - она будет "катиться" все дальше”.

По моему мнению, эта и ей подобные пессимистические журналистские интерпретации не в малой степени стали отражением соответствующей тональности научных высказываний. Последнее обстоятельство действительно удивляет и на первый взгляд трудно поддается объяснению. В чем же проявляется чрезмерная эмоциональность и политизированность академических научных разработок, призванных, по определению, смотреть на проблему, - сколь политически “чувствительной” бы она ни была - с минимумом эмоций при максимуме объективности?

Во-первых, это нередкое использование учеными формулировок, страдающих явными передержками и более подходящих для политических митингов, нежели для научной дискуссии. Особенно это характерно для выступлений ученых в прессе, когда предполагаемая широта аудитории, видимо, стимулирует стремление к пропаганде и агитации. Читая, к примеру, вполне деловую и информационно насыщенную статью проф. Н. Бугая о создании в системе Министерства национальной политики департамента этнических проблем русского народа, натыкаешься на такую фразу: “Сегодня, в условиях непрекращающегося экстремизма (выделено мной — Н.К.), русские вынуждены покидать республики и переселяться в РФ. В стране появилось большое количество беженцев и вынужденных переселенцев из числа русских....”4. Не 1993 год ли у нас на дворе?

Другой яркий пример - большая статья о проблемах русскоязычных в ближнем зарубежье, написанная коллективом авторов из Центра региональной политики развития образования и Института стран СНГ. Практическая часть статьи, где предлагается развернутая программа конкретной помощи русскоязычным “диаспорам”, резко контрастирует с взвинченным тоном вводной “политической” части: “соотечественники” характеризуются там как “самая униженная и бесправная, самая гонимая часть населения на территории СНГ”, где “каждая из русских диаспор находится в состоянии локальной войны, которую она вынуждена вести за свое выживание”5.

Во-вторых, это преимущественный интерес к миграциям (повторюсь – несмотря на их очевидный спад), к различным факторам, провоцирующим выталкивание и в целом к дезинтеграционным процессам в русскоязычных сообществах. Между тем для создания более целостной и сбалансированной картины необходимо, на мой взгляд, обратить внимание и на ту категорию русскоязычных, которая до сих пор практически остается в тени - это не будущие или потенциальные мигранты, а тот, пусть не везде значительный, слой людей, которые твердо решили остаться и, следовательно, каким-то доступным им образом интегрироваться в складывающийся на этноцентристской основе социум.

В-третьих, это недоучет все более дающей о себе знать дифференциации во времени и пространстве важнейших параметров изучаемых процессов. Те же факторы этнической дискриминации, в наличии которых, собственно, никто не сомневается, разнятся по своей силе и проявлениям от страны к стране, причудливо переплетаясь с экономическими факторами выталкивания и по-разному воздействуя к тому же на различные группы русскоязычных. Особо хочу подчеркнуть страновую специфику в приложении к Центральной Азии. В массовом сознании и среди пишущих на тему “соотечественников” этот регион воспринимается обычно как что-то единое и монолитное. Между тем постепенно нарастает дифференциация Центральноазиатских государств - они, хотя и начинали синхронно (парад суверенитетов, введение государственных языков и пр.), в дальнейшем стали развиваться по все более разбегающимся сценариям. Эти различия, вместе с историческими особенностями колонизации той или иной территории, и становятся определяющими для судеб русскоязычных. На мой взгляд, специфика положения последних в каждой из пяти стран региона уже настолько заметна, что понятие “русские Центральной Азии” имеет меньше прав на существование, чем, скажем, “русские в странах Балтии”.

Наконец, отмечу момент организационного плана: на многочисленных научных семинарах и конференциях, посвященных положению русскоязычных в Центральной Азии, почетное место ведущих экспертов и “знатоков” ситуации занимают нередко не ученые, а лидеры местных русскоязычных организаций, мнение которых о ситуации в стране и проблемах русскоязычного населения зачастую считается решающим, своего рода истиной в последней инстанции. Между тем политики, сколь полезной ни была бы их конкретная деятельность, по определению действуют в поле скрещения разнородных политических интересов и поэтому в принципе не могут быть объективными. Немаловажно и то, что “видение” ситуации такими политиками далеко не всегда основано на результатах корректно проведенных эмпирических исследований, а они сами, являясь инженерами, учителями и т.д., не обладают необходимой профессиональной подготовкой в сфере социальных наук.

Наконец, осмелюсь предположить, что такого рода людей нельзя считать выразителями интересов всего русскоязычного населения. Как показывают, например, мои опросы в Киргизии, русскоязычные очень плохо информированы о деятельности “Славянского Фонда” и других местных организаций (а ведь опрашивались трудоспособные жители столицы, то есть люди, наиболее открытые для политического воздействия). Более того, респонденты, имевшие свое мнение, оценивали деятельность подобных организаций в высшей степени отрицательно6. Причины такой отстраненности людей от своих защитников и благодетелей лежат в русле общих для всего постсоветского пространства тенденций в динамике массового сознания. Это все большая ориентация на частную жизнь в сочетании с деполитизацией мышления, усиливающееся недоверие к государству и его институтам, а также вынесенная из советских времен аллергия на заказанную “наверху” музыку. Заметим при этом, что так называемые “русские центры” в Казахстане, и в особенности в Узбекистане, являются еще более “карманными” и контролируемыми сверху, чем в Киргизии.

Если уж говорить о том, кто может считаться “лучшим” знатоком ситуации в той или иной стране (речь идет, естественно, о принципе, а не о личностях), то стремление организаторов семинаров, конференций, руководителей авторских коллективов и пр. непременно заполучить человека “оттуда” не представляется мне наиболее выигрышной тактикой, даже если речь идет об исследователях. На мой взгляд, ситуация в новых независимых государствах, “взбаламученных” распадом империи и вдруг ставшим реальностью размежеванием людей, беспрерывно ставит перед сложным выбором каждого живущего там человека, обросшего за долгие годы целым грузом обид и пристрастий, симпатий и антипатий, связей и обязательств. Пусть косвенно, пусть неосознанно, это может влиять на объективность и беспристрастность выводов и суждений.

Приведу один яркий пример, касающийся Киргизии - страны, которую я изучаю весь постсоветский период и о ситуации в которой знаю не понаслышке. В феврале 1997 г. Московским центром Карнеги было проведено обсуждение “социально-политической ситуации и положения новых диаспор” в Казахстане и Киргизии (цитирую название семинара), с многообещающим подзаголовком: “Взгляд оттуда”. О положении русскоязычного населения Киргизии рассказывал Г. Пядухов, являвшийся тогда доцентом Киргизско-Российского (Славянского) университета. После его выступления и ответов на вопросы, руководитель семинара Г. Витковская сделала вывод в том духе, что мнение о казавшемся относительно благополучным положении русскоязычного населения Киргизии, видимо, необходимо пересмотреть, что было представлено другое мнение, высказанное “человеком, русским, не просто живущим в Киргизии, но для которого анализ положения русскоязычного населения является профессиональным занятием”7. Приведу две примечательные выдержки из ответов Г. Пядухова. Вот как он ответил на вопрос о причинах резкого уменьшения вынужденных миграций из Киргизии в Россию: “Все, кто мог выехать - имел связи, родственников, материальные средства - уже выехали. Остались в основном пожилые, старики либо семьи неимущие, которые не имеют ресурсов для переезда. Успешно интегрируются в новую среду лишь те, кто процветает в бизнесе. Но это мизерный процент. А ориентация, установка на выезд по-прежнему сохраняется”8. А вот как отреагировал Г. Пядухов на вопрос о возвратной миграции из России обратно в Киргизию (в обоих случаях ссылок на какие-либо исследования приведено не было): “Возвращаются же те, и здесь я с полным основанием могу говорить, у кого нет родственников или средств для закрепления. Это люди исстрадавшиеся, изломанные совершенно.... Это - драма обратного порядка, драма отчаяния. Но это не массовый возврат, уверяю вас”9. Замечу, что эти безапелляционные выводы не подтверждаются результатами моих социологических исследований в Киргизии.

Всегда ли способен такой очевидец, погруженный в хитросплетения и коллизии “тамошней” жизни и на профессиональном, и на обыденном уровне, представить ее достаточно объективно? Видимо, далеко не всегда. Наиболее выигрышным выглядит в этом контексте положение российских ученых (или ученых европейской части постсоветского пространства). Они не являются органичной частью центральноазиатских сообществ, они в лучшем смысле слова аутсайдеры, но в то же время остаются и еще долгое время будут оставаться носителями советской ментальности, пусть и в ее переходном варианте. Важным преимуществом является и отсутствие языкового барьера, наличие которого, кстати, серьезно мешает “погружению” в исследуемую реальность иностранных ученых, пусть тоже аутсайдеров, но людей, принадлежащих иной, западной культуре. Занимаясь в течение семи лет изучением межнациональных отношений в Киргизии (с 1992 по 1998 гг. мной здесь были проведены пять социологических экспедиций), я стремилась к тому, чтобы мои выводы и оценки были максимально объективным и беспристрастным взглядом исследователя “со стороны”. Результаты этой работы (некоторые из них будут представлены в данной статье) позволяют посмотреть по-новому на проблему “русских в Центральной Азии” и показать, что это “больной вопрос” далеко не для всех.

* * *

Киргизия - страна небольшая, однако, несмотря на ощутимые количественные потери последних лет, проживающее там русскоязычное население - все еще одна из самых крупных этнических общностей такого типа в Центральной Азии и Закавказье, третья по численности после Казахстана и Узбекистана. Кроме того, в отличие, например, от последнего, количество русскоязычных вполне сопоставимо здесь с титульным этносом . Киргизию отличает и очень высокая скорость спада миграционной активности “европейских” этнических групп10. Вот почему во время экспедиций в Бишкек в октябре 1996 г. и в сентябре 1998 г. основное внимание было уделено поиску глубинных причин этого спада и изучению далеко неоднородной - в социальном, экономическом и психологическом отношениях - группы тех русскоязычных, которые хотели бы остаться в Киргизии.

По результатам анонимного анкетного опроса 304 русскоязычных жителей Бишкека по случайной выборке (1996 г.), ответы на вопрос о намерении переехать из Киргизии в Россию распределились следующим образом: “я никуда не хочу уезжать” - 42,4%; “хотел(а) бы уехать, но...” (далее следовало перечисление мешающих отъезду моментов: многое удерживает в Киргизии, трудности переезда и обустройства, пугает обстановка в России) - 47,4%; “решил(а) уехать и предпринимаю для этого необходимые шаги” - 5,3%. Аналогичный опрос 325 человек в сентябре 1998 г. показал, что остаются уже 57,6%, “желали бы уехать” - 32,4%, а “сидят на чемоданах” и реально готовятся к отъезду только 2,6 % опрошенных (4,9 % респондентов в первом и 7,5 % во втором случае хотели бы, или уже готовились, выехать не в Россию, а в страны дальнего зарубежья).

Как видно, желающие остаться - далеко не в меньшинстве, то есть по критерию отношения к репатриации массив распался в первом случае на две большие и почти равные группы, а во втором доля остающихся даже существенно выросла. На этот результат, безусловно, оказал свое влияние острейший финансово-политический кризис в России, с которым совпал по времени последний опрос, но доля желающих остаться, как минимум, достаточно стабильна. Важен следующий момент: в опросах участвовали только люди трудоспособного возраста, а группы в обоих случаях оказались почти идентичны (о различиях между ними речь впереди) по таким существенным с точки зрения миграционной подвижности факторам, как возраст и уровень образования (около 50% составляли лица с высшим и неполным высшим образованием).

Данные результаты позволяют, по меньшей мере, усомниться в правильности тезиса, что “все те, кто мог выехать, уже выехали” (цитирую Г. Пядухова) и что при этом “установка на выезд по-прежнему сохраняется” (опять его же высказывание). Те, кто “никуда не хочет уезжать”, в моем исследовании  - отнюдь не маргиналы и не слабые и больные пенсионеры.

В последние годы в качестве еще одного объяснения затухания миграционной активности русскоязычных жителей стран СНГ обращаются к ставшему уже совершенно очевидным и вопиющим негостеприимству исторической родины. Это действительно мощный фактор сдерживания репатриации, но я бы предложила более сбалансированное объяснение. Сдвиги в миграционной ситуации вызваны, как показывают полевые исследования, разнонаправленной динамикой условий жизни на обоих полюсах, один из которых традиционно считается полюсом притяжения (Россия), а другой - выталкивания (Киргизия).

Если говорить о России, то существует два аспекта этой проблемы. С одной стороны, до событий осени 1998 г. еще сохранял свою актуальность тезис о том, что медленное, но все-таки верное движение России по пути реформ в сочетании с прозрачностью границ сохраняет ее притягательность для русскоязычных жителей бывших союзных республик. Однако разразившийся в августе-сентябре финансово-политический кризис нанес новый ощутимый удар положительному имиджу исторической родины и еще сохраняющимся надеждам на ее помощь и заступничество.

С другой стороны, наличествует и более долговременный фактор “коррозии” притяжения России - трудности жизни переселенцев на исторической родине, информация о которых достигла даже отдаленных окраин бывшего союза. Вследствие этого не просто бледнеет привлекательность России как места постоянного жительства; она, возможно, превращается в свою противоположность. И тут особую роль играет феномен возвратной миграции.

Судя по статистическим данным и свидетельствам респондентов, люди возвращаются не только в Киргизию, но и в другие государства нового зарубежья, откуда все последние годы шел массовый выезд (регион Центральной Азии и Закавказья). Специфика Киргизии заключается в том, что только здесь масштабы миграционного обмена с Россией выражаются, начиная с 1995 г., сопоставимыми цифрами11, в других же случаях - например, в Узбекистане, Казахстане и тем более Таджикистане, - въезд в Россию, как правило, многократно превышает выезд из нее в те же страны. На мой взгляд, подобная сопоставимость означает, что для вынужденных переселенцев из Киргизии, вторично столкнувшихся с трудным выбором и, естественно, знающих о развитии ситуации “там”, важным аргументом оказываются не только трудности привыкания к России, но и заново оцененные преимущества жизни в стране, где они родились или прожили много лет.

Возвращение вынужденных переселенцев обратно в страны выезда из-за трудностей обустройства и социально-психологической адаптации в России - исключительно важная научная, политико-правовая и гуманитарная проблема. Это новый штрих к картине постсоветских этнических миграций; явление, затрагивающее судьбы тысяч бывших и нынешних вынужденных переселенцев. Кроме того, обратная волна миграции может существенно повлиять и на перспективы закрепления в бывших республиках значительной доли проживающих там русскоязычных (именно этот аспект применительно к Киргизии и будет здесь затронут).

С течением времени нарастает негативная информация о трудностях российской жизни, получаемая не только от уехавших родственников и знакомых, контакты с которыми весьма затруднены, но и от более многочисленных “свидетелей” и “потерпевших”, вернувшихся обратно в Киргизию. Не будет большой смелостью предположить, что, при прочих равных условиях, эта информация ляжет на чашу весов с надписью “остаться”. Как показал, например, уже упоминавшийся выше анкетный опрос жителей Бишкека (1996 г), около 87% респондентов “слышали” о возвратившихся назад переселенцах, а 58% знали таких людей лично. Аналогичный опрос в сентябре 1998 г. подтвердил высокую информированность людей не только о самом явлении возвратной миграции, но и о его причинах. Размышляя на эту тему, они, так же как и два года назад, чаще всего говорили о социально-психологических и социокультурных барьерах между “местными” и “приезжими”, а трудности с жильем и работой были по частоте упоминаний лишь на втором месте12.

Происходящее на полюсе въезда, безусловно, повлияло на миграционную активность русскоязычных во всех новых независимых государствах. Киргизию же, как показывают мои исследования, отличает и динамика ситуации на полюсе выезда, на этот раз скорее позитивная.

Ключевые факторы дискриминации нетитульного населения продолжают действовать в Киргизии, правда, в отличие, скажем, от стран Балтии, в основном не на законодательном и официальном уровне, а на уровне социально-политической и деловой практики. Однако логика и сложность самой жизни существенно смягчают выталкивающий эффект этого “подспудного” этноцентризма. Рассмотрим на киргизском материале несколько проблем, приобретших в постсоветских государствах яркую этническую окраску, и первая из них, особенно болезненная для русскоязычных - статус русского языка.

Ограниченный объем статьи не позволяет рассмотреть языковую ситуацию в Киргизии во всей ее полноте, и главное, что хотелось бы здесь подчеркнуть - это существенный разрыв между законодательным оформлением идеи и ее реальным воплощением. Действительно, с момента вступления в силу Конституции Киргизской Республики в мае 1993 г. не удалось достичь кардинальных законодательных подвижек ни в парламенте, принявшем Конституцию, ни в следующем, избранном в феврале 1995 г., где киргизы получили 82% мест. Ситуация была несколько подправлена указом А. Акаева от 14 июня 1994 г., в соответствии которым, в частности, на территориях и в коллективах с преобладанием русскоязычных, а также в сферах здравоохранения и образования русский частично признавался официальным языком.

Однако более важным в развитии языковой ситуации является осознание киргизами, большинство которых русским прекрасно владеет, огромных трудностей на пути практической реализации государственного статуса киргизского языка. Нетрудно было добиться того, чтобы заседания парламента и правительства проходили на государственном языке. Но при этом быстро выяснилось, что функциональные особенности киргизского языка не дают возможности сразу начать преподавать на нем, скажем, ядерную физику или сравнительную анатомию, что страна ни в финансовом, ни в организационном отношениях не готова к массовому переобучению взрослого некиргизского и изрядной доли киргизского населения, что создание новых учебников упирается не только в огромные деньги, но и в лингвистические препоны, отсутствие кадров, способных преподавать по этим учебникам, и во многое другое.

В результате сфера применения русского языка в Киргизии остается весьма обширной. При сохраняющемся крайне низком уровне владения киргизским языком (в 1998 г., например, совсем не знали язык 58,8% участников опроса, 24,6 % понимали, но могли говорить с большим трудом, а свободное владение отметили лишь 2 человека из 325), подавляющее большинство опрошенных не испытывали языковых трудностей при общении с соседями (90%), при посещении магазинов, больниц и государственных учреждений (74,5%) и при выполнении профессиональных обязанностей (70,7%); наличие серьезных трудностей отметили, соответственно, лишь 1,6%, 2,2 и 5,7% участников опроса, а небольших - 7,4%, 23,3 и 23,6%.

Несколько слов о возможности получения образования на русском языке. И в 1996, и в 1998 гг. все респонденты, имевшие на момент опроса детей школьного возраста, отметили, что они обучаются на русском языке. Вступительные экзамены в высшие и средние специальные учебные заведения республики разрешено сдавать на одном из двух языков по выбору. По данным государственной статистики, в 1996 г. в средних специальных учебных заведениях Киргизии обучалось 6400 русскоязычных (24,7%) и 19455 киргизов (75,3%), что соответствовало процентному соотношению численности этих этнических групп на тот же период (24:76); такой же была представленность русскоязычных в негосударственных вузах (24,5% и 75,5%). Что касается государственных вузов, доля “европейцев” была здесь несколько ниже - соотношение числа русскоязычных и киргизских студентов составляло 19:8113. На мой взгляд (и это подтверждается интервью с экспертами), серьезным препятствием для получения высшего образования в Киргизии является скорее не слабое знание государственного языка, а неспособность платить за обучение.

Остановлюсь кратко и на перспективах социального продвижения русскоязычных.

Действительно, после провозглашения независимости резко активизировалась политика вытеснения русскоязычных с руководящих и управленческих должностей и из тех сфер, где они ранее преобладали - образование, здравоохранение, культура. Сейчас доступ к большинству “теплых” мест в государственном секторе (госаппарат, банки, налоговая, таможенная службы, правоохранительные, судебные органы и т. п.) для некиргизов сильно затруднен. Именно здесь, пожалуй, наиболее сильно проявляется дискриминация русскоязычных. Из числа респондентов, испытывающих ущемление по национальному признаку14 и ответивших далее на открытый вопрос о проявлениях и причинах ущемления, подавляющее большинство связывали его с трудоустройством, особенно на хорошие, престижные должности; с неадекватной оценкой профессиональных качеств; с трудностями социального продвижения (кстати, о проблемах, вызванных плохим знанием киргизского языка, упомянули буквально единицы).

В то же время налицо и позитивные тенденции, связанные с расширением возможностей занятости в частном секторе, не так жестко политизированном, – это не только широко распространенные челночная и иные виды торговли, что для многих является вынужденной мерой, но в первую очередь “организованный” бизнес, предъявляющий высокие требования к образованию и квалификации. И часть русскоязычного населения республики сумела продуктивно использовать свой шанс. Как свидетельствуют, к примеру, результаты опроса 1996 г., одно из существенных различий между двумя группами респондентов-мужчин - “желающих уехать” и “желающих остаться” - как раз и состоит в том, как люди устраиваются в сложный период перехода от государственной милитаризированной экономики к “дикому”, а здесь еще и этноизбирательному рынку. Среди “желающих остаться” было не только почти в два раза меньше недовольных своей работой (26,4% против 40,4%), но и в два раза больше занятых в “организованном” частном секторе с достаточно высокой и стабильной оплатой труда.

Необходимо отметить еще один позитивный аспект проблемы “социального продвижения”: судя по полученным ответам на вопрос анкеты об этнической принадлежности начальника респондентов, людей некиргизской национальности можно встретить на руководящих постах, пожалуй, ничуть не реже, чем представителей титульной нации. В 1996 г. соотношение было примерно 1:1, а в 1998 г. из 116 респондентов-мужчин, давших ответ на этот вопрос, 40,5% работали под руководством киргизов, а 59,5% – людей других национальностей, преимущественно русских. Что касается опрошенных в 1998 г. работающих женщин, в 51,2% случаев их начальниками были русскоязычные, а в 48,8% - киргизы.

Проблема бытового национализма в Киргизии также демонстрирует позитивную динамику, хотя, как показывает опыт западных стран, где аналогом этого явления выступает бытовой расизм, полностью его изжить вряд ли когда-нибудь удастся. Спад бытового национализма, который уже вполне очевиден, по крайней мере для живущих в этой стране, зачастую объясняют тем, что киргизы осознали многочисленные минусы массового отъезда русскоязычных. Это, на мой взгляд, не вполне соответствует реальной действительности. Такие “минусы” очевидны скорее для политиков, чиновников и хозяйственных руководителей (собственно, потому и происходят некоторые подвижки на законодательном уровне), но вряд ли заметны массе рядовых киргизов, ведущих многотрудную борьбу за существование. Если судить по ситуации в Бишкеке, я бы предложила следующие объяснения, подходящие для крупных городов.

Во-первых, в условиях экономического кризиса постсоветской эпохи резко возрастает роль уличной и базарной торговли как средства выживания семей. Весьма рискованной может оказаться демонстрация этнических предпочтений в обстановке, когда покупателей не намного больше, чем продавцов. По словам одной из моих собеседниц, прожившей в России 2,5 года и вынужденной вернуться обратно, доброжелательность киргизских торговок была первым наиболее сильным ее впечатлением от заново увиденной Киргизии.

Во-вторых, в последние годы крупные города и в особенности Бишкек подверглись мощному наплыву мигрантов-киргизов, выталкиваемых из сельской местности ростом населения, земельным голодом, безработицей, а также постепенной эрозией традиционных ценностей. Неизбежный культурный водораздел между этими маргинализированными слоями и исконно городскими обрусевшими киргизами, составляющими костяк титульного населения Бишкека, способствовал консолидации последних с русскоязычными жителями столицы и заметному смягчению межэтнической напряженности на бытовом уровне.

* * *

На мой взгляд, динамика условий жизни в Кыргызстане, некоторые аспекты которой были рассмотрены, и объясняет во многом то обстоятельство, что определенная часть русскоязычных начинает чувствовать себя психологически более комфортно, воспринимать жизненную ситуацию позитивнее, в том числе и существующие в обществе зоны напряженности. Речь идет в первую очередь о “желающих остаться”.

Приведу несколько примеров, иллюстрирующих сказанное. При ответах на вопросы, затрагивающие “микромир” межнациональных отношений, людей, не стремящихся уехать из Киргизии, отличают повышенная толерантность и сдержанность в оценках. Рассмотрим одну из наиболее болезненных для русскоязычных проблем - ущемление по национальному признаку. В группе “остающихся” мужчин его ощущали 17,2% респондентов, а в группе “желающих уехать” почти в два раза больше - 31,3% (для женщин, соответственно, 23,1% и 28,0%). “Желающие остаться” более оптимистично смотрят на динамику межнациональных отношений в стране за последние годы. В частности, 12,4% из них (против 4,8% из числа “желающих уехать”) считают, что ситуация в Бишкеке улучшилась; 35,7% (против 20,7) отмечают ее стабильность, а 31,8% (против 52,4) полагают, что она ухудшилась.

При взгляде на мир семьи мы увидим ту же большую открытость и толерантность у “желающих остаться”. Отвечая на вопрос “Как киргизы относятся к Вам, Вашей семье, детям?”, “остающиеся” отметили “доброжелательность” в 2 раза чаще, чем “желающие уехать” (27,9% и 13,1%), а “равнодушным” отношение киргизов, наоборот, посчитало 12,4% “желающих уехать” и лишь 2,3% “остающихся”. Аналогичны и различия в восприятии возможного межнационального брака детей.

Наконец, есть разница между группами уже не на ментальном, а на поведенческом уровне: склонность “остающихся” к более спокойному восприятию существующих в обществе “зон напряженности” реализуется в большей открытости для контактов с представителями титульного этноса. Среди “желающих остаться” мужчин только с русскими и русскоязычными дружили 39,1%, а 45,3% имели среди друзей и киргизов (у “желающих уехать” соответственно 56,2 и 26,6%).

Красноречивым свидетельством позитивных сдвигов в восприятии многими русскоязычными складывающейся в республике этносоциальной и этнополитической ситуации являются ответы 1998 г. на открытый вопрос анкеты о причинах выбора той или иной модели миграционного поведения (вопрос был построен в форме так называемого незаконченного предложения: “Я не хочу уезжать из Киргизии, потому что...”; “Я хотел(а) бы уехать из Киргизии, потому что...”). Различия между выделенными группами тут особенно заметны. Это видно, в частности, по смысловой структуре ответов (из-за ограниченного объема статьи будут рассмотрены лишь позиции респондентов-мужчин).

В группе нацеленных в той или иной степени на отъезд15 ключевое место в структуре мотиваций занимают два фактора, названные мною условно “притяжение России” (37,5% ответов) и “отталкивание Киргизии” (36,1%). Следующими по массовости были ответы людей, ориентированных на выезд в страны дальнего зарубежья (16,7%); наконец, авторы 9,7% ответов примыкают, по сути, к группе “желающих остаться”, их реакция на заданный вопрос, по сути, является разного рода объяснением того, почему они все-таки больше склонны не двигаться с места: “Мне в Киргизии нравится все”; “У меня в Бишкеке много друзей и родственников”; “Меня там не ждут”; “Мы там чужие”; “Когда-то хотел уехать, но там еще хуже, чем здесь” и пр.

Структура же ответов тех участников опроса, которые хотят остаться, выглядит практически зеркальной. Естественно, никто не аргументировал свое решение обстоятельствами, отталкивающими их от Киргизии; это было бы просто нелогично. Здесь есть небольшая группа людей (10,1%), которых, по принципу “и хочется, и колется”, страшит обстановка в России (“Очень трудно устроиться в России”; “В России много пьют” и пр.). Обращает на себя внимание и то, что часть респондентов (5,5%) обосновывают свое решение обстоятельствами жизни и в России (негатив), и в Кыргызстане (позитив): “У меня здесь дети, работа, друзья; кому я в России нужен?”; “В России нас никто не ждет, а здесь мой дом”; “Меня пугает нестабильность в России; здесь у меня работа, дом, Родина”; “Родина здесь, мне не нравится Россия” и пр. Огромное же большинство членов группы (79,8%) дали ответы, рисующие различные грани “притяжения Киргизии”16. Таким образом, в структуре мотиваций тех, кто хотел бы уехать из республики, равновесно представлены два “ядра” – для одних людей наиболее существенна неблагоприятная, по их мнению, обстановка в Киргизии, для других, наоборот, преимущества переезда в Россию. А в ответах “остающихся” есть значимые отличия – здесь абсолютно доминирует аргументация в пользу жизни в Киргизии. Это признак того, что решение не переезжать в большинстве случаев не является принятым “от противного” – “раз уж в России плохо, придется остаться здесь”.

Показательно и конкретное содержание тех аргументов, которые приводятся людьми в оправдание своего выбора. “Выталкивающий эффект” Киргизии “раскладывается” на несколько компонентов, лишенных, в большинстве своем, этнической окрашенности. Наиболее сильное беспокойство опрошенных, судя по частоте упоминаний, вызывают неопределенность будущего детей (“Боюсь за будущее детей”; “Отсутствуют всякие перспективы в устройстве будущего детей”), неудовлетворительные перспективы их трудоустройства и получения ими образования в республике (13 ответов из 26); 6 ответов фиксируют опасения по поводу плохой социально-экономической ситуации и нестабильности (“Здесь отсутствуют нормальные материальные условия”; “Нет стабильности экономической, боюсь потерять работу”; “Нет полной уверенности, что сохранится нынешнее положение русских”). Наконец, в 5 ответах также говорится об отсутствии перспектив, но уже в более общем плане (“Здесь нет перспектив для нашей жизни”; “Сложно жить, нет будущего”; “Не вижу здесь будущего для себя и моей семьи; в России проще, на мой взгляд, сделать карьеру, имея образование” (последний респондент - без пяти минуть переселенец). Лишь два человека назвали в качестве выталкивающего обстоятельства чувство этнического дискомфорта (“Боюсь, что в определенный момент киргизы вспомнят, что они здесь хозяева, а мы чужие”; “Чувствую себя неуверенно среди киргизов, боюсь межнациональных конфликтов”).

Что касается “притяжения России” (для “желающих уехать”) и куда более весомого количественно “притяжения Киргизии” (для “остающихся”), то основные слагаемые этой притягательности почти идентичны и представляют собой различные комбинации эмоциональных и прагматических соображений.

Речь идет, по сути, об универсальных, свойственных человеческой природе, закономерностях миграционного поведения (а это может быть и выбор в пользу миграции, и отказ от нее), основанных на различном сочетании эмоционального и рационального. Действительно, люди переезжают на новое место жительства или решают никуда не двигаться, если, соответственно, ощущают это новое (или старое) место своим домом, Родиной, чувствуют свою общность с другими населяющими его людьми; если “там” (или “здесь”) живут родственники, друзья, близкие люди, остались родные могилы и т.д. Аналогично, сюда неизбежно вклиниваются и прагматические соображения – “здесь” или “там” выше уровень жизни, выше шансы удачно устроиться в жизни, получить образование, хорошую работу, сделать карьеру или, по крайней мере, шансы не потерять то, что уже достигнуто. Заметим, что подобная подоплека миграционных решений свидетельствует об отсутствии (или, в данном случае, о затухании) миграций “пожарных”, в явной степени вынужденных, с отчетливым доминированием выталкивающих мотивов, в частности, этнических и этносоциальных.

Так, желание выехать в Россию аргументируется, с одной стороны, наличием там детей, близких родственников, необходимостью воссоединения семей, а также ностальгией, чувством общности с исторической Родиной (“Одолевает ностальгия и хочется покоя”; “Хотел бы жить на Родине”; “Хочу к своим”; “Мои предки жили в России”; “Хочу активно участвовать в судьбе, благе и славе моего Отечества – России”). С другой стороны, для части респондентов важнее то, что в России больше перспектив и возможностей (“Можно лучше себя реализовать”; “Чувствовал бы себя там увереннее”; “Хочу хорошего будущего детям”; “Хотел бы иметь продвижение по служебной лестнице”; “Хочу жить в большом городе и быть востребованным по профессии”; “Может быть, там смогу работать по специальности”).

Посмотрим теперь на аргументацию тех, кто хотел бы остаться в Киргизии. Ряд респондентов также указали на наличие в этой стране родственников, на то, что там похоронены родители и т.д. Гораздо больше удельный вес опрошенных (в сравнении с теми, кто испытывает чувство ностальгии вдали от России), которым “нравится жить в Киргизии”, кто испытывает к этой стране чувство привязанности, считает своим домом (“Дом не бросают”; “Здесь у меня вся жизнь, родители, друзья – все”; “Здесь мои корни”; “Я здесь вырос, мне нравится здесь жить; “Мне и здесь хорошо”; “Мы выросли в этой стране, здесь я нужен людям”; “Я люблю эту страну”; “Здесь вырос, это моя земля” и т.д.). Почти незаметная в высказываниях желающих уехать тема Родины здесь звучит достаточно громко – это и понятно, ведь в силу исторических особенностей колонизации республики большинство местных русскоязычных являются уроженцами Кыргызстана, а многие и не в первом поколении. Наконец, примерно одинаков (в сравнении с массивом высказываний под рубрикой “притяжение России”) удельный вес прагматических соображений и аргументов (“От добра добра не ищут”; “Лучше чем в Киргизии, в России я не устрою свою жизнь – здесь работа, друзья, связи”; “Доволен жизнью здесь”; “Стабильности в Киргизии больше”; “Зачем мне что-то менять в своей жизни; здесь больше шансов устроить свою жизнь”; “Мы вполне обустроены здесь, зачем нам срываться и что-то менять?” и т.д.).

На последнее обстоятельство хочу обратить особое внимание. Если восприятие России (в миграционном контексте) как страны с большими возможностями в принципе вполне естественно, несмотря на переживаемый ею затяжной экономический кризис, то формирование эффекта притяжения самой Киргизии, да еще в немалой степени рационально обусловленного, контрастирует с расхожими представлениями о том, что на полюсах выезда существует только эффект выталкивания. Своеобразным обобщением драматического опыта тысяч сограждан - уехавших ли навсегда, оставшихся в Киргизии или вернувшихся назад - могут служить слова одной из опрошенных в 1996 г. женщин: “У нас жить ничем не хуже, чем в России, во всяком случае, пока; в основном люди, уезжающие в Россию, остаются там ни с чем, а здесь у них было в общем-то все необходимое для нормальной жизни. Да и россияне к этим приезжим относятся намного хуже, чем к нам киргизы”.

Пример Киргизии показывает также, что русскоязычные представляют из себя сообщество, достаточно быстро дифференцирующееся по широкому спектру характеристик бытия, сознания и поведения. Существует, в частности, устойчивый водораздел между “желающими остаться” и “желающими уехать”. Подобное “расслоение” – процесс весьма естественный и ожидаемый, ведь основные факторы выталкивания и притяжения, воздействующие на поведение людей (в том числе и миграционное), неизбежно распадаются на многие составляющие, по-разному воспринимаемые человеком в зависимости от социально-демографического статуса и материального положения; от социально-психологического портрета самой личности, накопленного ею ресурсного потенциала и пр. То, что я делаю здесь особый упор на факт дифференциации, обусловлен лишь тем, что господствующая в российском общественном мнении и политических кругах концепция “соотечественников” воспринимает русских и русскоязычных за пределами России весьма упрощенно – как однородное сообщество, некий “единый блок” всецело ориентированных на Россию людей, живущих с ней, как пелось в известной советской песне, одной судьбой.

* * *

В заключение несколько слов о перспективах сохранения в Киргизии значительной по размерам и демографически жизнеспособной, то есть самовоспроизводящей себя русскоязычной “диаспоры”. Достоверные прогнозы крайне затруднительны, поскольку достаточно неопределенными выглядят будущие параметры политического развития самой Киргизской Республики (в первую очередь в связи с предстоящими здесь в 2000 г. президентскими выборами) и еще более неопределенно - сценарий будущего России, находящейся в преддверии кардинальных перемен в социально-политической, а следовательно, и в экономической сфере. Углубление системного кризиса и погружение Российского государства в хаос наверняка сведут иммиграцию к минимуму, а постепенный переход к устойчивому экономическому росту, напротив, станет сильным стимулом для переселения туда русскоязычных из Кыргызстана, да и из других стран нового зарубежья уже не по этнополитическим мотивам выталкивания, а в первую очередь по соображением экономической привлекательности.

Весомым фактором формирования миграционных настроений могут стать и обстоятельства, внешние по отношению как к России, так и к Киргизии, а именно, тлеющий очаг нестабильности на южных границах СНГ, преломляющийся в массовом сознании сквозь призму страха перед исламским фундаментализмом. Не случайно при ответах на вопрос “Если Вы не собираетесь сейчас уезжать из Киргизии, что может заставить Вас изменить решение?” второй по частоте упоминания неизменно шла опция “Если влияние ислама станет угрожающим” (в 1998 г. эту причину гипотетического выезда назвали 48,6% опрошенных). На третьем месте оказался сугубо внутренний для Киргизии момент - состояние межнациональных отношений (44,4% от всей выборки предпочтут уехать в случае, если “усилится дискриминация русских на производстве и в социальной сфере”), причем для тех, кого мы называем “желающими уехать”, значимость этого обстоятельства существенно выше - 55,8%, чем для тех, кто твердо решил остаться - 39,2%. В целом же, при прочих равных условиях, русскоязычных не так-то и легко сдвинуть с места - безусловным лидером среди потенциально выталкивающих факторов, сильно опережающим все остальные (в 1998 г. его выбрали 66,9% опрошенных), являются чрезвычайные ситуации, при которых “станет реальной опасность жизни и здоровью.

Отмеченные в данной работе новые грани проблемы русскоязычных, новые тенденции в их поведении и восприятии изменившейся этнополитической ситуации имеют, на мой взгляд, серьезные выходы на большую политику, причем не только в сфере регулирования миграций, но в первую очередь в более широком контексте развития отношений между Россией и Киргизской Республикой. При этом принципиально важным представляется реализация двумя сторонами дифференцированного подхода к разным группам русскоязычных: “доживающим” и ищущим возможностей для выезда; последние должны быть предоставлены без ущерба их правам и имуществу; тем же, кто не “доживает”, а стремится “жить” в республике, считая ее своей настоящей Родиной, нужно помочь в создании благоприятных условий для интеграции в складывающийся там на новой основе многонациональный социум.


Космарская Наталья Петровна, кандидат экономических наук, старший научный сотрудник Отдела стран СНГ Института востоковедения Российской академии наук (РАН) и Центра цивилизационных и региональных исследований РАН.

Статья подготовлена в рамках научно-исследовательского проекта “Русскоязычные в Киргизии: от миграционного бума к зарождению диаспоры”, осуществленного автором в 1998-99 гг. при поддержке Фонда МакАртуров.

1 Российская пресса о проблемах миграции и положении вынужденных переселенцев. – “В движении добровольном и вынужденном. Постсоветские миграции в Евразии”. Под ред. А.Р. Вяткина, Н.П. Космарской и С.А. Панарина. М., 1999, с. 102, 103.

2 См., напр.: “В Россию хлынул поток вынужденных мигрантов” (заголовок статьи в журнале “Итоги”, 1997, 4 ноября, с. 48); “…в России сегодня, по разным данным, вынужденных переселенцев от 4 до 5 миллионов, и не похоже, что поток их ослабевает” (НГ-Регионы. 1998. № 2, с. 5); “Вся Россия стала огромным лагерем для беженцев” (там же).

3 Здесь и далее цитирую по обзору конференции, опубликованному в еженедельнике “Панорама”, Алма-Ата, 7 ноября 1997.

4 Независимая газета. 1999. 24 марта.

5 Стратегии развития диаспоры. – “Содружество-НГ”. 1998. № 5, с. 13.

6 Подр. см.: Космарская Н. “Я никуда не хочу уезжать”. Жизнь в постсоветской Киргизии глазами русских. – “Вестник Евразии”. 1998, № 1/2, с. 95-98.

7 Социально-политическая ситуация и положение новых диаспор в Казахстане и Киргизии: взгляд оттуда. Библиотека Московского центра Карнеги, SM-Mig/97-2, с. 14.

8 Там же, с. 16

9 Там же, с. 18.

10 Если в “пиковом” 1993 году оттуда прибыло в Россию около 106 тыс. чел., то в 1994, 1995, 1996 и 1997 гг., соответственно, 66,4, 27,8, 18,9 и 13,7 тыс. чел. (Субботина И. Русская диаспора: численность, расселение, миграция – Русские в новом зарубежье: Киргизия. Этносоциологические очерки. М., 1995, с. 65; Численность и миграция населения Российской Федерации в 1995 г., с. 23; Численность и миграция населения Российской Федерации в 1996 г., с. 32;. Численность и миграция населения Российской Федерации в 1997 г., с.23.) По предварительным данным Представительства Федеральной миграционной службы РФ в Киргизской республике, в 1998 г. в Россию выехало около 7 тыс. чел.

11 В 1995 г., по данным российской официальной статистики, прибыло 27,8 тыс. человек, выбыло 9,5 тыс.; в 1996 г., соответственно, 18,9 и 8,5 тыс; в 1997 г. - 13,7 и 6,3 тыс. (Численность и миграция населения Российской Федерации в 1996 г. М. Госкомстат России, с. 32; Численность и миграция населения Российской Федерации в 1997 г., М., 1998, с 23.).

12 Подр. о масштабах возвратной миграции и восприятии ее русскоязычными см.: Н. Космарская. Хотят ли русские в Россию? Сдвиги в миграционной ситуации и положении русскоязычного населения Киргизии. – “В движении добровольном и вынужденном. Постсоветские миграции в Евразии”. Под ред. А.Р. Вяткина, Н.П. Космарской и С.А. Панарина. М., 1999, с. 201-206.

13 Подсчитано по: Кумсков Г., Кумскова Н., Суванкулов А. Регулирование миграционных процессов в Центральноазиатском экономическом сообществе. Бишкек. 1998, с. 48; Образование в Киргизской Республике. Статистический сборник. Бишкек. 1996, с. 34, 40.

14 Таких в 1996 г. было 27,0% против 73% не ощущающих этой проблемы и практически столько же в 1998 г. – 27,2% против 72,8%.

15 В эту группу в данном случае мной включены не только 32,4% теоретически “желающих уехать”, но и без пяти минут мигранты, а также те, кто хотел бы, или уже готовился, выехать в страны дальнего зарубежья.

16 До 100% структуру ответов этой группы дополняют 4,5%, помещенные мною в рубрику “разное”.


SCImago Journal & Country Rank
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL