ТАШКЕНТ МЕЖДУ АНКАРОЙ И ТЕГЕРАНОМ: УРОКИ 90-Х И ПЕРСПЕКТИВЫ

Дмитрий ТРОФИМОВ


Дмитрий Трофимов, старший научный сотрудник Центра международных исследований МГИМО (У) (Российская Федерация)


К вопросу о формировании Центральноазиатского макрорегиона

В начале 90-х годов, в связи с образованием новых независимых государств Центральной Азии и Закавказья, наблюдатели предсказывали кардинальное изменение геополитической конфигурации на всем пространстве от Турции и Саудовской Аравии до Индии и Китая включительно. Однако эти прогнозы по большей части не оправдались. На шкале взаимных внешнеполитических приоритетов Центральноазиатские государства и их южные соседи по-прежнему, как и в начале 90-х годов минувшего века, занимают весьма скромное место, уступая не только России, США и Западной Европе, но и традиционным субрегиональным соседям.

Ситуацию принципиально не изменило и вступление Центральноазиатских республик в Организацию экономического сотрудничества (ЭКО) и Организацию исламской конференции (ОИК), а также их участие в общетюркских саммитах. Не повлияли на эту ситуацию и волнообразные попытки закрепиться на пространстве бывших советских республик, предпринятые, в частности, Китаем, Индией, Пакистаном, Ираном, Турцией и Саудовской Аравией, которые рассчитывали как на сугубо экономические выгоды, так и на возможность существенно укрепить свой региональный статус.

Можно констатировать, что приоритетными партнерами друг для друга страны "южного пояса"1 и Центральной Азии не стали и, по меньшей мере в среднесрочной перспективе, не станут. Последнее обусловлено, прежде всего, объективными экономическими причинами. Речь идет о долгосрочной инерционности прежних советских народно-хозяйственных механизмов, отсутствии в Центральной Азии благоприятного инвестиционного климата при относительной неразвитости транспортных и трубопроводных систем региона, равно как и технико-политических сложностях в их переориентации с традиционного северного на иные направления. Немаловажно и то, что ресурсный потенциал региона в целом (и Узбекистана в частности) оказался неадекватным первоначальным завышенным оценкам и реальным возможностям введения собственных сырьевых запасов в мировой оборот. Существенным обстоятельством является и невысокий донорский инвестиционный потенциал большинства стран "южного пояса", не столько, как известно, размещающих, сколько привлекающих инвестиции.

Следует также принять во внимание готовность (обозначившуюся еще в начале 90-х годов) большинства внерегиональных сил рассматривать Центральную Азию в качестве зоны преимущественного влияния и ответственности России, а также максимально учитывать российские интересы, избегая при этом прямой конфронтации с Москвой. Отсюда и базовая установка — не столько на вытеснение России, сколько на взаимодействие с ней на новых условиях.

Говоря о политических причинах, сдерживающих эффективное партнерство с южными соседями, в случае с Узбекистаном следует отметить еще одно обстоятельство. При всем разнообразии подходов руководства этих стран к Центральной Азии их объединяет стремление выстроить здесь собственную стратегию в общерегиональном масштабе, уходя от публичного обозначения приоритетных партнеров, а тем более от поддержки претензий отдельных стран на региональное лидерство. Что же касается самого Ташкента, то подобная позиция все эти годы вызывала у него устойчивое разочарование.

Притом что, в отличие, скажем, от США, руководство стран "южного пояса" в своих контактах с Узбекистаном ни разу не поднимало малоприятную для Ташкента тему прав человека, на практике его южные соседи неоднократно демонстрировали готовность поддержать либо националистическую (Турция), либо исламскую (Саудовская Аравия, Иран) оппозицию. Во всяком случае предоставление политического убежища активистам узбекской оппозиции — лидеру "Эрка" М. Салиху и бывшему муфтию Мухаммеду-Садыку Мухаммеду-Юсефу — в свое время серьезно осложнили двусторонние отношения с Турцией и Саудовской Аравией, соответственно; аналогичный эффект имело и краткосрочное пребывание лидеров Исламского движения Узбекистана (ИДУ) на территории Ирана.

* * *

Одним из важных элементов формирования новой центральноазиатской макрорегиональной системы в начале 90-х годов стало восходящее еще к 70—80-м годам трехстороннее взаимодействие Тегерана, Исламабада и Пекина. Цель этого сотрудничества — координация усилий по противодействию влиянию в регионе США (в этом вопросе Исламабад занимает отстраненные позиции), Турции и России (руководство которой в свое время рассматривалось в Тегеране и Пекине как проамериканское). Речь шла и об относительном разделе сфер влияния, при котором применительно к Туркменистану и Таджикистану признавались иранские преимущественные интересы, а к Казахстану и Кыргызстану — китайские. Наконец, применительно к Узбекистану были признаны определенные преференции Пакистана. Кроме того, предпринимались попытки выработать согласованную стратегию в отношении государств региона, а также предложить приемлемые с точки зрения интересов "тройки" варианты решения таджикского и афганского конфликтов.

К середине 90-х годов обозначенная выше расстановка сил существенно изменилась. Россия постепенно снивелировала свой несколько неадекватный прозападный крен, активизировав свою политику в Центральной Азии, на Среднем Востоке, а также по индийскому и китайскому вектору. Появление талибского фактора серьезно осложнило отношения Пакистана с Ираном и Узбекистаном. Последнее обстоятельство привело и к появлению фактически самостоятельного туркменского фактора. Китай, очевидно, теряет интерес к активному участию в афганском и таджикском урегулировании, все более концентрируя свое внимание на казахско-кыргызском направлении и в меньшей степени — на Узбекистане. Что касается некогда острых военно-политических и территориальных вопросов, то подписанное в Москве в 1997 году пятистороннее соглашение о взаимном сокращении военного присутствия в приграничной зоне, а также ряд других многосторонних и российско-китайских двусторонних документов окончательно зафиксировали факт стратегического взаимодействия Москвы и Пекина, равно как и фактическое признание Пекином приоритетности интересов России в Центральной Азии. Одновременно в регионе существенно активизируется Индия: последовательно оказывает военно-политическую поддержку правительству Раббани; интенсифицирует контакты с Ираном; на почве тактического антиамериканизма и традиционной установки на противостояние с Пакистаном стремится к максимальной стратегической координации усилий с Россией.

Один из первых шагов Узбекистана по вхождению в формирующееся макрорегиональное геополитическое пространство — присоединение Ташкента (1992 г.) к ЭКО. На фоне более чем сдержанного участия в деятельности ОИК или общетюркских саммитах явственнее становится прагматический уклон во внешней политике республики, акцент на преимущественно экономические, а не политические или идеологические задачи. Зоной же совпадения интересов и государств-учредителей (прежде всего Турции и Ирана), и таких государств-членов ЭКО, как Узбекистан, на определенное время стало их стремление к снижению экономической зависимости стран Центральной Азии от России и соответствующей их переориентации на рынки Турции, Ирана и Пакистана. Впрочем, низкая эффективность ЭКО, равно как и претензии Турции (отчасти также Пакистана и Ирана) на роль "старшего брата" все последние годы вызывали устойчивое раздражение Ташкента. Критика попыток "доминирования отдельных стран" в ЭКО соседствует с жесткими предупреждениями И. Каримова о "напрасных надеждах вмешаться в нашу внутреннюю жизнь и управлять нами". Сохраняются и ставшие уже традиционными призывы Узбекистана не расширять формат ЭКО за рамки гуманитарных связей. По-прежнему неизменным остается его стремление максимально диверсифицировать свои транспортные выходы на внешний рынок, что заставляет Ташкент настаивать на необходимости концентрации усилий стран-членов ЭКО на формировании современной системы региональных коммуникаций как наиболее приоритетном направлении сотрудничества.

В целом внешняя политика Узбекистана на южном направлении пока еще не приобрела законченные очертания, во многом отличается непоследовательностью и непредсказуемостью. Отсутствие проработанного стратегического курса приводит подчас к тому, что не до конца осознанные собственные национальные интересы приносятся в жертву различным сиюминутным тактическим построениям. Впрочем, по крайней мере в среднесрочной перспективе, ожидать здесь каких-либо кардинальных изменений не приходится не только в силу ограниченности имеющихся у Ташкента ресурсов, но и по другим причинам.

Иран и Турция в Центральной Азии

При всех многочисленных принципиальных отличиях внешнеполитических курсов Анкары и Тегерана, а также при их бескомпромиссной многолетней конкуренции, нельзя не указать и на определенное сходство в наиболее общих проявлениях иранского и турецкого факторов на постсоветском пространстве в целом и на центральноазиатском направлении в частности. С одной стороны, именно эти две страны изначально приковывали к себе наибольшее внимание исследователей Центральной Азии, с другой, — именно Иран и Турция стали неофициальными лидерами по числу несбывшихся прогнозов.

Во-первых, несмотря даже на очевидную российскую инертность в начале 90-х годов и определенное дистанцирование Москвы от стран региона, ни Анкара, ни Тегеран по большому счету не смогли сыграть роль полноценного альтернативного партнера Центральноазиатских государств. Более того, и турки, и иранцы, хотя и с опозданием, но осознали необходимость и неизбежность налаживать здесь (равно как и в Закавказье) максимально тесные партнерские отношения с Россией. Другой вопрос, что Тегеран в этом плане проявил на порядок больше гибкости и расторопности.

Во-вторых, традиционное ирано-турецкое противостояние (в мусульманском мире, на Ближнем и Среднем Востоке) на постсоветском пространстве практически ограничилось лишь Закавказьем — в Центральной Азии подобная жесткая конкуренция в целом не состоялась. Те или иные удачи (или провалы) в рамках региона носили вполне самостоятельный, независимый друг от друга характер.

В-третьих, судя по направленности и результатам внешнеполитической активности двух стран, имел место своего рода обмен прогнозировавшимися ролевыми нишами, когда крайне идеологизированное исламское государство демонстрировало на порядок более трезвые и реалистичные подходы к центральноазиатским партнерам, нежели светская полуевропеизированная страна с пресловутыми традициями тюркского прагматизма. В результате весьма дозированное использование Ираном идей исламской солидарности выгодно контрастировало с неадекватно акцентированным пантюркизмом Анкары.

Думается, что изначальный расчет Тегерана лишь на собственные (пусть и весьма ограниченные) возможности также, вопреки прогнозам, обернулся, в конечном счете лишь дополнительным иранским преимуществом. Подтверждением этому стала и динамика двусторонних (как экономических, так и политических) отношений со странами Центральной Азии (в частности, с Узбекистаном): в худшем случае — периоды стагнации, сменявшиеся в целом тенденцией к устойчивому росту.

В Анкаре же, напротив, вырабатывали свою центральноазиатскую стратегию, в значительной степени предполагавшую ускоренный приход западных (прежде всего американских) капиталовложений как собственно в турецкую, так и через нее в центральноазиатскую экономику. Отсюда во многом — и неадекватные обещания Анкары, и соответственно завышенные ожидания Ташкента, Алматы, Бишкека и Ашгабада. Результатом стали и неоправданно резкие колебания в двусторонних отношениях Турции со странами региона, и постепенно возобладавшие в Центральной Азии настроения недоверия и разочарования по отношению к Турции.

Если при этом иметь в виду общую для республик региона тенденцию к более трезвым и прагматичным оценкам своих внешнеполитических партнеров, то динамика их восприятия Ирана — скорее движение со знаком "плюс", а Турции — скорее со знаком "минус". Периодически регенерируемые Западом очередные проекты с участием Турции (на сегодня это прежде всего проекты транскаспийских трубопроводов) позволяют тем не менее сохранять вышеуказанную синусоидальную динамику. Наиболее же неблагоприятным в этом плане сценарием для Турции, вероятнее всего, станет неизбежная, если не в среднесрочной, то в долгосрочной, перспективе нормализация американо-иранских отношений, что не просто приведет к резкому усилению позиций Тегерана во всем макрорегионе, но и может надолго вывести Анкару из числа приоритетных региональных игроков. Впрочем, и в настоящее время, и на перспективу по крайней мере опосредованное влияние Турции в Центральной Азии будет заключаться в накопленном ею, пусть и небесспорном, опыте светской модернизации, особенно важном для правящих режимов государств региона, все еще продолжающих непростые поиски собственной модели социально-политического и экономического развития. Следует отметить, что определенное сходство политических традиций, однотипность проблем, стоящих перед обществом, пораженным "постколониальным" синдромом, в 90-е годы во многом предопределили обращение стран Центральной Азии, и в частности Узбекистана, к опыту государств "южного пояса" при выборе нового типа ориентации и самоидентификации.

В самом общем плане речь шла о выборе между четырьмя основными моделями: светская турецкая модель; исламская иранская модель — исламская республика под руководством исламского духовенства; смешанная или переходная пакистанская модель — светский режим в рамках исламского государства; этатистская авторитарная китайская модель. При этом необходимо подчеркнуть, что ориентация на ту или иную модель лишь опосредованно могла означать ориентацию на соответствующее государство. Непонимание этого обстоятельства, в частности, турецким руководством обусловило в 1993—1995 годах некоторые дополнительные сложности в турецко-узбекских отношениях. На практике Ташкент использовал преимущественно элементы китайской и турецкой моделей. В первом случае речь шла об экономических реформах, которые не просто предшествуют политическим, но даже протекают на фоне авторитарной стагнации в политической сфере. Из турецкой же модели была, прежде всего, взята идея отделения религии от государства, до некоторой степени — концепция отца нации (Турция периода Ататюрка) и, наконец, попытка интегрировать мусульманскую страну в немусульманское геополитическое пространство.

Состояние и перспективы развития узбекско-иранских отношений

Отношения между этими двумя государствами в течение всего периода их существования можно охарактеризовать как натянутые и недружественные. Тон во многом был задан неоднократными жесткими высказываниями президента Узбекистана И. Каримова о неприемлемости иранской модели и угрозы вмешательства Ирана во внутренние дела ряда стран Центральной Азии2. Со своей стороны, и руководство ИРИ поспешило занести Узбекистан в список исламских государств, которые уже в силу преобладающей культурно-религиозной традиции как бы предназначены к тому, чтобы находиться в сфере иранского влияния. В конце концов раздражение, с одной стороны, и разочарование — с другой, лишь усугубили взаимное отчуждение.

Становление двусторонних отношений между Узбекистаном и Ираном совпало по времени с периодом отхода Ирана от прежней активной политики исламской солидарности (отчасти замены ее на политику паниранизма). Впрочем, уже во второй половине 90-х годов эта политика постепенно уступает место стремлению Ирана к преимущественному развитию экономических отношений и к созданию системы региональной безопасности и сотрудничества. Как это виделось в Тегеране, подобная система была призвана обеспечить устойчивую стабильность по всему периметру иранских границ, предотвратить возрождение военно-промышленного потенциала Ирака, а также эффективно противостоять американскому политическому и экономическому присутствию в макрорегионе, в который входят страны Среднего Востока и южные республики бывшего СССР. Но до недавнего времени Иран неизменно обнаруживал внутреннюю противоречивость этой стратегической линии, тем самым лишь подпитывая сохраняющиеся в регионе опасения относительно возобновления политики экспорта исламской революции.

Вскоре, впрочем, выявились как стратегические, так и тактические расхождения между Ираном и Узбекистаном. По известным причинам Иран, с одной стороны, изначально поддерживал тенденции к исламизации и соответственно исламскую оппозицию в Таджикистане, а с другой — шиитскую хазарейскую общину и одновременно таджикское правительство Раббани — Масуда в Афганистане. Узбекистан же, напротив, поддержал антиисламские силы в Таджикистане и одновременно узбекскую общину в обоих государствах. Последующее сближение позиций по таджикскому (в 1995—1996 гг.3) и отчасти афганскому вектору все же не устранило сохраняющееся и поныне глубокое взаимное недоверие.

Среди прочего этому способствует и неизменно декларируемое стремление Узбекистана закрепить за собой в глазах мирового сообщества статус едва ли не главного гаранта (со всеми вытекающими отсюда политическими и финансовыми последствиями) по поддержанию региональной стабильности и противодействию агрессивному исламскому фундаментализму, источник которого, как это озвучивало руководство республики, располагался в Тегеране.

В результате в узбекской внешней политике все отчетливее проявлялся проамериканский крен, что уже окончательно антагонизировало Тегеран, который, в свою очередь, в поисках регионального и международного противовеса США все большую ставку делает на Россию, пытаясь вывести отношения с ней на уровень стратегического партнерства. Узбекистан же, напротив, именно в США пытается найти временный противовес России и интеграционным процессам в СНГ.

Тем не менее в стратегическом плане Узбекистан не намерен даже в угоду американцам отказываться от сотрудничества с Ираном в области транспортных коммуникаций, равно как и от ведения достаточно тонкой игры с иранцами на афганском и таджикском направлениях. С другой стороны, несмотря на то что оснований для прямых обвинений Ирана в каком бы то ни было вмешательстве во внутренние дела Узбекистана, не существует, в Ташкенте ему не доверяют.

При этом позиция Узбекистана отличается известной противоречивостью. Так, тесное российско-иранское сотрудничество, с одной стороны, постоянно вызывает своего рода ревнивую реакцию Ташкента, который настаивает как минимум на необходимости предварительных российско-узбекских консультаций до принятия каких-либо стратегических решений, в частности, по российско-иранским отношениям4. С другой стороны, после закрепления тактической проамериканской ориентации в узбекской внешней политике, постоянным фактором становятся также критические выступления узбекского руководства в отношении неприемлемых для США аспектов российско-иранского сотрудничества. Подобной темой, в частности, неоднократно становилось соглашение о поставке российских ядерных реакторов.

В свою очередь, в условиях до предела натянутых узбекско-иранских и узбекско-туркменских отношений, фактором дополнительного негативного воздействия на состояние и развитие двусторонних отношений между Ташкентом и Тегераном становится ирано-туркменское сближение, выявившееся уже в начале 90-х годов.

* * *

Неоднократно декларировавшаяся взаимная заинтересованность в развитии экономических связей и формальное предпочтение торгово-экономических соглашений5 все же не привели к увеличению крайне незначительного оборота двусторонней торговли. В 90-е годы ее объем стабильно держался на уровне 15—30 млн. долл. Лишь с учетом возросших выплат за транспортно-транзитные услуги, оказываемые Ираном, соответствующие показатели по итогам 1999 года составили около 130 млн. долл. Фактический же объем взаимной торговли в значительной мере обеспечивают прежде всего многочисленные торговцы-челноки, число которых со второй половины 90-х годов держится на уровне 40—50 тыс. человек в год6. Иранский бизнес в Узбекистане представлен 19 совместными предприятиями и несколькими фирмами со стопроцентным иранским капиталом. Среди них особо выделяется "Банк Садират Иран", осуществляющий расчеты по экспортно-импортным операциям.

С точки зрения иранских и узбекских экспертов дальнейшие перспективы торгово-экономического сотрудничества напрямую зависят от взаимодействия в сфере транспортных коммуникаций. Тем не менее, несмотря на то что в 1996—1997 годах были сданы в эксплуатацию иранские линии Мешхед — Серахс — Теджен и Серахс — Бендер-Аббас, нельзя говорить ни о существенном росте товарооборота, ни тем более о значимой переориентации узбекских грузов на южное (трансиранское) направление. А ведь именно на такую переориентацию в свое время серьезно рассчитывали в обеих странах. В среднем за последние три-четыре года общий международный транзит узбекских грузов составлял 13,5—14 млн. т. Они распределялись следующим образом: более 13 млн. т шло по северному казахско-российскому маршруту, от 300 до 500 тыс. т по трассе Ташкент — Алматы — Урумчи, от 100 до 200 тыс. т по транскаспийскому направлению через Туркменистан (Ташкент — Туркменбаши — Баку — Поти) и до 250 тыс. т по линии Ташкент — Теджен — Серахс — Бендер-Аббас. Таким образом, свыше 95% всех международных транзитных грузов Узбекистан направляет по северному маршруту. Принципиально ситуацию не изменит ни планируемый в 2001—2002 годах ввод в действие железнодорожной трассы Андижан — Ош — Кашгар, ни перспективы увеличения объемов перевозок по туркменско-кавказскому и туркменско-иранскому направлениям7.

Однако при определенных условиях двусторонние экономические связи могут получить дополнительный импульс не столько в рамках традиционных планов ЭКО по реализации альтернативных России транспортных проектов, сколько в рамках многостороннего (Россия — Индия — Иран — Центральная Азия — Кавказ) проекта "Север — Юг".

Впрочем, при любом сценарии потребуется время для преодоления уже сложившихся у иранской стороны весьма критических представлений об Узбекистане (отсутствие конвертации, высокий уровень коррупции, отсутствие правовых гарантий для иностранного бизнеса, хроническая необязательность узбекских партнеров). А посему и в настоящее время, и на среднесрочную перспективу Ташкент рассматривается лишь в качестве второстепенного внешнеторгового партнера. Следует также учитывать и ограниченные экономические возможности самого Ирана, которые также требуют строгого выбора приоритетных стран-партнеров в рамках СНГ. К их числу сегодня относятся лишь Россия, Азербайджан и Туркменистан.

* * *

Особое место в двусторонних отношениях принадлежит этноконфессиональному фактору. На территории Ирана нет численно значимой общины этнических узбеков. По данным последней (еще общесоюзной) переписи населения 1989 года, число официально зарегистрированных персов (или ирони) в Узбекистане не превышало 28 тыс. человек. Самая крупная персидская община численностью 19 459 человек была зарегистрирована в Самаркандской области. Вместе с тем материалы полевых исследований автора этих строк показывают, что община ирони в городе Самарканде составляет 100 тыс. человек, а в Бухарской области 70—80 тыс. С учетом Самаркандской области, а также небольших общин в других районах Узбекистана, можно говорить, что в республике проживают 200— 250 тыс. персов8.

Отдельная и достаточно деликатная тема — наличие иранских этнических корней у ряда политических деятелей Узбекистана. Так, выходцем из самаркандских ирони является Исмаил Джурабеков, вторая по политическому влиянию в стране фигура (бывший первый вице-премьер, в настоящее время — государственный советник). Все 90-е годы, в том числе и в силу его этнического происхождения, иранская сторона уделяла ему повышенное внимание, что, надо признать, было далеко не всегда оправданно9.

Самостоятельное значение имеет шиитская самоидентификация узбекских ирони, закрепляющая их обособленный статус. При этом в рамках данной самоидентификации закрепились многочисленные этноконфессиональные предрассудки и обиды. Так, например, персы-шииты жалуются на то, что у них нет возможности полноценно отмечать центральные в шиизме дни поминовения имама Хусейна (или Ашура): они вынуждены делать это лишь в стенах мечетей, им не разрешают проводить траурные шествия по улицам города10. Это на первый взгляд малозначимое обстоятельство следует тем не менее принимать в расчет как потенциально взрывоопасный фактор, который может проявиться при соответствующей внутриполитической дестабилизации в Узбекистане и одновременной активизации внешних исламских (иранских) сил.

Резко возросшая политическая роль мечетей (особенно шиитских) в мировом мусульманском сообществе заставляет учитывать и собственно "мечетский" фактор. Так, в Самарканде из общего числа 13 пятничных мечетей три — шиитские. В Бухаре к шиитским относится одна из 11 городских пятничных мечетей. Во всей Бухарской области их пять. Кроме того, этнические персы возглавляют обе суннитские пятничные мечети Ферганы и одну суннитскую мечеть в Маргилане. Все эти факты пока еще существуют на фоне практически полной политической инертности персов-шиитов Узбекистана. Но не стоит забывать, что ХХ век изобиловал примерами внезапной политической активизации еще недавно пассивных мусульманских общин.

Что касается прямого иранского воздействия, то уже первые робкие попытки Тегерана установить постоянный этнокультурный контакт с персидской общиной Узбекистана были настолько быстро и эффективно пресечены узбекскими властями, что сегодня не приходится говорить не только о влиянии Ирана, но даже и о простой информированности находящегося здесь иранского посольства.

В свое время предполагали, что возможно "эффективное иранское вмешательство" в зоне Ферганской долины. В конце 1991-го — начале 1992 года иранские проповедники действительно предпринимали попытки высадить там свой "десант". Однако эти попытки натолкнулись не только на противодействие узбекских силовых структур, но и на нежелание приверженцев местного ислама перенимать чуждые шиитские стандарты. При всем том, что долинные фундаменталисты (тот же Т. Юлдашев) регулярно контактируют с иранцами и даже получают от них определенную финансовую подпитку, нет оснований говорить о существенном иранском влиянии в Узбекистане и даже в Ферганской долине.

Можно, конечно, согласиться с тем, что не следует переоценивать значимость и долговременность антииранских элементов во внешней политике Узбекистана. Вероятно, необходимо признать, что элементы прагматизма становятся все более значимыми в рамках встречных внешнеполитических курсов. После обмена визитами двух министров иностранных дел (А. Камилова в сентябре 1998 г. и К. Харрази в апреле 1999 г.) стороны подчеркнуто стараются фиксировать близость или совпадение позиций по афганской, антитеррористической и антинаркотической проблематике. Вместе с тем даже видимая нормализация двусторонних отношений происходит достаточно медленными темпами. В одном случае сказывается инерционность антиамериканских (и проамериканских) установок, а в другом — свое значение сохраняет и целая группа раздражителей по исламскому вектору (неоправданно жесткий антиисламский внутриполитический курс Ташкента, с одной стороны, и фактически непрекращающееся взаимодействие Тегерана с узбекскими и таджикскими исламистами — с другой).

Состояние и перспективы узбекско-турецких отношений

По признанию обеих сторон, важная особенность узбекско-турецких отношений в 90-е годы — их весьма нестабильный характер. Как мы уже отмечали, на первом этапе независимости Узбекистана его политическое руководство — и на уровне деклараций, и на уровне реальной стратегии — делало ставку на одновременное использование элементов китайской и турецкой модели развития. Необходимо подчеркнуть, что внедрение элементов турецкой модели, по крайней мере в 1991—1993 годах, до некоторой степени совпало и с политической ориентацией на Анкару. Впрочем, это, прежде всего, подпитывалось большими надеждами на крупномасштабную финансово-экономическую помощь и соответствующие инвестиции, которые должны были поступать как из самой Турции, так и (через нее) из стран Запада. Бесконечные рассуждения и заявления на эту тему западных и турецких политиков первоначально впечатляли, а впоследствии, оказавшись неадекватными, стали еще одним раздражителем Ташкента. Запоздалое осознание этого обстоятельства Анкарой, продолжавшей по инерции заявлять о своей посреднической миссии между Европой и Центральной Азией, послужило дополнительной причиной охлаждения узбекско-турецких отношений в 1993—1995 годах11.

Что касается узбекского руководства, то, по его расчетам, Турция должна была сыграть роль более-менее эффективного политико-экономического противовеса России. Ожидания эти, как известно, не оправдались. Неизменный же менторский тон Анкары, да к тому же на фоне ее недостаточной политической и экономической активности, вызывал постоянно растущее недовольство Ташкента. Давно вызревавшие элементы напряженности проявились уже в 1994 году. Серьезный кризис в двусторонних отношениях во многом обусловлен низкими объемами реальной экономической помощи, непрекращающимися попытками прямой и косвенной вербовки обучающихся в Турции узбекских военнослужащих и, наконец, публичными антикаримовскими выступлениями узбекских оппозиционных сил, в первую очередь лидера партии "Эрк" М. Салиха, прибывшего в Турцию еще в июне 1993 года. В мае 1994 года в Ташкент был отозван обвиненный в связях с М. Салихом узбекский посол У. Абдураззаков. Смягчению напряженности не способствовало и весьма двойственное заявление представителя МИД Турции: "Турция не позволит каких-либо действий, направленных против братского Узбекистана. Вместе с тем, она является правовым государством и те, кто не нарушает турецкие законы, может оставаться на ее территории столько, сколько захочет". Положение отчасти нормализовалось лишь после отъезда М. Салиха из Турции в ФРГ (осень 1994 г.).

Возникшее охлаждение в двусторонних отношениях отчасти удалось преодолеть в ходе июльского (1995 г.) визита в Узбекистан премьер-министра Турции Т. Чиллера. Итоги же майского (1996 г.) визита президента этой страны С. Демиреля позволили некоторым наблюдателям даже говорить о намерениях сторон поднять отношения до уровня стратегического партнерства. В пользу этого прогноза свидетельствовало и подписание беспрецедентного по форме Договора о вечной дружбе и сотрудничестве. Впрочем, уже в июле того же года приход к власти в Турции коалиционного правительства во главе с лидером Исламской партии благоденствия Н. Эрбаканом, вызвал очередное охлаждение в отношениях между Ташкентом и Анкарой. В руководстве Узбекистана, похоже, всерьез восприняли некоторые панисламистские лозунги Эрбакана, усмотрев в них угрозу возможного турецкого вмешательства в столь болезненную для Ташкента внутреннюю исламскую сферу. Следует отметить, что плохо скрываемая подозрительность узбекской стороны не изжита и по сей день, а двусторонние политические отношения постепенно нормализуются исключительно по инициативе Анкары. Наиболее важными событиями в этом плане стали официальный визит И. Каримова в Турцию (ноябрь 1997 г.), ответный приезд премьер-министра Турции М. Йылмаза (апрель 1998 г.), а также участие (29 октября 1998 г.) президента Узбекистана в юбилейных мероприятиях по случаю 75-летия провозглашения Турецкой Республики. Немаловажно, что в ходе этих встреч основное внимание уделялось сотрудничеству в области экономики и культуры. Собственно политическая составляющая двусторонних отношений до недавнего времени либо отсутствовала вовсе, либо отличалась малозначимой декларативностью. Своего рода сигналом к преодолению затянувшегося охлаждения стали две встречи президентов — И. Каримова и А. Сезера — (сентябрь — октябрь 2000 г.)12, на которых речь шла преимущественно о тесном взаимодействии в борьбе против терроризма. Впрочем, демонстративное отсутствие И. Каримова на очередном (седьмом) саммите тюркоязычных стран (26—27 апреля 2001 г.) стало свидетельством недолговечности очередного потепления в двусторонних отношениях.

* * *

Узбекско-турецкие торгово-экономические отношения взяли достаточно быстрый старт в 1992 году. Эксимбанк предоставил Ташкенту кредит на 250 млн. долл. (125 млн. долл. для закупки турецких товаров и столько же под долгосрочные проекты: строительство сахарного завода в Хорезме, завода по производству холодильников в Самарканде, торгового центра в Ташкенте). На то время эта была вторая по величине кредитная линия Эксимбанка тюркским республикам бывшего СССР (280 млн. долл. было выделено Азербайджану). Позиции Узбекистана еще больше укрепились в 1993 году, когда из общей суммы помощи Анкары тюркским республикам в 960 млн. долл. Ташкент получил 595 млн. (62%). По сравнению с 1992 годом товарооборот между двумя странами вырос почти в 3,5 раза и составил 245,5 млн. долл. Существенное сокращение товарооборота в 1994 году (142 млн. долл.) вызвано глубокими политическими разногласиями и неэффективным использованием кредита к концу того же года.

Затем вновь наметилось оживление: в 1995 году товарооборот вырос до 199 млн., в 1996 — до 286 млн., а в 1997 — до 400 млн. Начавшееся в конце 1997 года более чем двухлетнее охлаждение политических отношений между Ташкентом и Анкарой вновь привело к существенному падению товарооборота — до 285 млн. в 1998 году и до 150 млн. долл. в 1999-м. Разумеется, сказался и затяжной экономический кризис, переживаемый обоими государствами.

Следует особо отметить, что в последние годы растет лишь импорт из Турции (сегодня он составляет свыше 85% товарооборота), объем же узбекского экспорта не превышает 40—60 млн. долл. Это прежде всего связано с ежегодным уменьшением сбора хлопка в Узбекистане, который (в виде сырца и хлопковолокна) составляет свыше 90% узбекского экспорта. Судя по всему, очевидная бесперспективность в решении задачи продовольственного и товарного самообеспечения будет и в дальнейшем поддерживать повышенный интерес руководства республики к поставкам дешевых турецких продуктов питания (более 35% импорта из Турции) и товаров народного потребления (около 30%).

Проблемы с конвертацией и общее ухудшение экономической ситуации в Узбекистане, похоже, не подорвали здесь позиции турецкого бизнеса, опору которого составляет пользующаяся благосклонностью властей строительная индустрия. Вновь заручившись личной поддержкой И. Каримова, существенно укрепила свое положение промышленно-финансовая компания "Коч холдинг", которая уже в 1998 году завершила строительство в Самарканде завода по сборке мини-автобусов и мини-грузовиков13.

Несмотря ни на что, обе стороны в целом позитивно оценивают итоги торгово-экономического сотрудничества в 90-е годы. Причем в отличие от других государств "южного пояса" (равно как и западников), в Турции, похоже, по-прежнему рассматривают Узбекистан в качестве приоритетного партнера в Центральной Азии. При этом подчеркивают его особое географическое положение, относительно развитую инфраструктуру и устойчивые возможности для взаимовыгодных связей в сфере традиционных для Турции отраслей промышленности: текстильной и пищевой.

* * *

В первой половине 90-х годов особое место в рамках двусторонних отношений занимали образование и культура. Летом 1992 года в Стамбуле состоялась встреча министров культуры Турции, Казахстана, Кыргызстана, Узбекистана, Азербайджана и самопровозглашенной Турецкой Республики Северного Кипра. Главный вопрос ее повестки дня — формирование единого языкового и культурного пространства. Именно в рамках этой встречи было принято принципиальное решение о выделении стипендий для представителей "тюркских государств" в учебных заведениях Турции, в том числе и военных. В 1992—1993 годах туда выехало около 2 тыс. узбекских студентов, значительная часть которых либо спустя 2—3 месяца вернулась обратно, либо занялась бизнесом; многие прибыли не на полный курс обучения, а лишь по краткосрочным программам обмена. Сказалось и недовольство узбекской стороны невысоким уровнем преподавания, неприязненным отношением к выходцам из Узбекистана и в особенности усилением влияния в их среде узбекской оппозиции и случаями вербовки. Кроме того, до 1995 года практически не производился предварительный отбор студентов. В июле 1995 года по итогам предварительного экзамена было отобрано 148 абитуриентов, в 1996 году это число уменьшилось до 100. Однако после укрепления позиций исламистов в Турции власти Узбекистана незамедлительно заблокировали выезд даже этой небольшой группы. В дальнейшем обмены были фактически свернуты и, несмотря на настойчивость турецкой стороны, не возобновлены до сегодняшнего дня.

Важное направление деятельности Турции в сфере образования — создание и обеспечение работы в Узбекистане турецких, а точнее узбекско-турецких, школ и лицеев. Но в последние годы их число несколько сократилось, что явилось результатом, с одной стороны, некоторого недовольства Ташкента подспудной политизированностью лицеев, а с другой — уменьшением турецкого финансирования этой сферы. Если в начале 1994 года в республике было 27 подобных лицеев, то сегодня функционируют только 22. При этом лишь шесть узбекско-турецких школ (в Ташкенте, Намангане, Андижане, Самарканде, Навои и Карши) — относительно крупные и значимые учебные заведения.

* * *

Не получило особого развития и сотрудничество в военной сфере. С 1992-го по 1994 год в турецких военных училищах прошло обучение 50 курсантов из Узбекистана; еще 20 сотрудников МВД год стажировались в полицейской академии в Анкаре. После 1994 года, по имеющимся сведениям, военнослужащие Узбекистана на обучение и стажировку в Турцию не направлялись.

Кроме того, Анкара неоднократно поднимала вопрос о возможных поставках некоторых (в основном устаревших) видов турецкой бронетанковой техники. Так, в частности, во время майского (1996 г.) визита Сулеймана Демиреля входивший в состав его делегации начальник генерального штаба вооруженных сил Турции в ходе переговоров предложил даже наладить в Узбекистане производство турецких БТРов, чтобы укомплектовать ими формировавшийся Центразбат. Как и во всех предыдущих случаях, турецкие предложения о сотрудничестве в военной области узбекская сторона мягко отклонила. Подобная позиция объясняется даже не столько обозначенными выше политическими причинами (включая и небеспочвенные опасения возможной вербовки), сколько низким качеством турецкой техники, существенно уступающей западным и российским аналогам. Следует признать, что расчеты Турции изначально носили не столько военно-экономический, сколько рекламно-пропагандистский характер, хотя решение даже этой задачи Анкаре дается не без труда. В январе 1998 года она смогла реанимировать межведомственные контакты по линии министерств обороны, подписав с Ташкентом достаточно декларативный план двустороннего военного сотрудничества на текущий год. Впрочем, уже в том же году Узбекистан отказался и от предусмотренного этим планом приобретения турецкой техники (БТРы типа "Кобра"), и, как и ранее, от направления своих офицеров на переподготовку в Турцию. Таким образом, свое присутствие в Узбекистане турецким военным удалось обозначить лишь дважды: взвод турецкой армии участвовал в многонациональных учениях Центразбат-97 и Центразбат-98. В 2000 году стороны подписали Межправительственное соглашение о сотрудничестве в военной и военно-технической областях14. В ходе переговоров по линии МВД и генштаба15 обсуждалась возможность оказания Турцией помощи в борьбе с международным терроризмом, а также подготовки в Турции сил спецназа Узбекистана. Тем не менее есть все основания считать, что и эти соглашения останутся преимущественно на бумаге.

* * *

Итак, подведем некоторые итоги. Во-первых, многообещающий старт узбекско-турецких отношений в 1991—1993 годах уступает место двум периодам охлаждения (в 1994—1995 гг. и в 1996—1997 гг.), которое не вполне преодолено и до сих пор. Как известно, руководство Турции поспешило занести Узбекистан в список тюркоязычных государств, которые уже в силу преобладающей этнокультурной и религиозной традиции как бы предназначены к тому, чтобы находиться в сфере турецкого влияния. Подобная установка не позволила сразу увидеть временный и условный характер протурецкой ориентации Узбекистана, равно как и предотвратить весьма серьезный всплеск раздражения Ташкента. Лишь к настоящему времени в позициях обеих сторон начинают превалировать более прагматические подходы.

Во-вторых, двусторонние узбекско-турецкие отношения в первой половине 90-х годов отличались достаточно сбалансированным соотношением их экономической, культурной и политической составляющей. Но со временем собственно политические контакты во многом потеряли и былую доверительность, и прежнюю эффективность. Существенно сократились связи в гуманитарной сфере, на передний план выходят торгово-экономические отношения.

В-третьих, можно констатировать, что в 90-е годы Турция остается для Узбекистана одним из основных торговых партнеров. Что касается Анкары, то говорить об экономической приоритетности узбекского направления, разумеется, не приходится. Скорее речь идет о заинтересованности руководства Турции на долгосрочную перспективу сохранить за собой центральноазиатский экономический плацдарм в целом, что представляется затруднительным без необходимых позиций в Узбекистане.

В-четвертых, обращает на себя внимание и следующее обстоятельство. Если в 1992—1994 годах именно Узбекистан всячески добивался благосклонности Турции, руководство которой время от времени позволяло себе жесткие интонации в отношении Ташкента, то в последующем ситуация меняется едва ли не на противоположную. Уже Анкара пытается (как в 1996 г.) подыгрывать антироссийским и антиинтеграционным настроениям узбекского руководства, поддерживать его региональные амбиции или международные инициативы (типа введения эмбарго на поставки оружия в Афганистан). Думается, что подобную корректировку турецкой позиции по большей части можно объяснить запоздалым осознанием ограниченности собственных экономических и политических ресурсов. Сегодня бросается в глаза едва ли не подчеркнутая пассивность Ташкента, и Анкаре приходится постоянно и настойчиво уговаривать его продолжить регулярные двусторонние контакты.

И, наконец, в-пятых, можно в какой-то степени говорить и о корреляции первоначальных региональных стратегий двух государств, то есть о стратегии центральноазиатского лидерства — в случае с Узбекистаном и лидерства в тюркском мире — в случае с Турцией. Анкара все более явно демонстрирует свою готовность поддерживать региональные амбиции Ташкента в обмен на смягчение его позиции по общетюркским делам. Узбекское же руководство в настоящее время ищет для Турции новое место в сложном многостороннем балансе сил между Россией, США, Индией, Китаем и мусульманскими странами "южного пояса".


1 Используемый в данной статье термин — страны "южного пояса" — подразумевает совокупность государств Ближнего и Среднего Востока, Южной Азии, а частично также и Дальнего Востока (Синьцзян-Уйгурский автономный район Китая).

2 Думается, что во многом здесь сказались отчасти искренние, отчасти демонстративные опасения фундаменталистского влияния извне, замешанные одновременно и на существующем у всех посткоммунистических элит Центральной Азии комплексе собственной "мусульманской неполноценности".

3 Речь идет о периоде установления Ташкентом достаточно активных контактов с Объединенной таджикской оппозицией. Организацией соответствующих встреч занималось посольство РУ в Тегеране, что, разумеется, было бы немыслимо без самой тесной координации с руководством Ирана.

4 Как пример, можно вспомнить крайне резкую реакцию И. Каримова во время январской 1996 года встречи с Б. Ельциным (в рамках совещания глав стран СНГ) на интервью российского посла в Тегеране, которое в газете "Эттелаат" было подано под заголовком "Стратегическое партнерство".

5 В этом плане показательно, что торгово-экономические соглашения составляют 17 из 19 ныне действующих двусторонних узбекско-иранских документов.

6 Если учитывать при этом, что один подобный торговец приобретает в среднем иранских товаров на 2 000 долл., мы получаем общую цифру в 80—90 млн. долл.

7 Технические параметры железнодорожной трассы Ташкент — Теджен — Серахс — Бендер-Аббас позволяют теоретически перевозить до 3 млн. т грузов в год; по самым оптимистическим прогнозам, до 7 млн. т в год. Последнее, однако, маловероятно, по крайней мере в ближайшие 3—5 лет, как по экономическим, так и по политическим причинам.

8 Расхождение с официальной статистикой обусловлено многолетней традицией добровольно-принудительной ассимиляции (и соответствующей регистрации) персидских, таджикских и ряда других общин Узбекистана.

9 В этом плане скорее показателен пример самого И. Каримова, чье таджикское (по материнской линии) происхождение нисколько не мешает ему предельно жестко относиться к соседнему Таджикистану.

10 Данное обстоятельство в значительной степени связано с событиями 1916 года, когда подобное шествие в Бухаре привело к кровавым столкновениям между шиитами и суннитами.

11 Стремление Турции играть роль своеобразного моста между европейским сообществом и тюркскими государствами СНГ и в политическом, и в эмоциональном плане вызывало и вызывает устойчивое неприятие по крайней мере со стороны Узбекистана. В этом плане весьма показателен исключительно резкий ответ И. Каримова на вопрос, заданный ему в феврале 1996 г. турецким корреспондентом в Давосе, о перспективах создания в республике совместных предприятий с турецким и европейским участием: "Если я правильно понял, Узбекистан должен строить отношения с Европой через Турцию; мы обойдемся без посредников".

12 В сентябре 2000 г. И. Каримов и А. Сезер встречались в Нью-Йорке в рамках "саммита тысячелетия", а 16—17 октября 2000 года состоялся официальный визит А. Сезера в Узбекистан.

13 Первые автомобили сошли с конвейера в апреле 1999 года. Выход на проектную мощность (3 тыс. мини-автомобилей и 1 тыс. мини-грузовиков) планируется не ранее 2003 года; к тому времени импорт из Турции запчастей должен быть снижен с 80% до 30%.

14 Было подписано в рамках официального визита в Узбекистан президента Турции А. Сезера (16—17 октября 2000 года).

15 Рабочий визит соответствующей турецкой делегации состоялся 17—20 октября 2000 года.


SCImago Journal & Country Rank
build_links(); ?>
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL